Цена жизни

–Пора, – говорит Тигрис. Попрощавшись с Питом, я целую Тигрис в щеку, застегиваю зеленый плащ с капюшоном, натягиваю на лицо шарф и выхожу на мороз, беря под руку Финника. Так, ему легче будет на меня опереться, если, вдруг, станет хуже. Колючие снежинки кусают меня за щеки. Заря безуспешно пытается пробиться сквозь мрак. В темноте можно разглядеть только тех, кто совсем рядом. Это прекрасно, но беда в том, что я не вижу Китнисс и Гейла. Опустив голову, мы с Финником ковыляем вместе с беженцами. Вокруг плач, стоны, затрудненное дыхание — а где-то неподалеку слышна стрельба. –Папа, куда мы идем? – спрашивает девочка, дрожащая от холода. –В президентский дворец, там нам дадут новое жилье, – отвечает мужчина, беря дочку на руки и прикрывая своим шарфом, чтобы ей не было так зябко. Мы выходим на одну из главных улиц города. –Держись правой стороны! – командует кто-то. В толпе стоят миротворцы, управляющие потоком людей. Из-за стеклянных витрин на нас глядят испуганные лица; магазины уже битком набиты беженцами. Если так пойдет и дальше, то уже к полудню у Тигрис появятся новые гости. Похоже, мы оказали услугу не только ей, уйдя оттуда. Снегопад усиливается, но солнце светит ярче, и поэтому видимость улучшилась. Я замечаю Китнисс и Гейла, они бредут в толпе в тридцати метрах от нас. Я оборачиваюсь и пытаюсь найти Пита. Его я не вижу, однако замечаю мальчика в голубом пальто, который с любопытством разглядывает нас. Я замедляю шаг, чтобы пропустить его вперед. –Тот мальчик слишком подозрительно на нас смотрит, – говорю я в полголоса Финнику. –Боюсь, что он нас узнал... Грохочут выстрелы, и несколько людей рядом со мной валятся на землю. Вопли сливаются с треском второй очереди, которая срезает группу людей позади нас. Мы с Одэйром падаем на мостовую, и я слышу как он тяжело вздыхает. Я сразу понимаю, что каждое резкое движение дается ему через боль. Нам приходится проползти десять метров и спрятаться за стеллажом с сапогами, выставленным перед обувным магазином. –Кто стреляет? Ты его видишь? – спрашивает Финник, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь из-за рядов украшенной перьями обуви. Через щель между лиловыми и светло-зелеными кожаными сапогами видна только улица, заваленная телами. Мальчик, наблюдавший за нами, стоит на коленях рядом с лежащим неподвижно мужчиной, рыдает и пытается его разбудить. Вдруг голубое пальто становится красным, и мальчик падает: еще одна очередь попала ему в грудь. Я смотрю на крошечное тельце и на мгновение теряю дар речи. Финник толкает меня локтем. –Мерседес? –Они над нами, на крыше, – отвечаю я. Снова раздаются выстрелы, и на заснеженную мостовую падают люди в белой форме. –Пытаются уничтожать миротворцев, но с меткостью у них не очень. Наверно, это повстанцы. От мысли, что мы добрались до повстанцев, мне становится легче. Где повстанцы, там помощь. А помощь нам нужна, особенно помощь врачей. Но несмотря на это, из головы до сих пор не идет голубое пальто мальчика, точнее красное.  –Если начнем стрелять, нам конец. Весь мир поймет, что это мы, – говорит Финник. Он прав. У Финника нет оружия, его трезубец остался в туннели вместе с переродками. А у меня только мои ножи. Но выпустить хоть один нож — значит, известить обе стороны о том, что мы здесь.  –Мы должны подобраться к Китнисс! – яростно выпаливаю я.  Да, нам нужен врач, но мы с Финником должны до конца защищать Эвердин. Мы оба это понимаем. То обещание, которое мы дали еще перед 75-ми Играми, живо в нас. Это именно то, что мы должны сделать. –Тогда пошли, пока эти ребята не взорвали весь квартал, – говорит Одэйр.  По его лицу я понимаю, что ему больно, но он держится. Не представляю какая должна быть сила воли, чтобы при таком ранение, несмотря ни на что идти вперед и не оглядываться.  Мы продолжаем путь, держась вдоль стен. Только вот стены — это, в основном, витрины, за которыми видны прижатые к ним потные ладони и изумленные лица. Я поднимаю шарф повыше, и мы бежим от одного магазина к другому. За стеллажом с фотографиями Сноу в рамках мы обнаруживаем раненого миротворца, прислонившегося к кирпичной стене. Он просит о помощи. Финник бьет его коленом по голове, а я забираю у него оружие. На перекрестке я убиваю второго миротворца, так что теперь у нас есть огнестрельное автоматы. –Так кто мы теперь? – спрашиваю я. –Отчаявшиеся жители Капитолия, – отвечает Одэйр. –Миротворцы решат, что мы на их стороне, а повстанцы, надеюсь, найдут себе более интересные цели. Я не уверена в правильности такого решения, но когда мы добираемся до следующего квартала, кто мы — и кто все остальные, — уже не важно. На лица никто не смотрит. Да, повстанцы здесь, это точно — они выбегают на улицу, прячутся в подъездах и за машинами, стреляют, выкрикивают команды хриплыми голосами. Повстанцы готовятся встретить армию миротворцев, которая уже идет сюда. Беженцы — безоружные, сбитые с толку, раненые — оказались меж двух огней. Впереди активируется капсула, выпуская поток пара, который варит заживо всех, кто попал в его облако. Жертвы выглядят неестественно розовыми. Затем начинается полный хаос. Остатки пара смешиваются со снегом, все окутывает густой туман; я вижу не дальше ствола своего оружия. Миротворцы, повстанцы, мирные жители — кто их разберет? Каждый, кто движется, — цель. Люди стреляют почти машинально, и я не исключение. Сердце колотится в груди, в крови горит адреналин, и вокруг враги — все, кроме Финника, моего напарника, человека, который всегда меня прикроет и будет рядом даже сейчас, несмотря на свое ранение. Мы можем только идти вперед, убивая всех, кто оказался на нашем пути. Везде кричат люди, везде раненые и мертвые. Мы добираемся до перекрестка, и тут квартал впереди озаряет яркая фиолетовая вспышка. Даем задний ход, укрываемся за лестницей и закрываем глаза. С людьми, которых осветила эта вспышка, что-то происходит. Их что-то атакует... но что — звук, волна, лазер? Люди роняют оружие, закрывают лицо руками; из глаз, ушей, ртов и носов течет кровь. За минуту все умирают, и свет гаснет. Сжав зубы, я бросаюсь вперед, перепрыгиваю через трупы, едва сохраняю равновесие, наступая на скользкие внутренности. Меня ослепляет поземка, однако даже завывания ветра не могут заглушить все усиливающийся топот сапог. –Ложись! – шепчу я Финнику. Мы падаем на мостовую. Мое лицо оказывается в луже еще теплой крови, но я притворяюсь мертвой и не двигаюсь, пока по нам проходят сапоги. Кое-кто обходит трупы, другие наступают мне на руки и на спину, случайно бьют ногами по голове, проходя мимо. Когда звук шагов стихает, я открываю глаза и смотрю на Финника. После такого ему стало еще хуже, его бледное лицо меня пугает. На секунду я смотрю на его руку.  –Все хорошо, Мечи. Все нормально, – пытается успокоить меня Одэйр, но мне становится не по себе.  –Надо было идти к повстанцам, а не прикрывать Китнисс, – шепчу я ему дрожащим голосом.  –Нет, – обрывает меня Финник. –Мы должны до конца ее прикрывать. Ты это знаешь… со мной ничего не будет. Я буду жить, – от этих слов в моем сердце что-то внутри трогается и из глаз начинают идти слезы. –Как и ты, – заканчивает мой друг. –А теперь вставай, надо идти.  На следующем перекрестке мы снова натыкаемся на перепуганных беженцев, хотя солдат здесь уже меньше. Как только я думаю, что нам повезло, раздается треск — усиленный в тысячу раз звук яйца, разбиваемого о край миски. Мы останавливаемся, ищем глазами капсулу. Ничего. Внезапно я ощущаю ступнями, что улица едва заметно наклонилась. –Беги! – кричит мне Финник. На объяснения нет времени, но скоро принцип работы капсулы становится ясен. В центре квартала появляется дыра; две половины мостовой отгибаются вниз, словно клапаны, и люди падают в образовавшееся отверстие. Я не могу решить — то ли бежать к следующему перекрестку, то ли попытаться проникнуть в одно из зданий. В результате двигаюсь не параллельно улице, а под небольшим углом, и пока «клапаны» продолжают опускаться, моим ногам все труднее находить опору на скользких плитах мостовой. Это похоже на бег по ледяной горе, которая с каждым шагом становится все круче. До обеих целей — перекрестка и зданий — остается несколько метров, и внезапно «клапан» уходит из-под ног. Я прыгаю в направлении перекрестка и, вцепившись в край мостовой, понимаю, что «клапаны» полностью опустились. Ноги болтаются в воздухе, и поставить их не на что. Снизу поднимается волна смрада, какую могла бы издавать гора трупов в летнюю жару. На дне, метрах в пятидесяти, возникают черные фигуры, заставляющие умолкнуть тех, кто выжил после падения. Из моей глотки вырывается сдавленный вопль. Мне никто не поможет. Финник ранен. Он точно меня не вытащит. Тем более, что я даже не могу понять, где он. Поэтому действовать придется самой. Пальцы скользят по ледяной поверхности. К счастью, до угла капсулы всего метра два. Медленно двигаюсь вдоль края, пытаясь не слушать ужасные вопли внизу. Когда ладони обхватывают угол капсулы, я заношу правую ногу, упираюсь ею во что-то и осторожно выбираюсь на поверхность. Выползаю на улицу и хватаюсь за фонарный столб, хотя поверхность здесь и так абсолютно ровная. Меня бьет дрожь, дышать тяжело. –Финник? – я всматриваюсь в яму, уже не беспокоясь о том, что меня узнают. –Финник? –Сюда! Я изумленно смотрю налево. «Клапан» поднял все к самому основанию здания, и теперь десяток людей держится за все, что смогли найти, — за ручки, дверные молотки, почтовые ящики. Финник, через три двери от меня, вцепился в железную декоративную решетку и колотит ногами в дверь. Теперь его рука ничем не прикрыта, и заметно как из нее течет кровь, а сама она бордово-черная. Удивительно, как он еще может ей шевелить. Дверь не открывается, на стук никто не открывает.  –В укрытие!  Я поднимаю оружие. Одэйр отворачивается, а я стреляю по замку до тех пор, пока дверь не улетает внутрь дома. На секунду у меня возникает эйфория от того, что я снова спасла Финника, и тут его хватают руки в белых перчатках. Я уже хочу потянуться за оружием, как мой рот закрывают рукой, а руки заводят за спиной. Пытаюсь выбраться, но получается это плохо. Тот, кто держит, намного меня сильнее. Они, миротворцы, тащат меня и раненного Финника на второй этаж.  И тут перед глазами проносится все: дом; рыбалка с папой; мамины руки в моих волосах; прогулка с братом; спящая сестра на моих коленях; бескрайний океан; Финник с Энни, сидящие на берегу в обнимку; улыбающийся Уилл и счастливая Я… Но тут все меняется. Я вспоминаю про Морник. Капсулу, которая лежит в моем нагрудном кармане, но вдруг меня отпускают. Я тянусь к своему оружию, хочу уже выстрелить в миротворцев, но… –Зак?! – кричу. –Я тебя чуть не убила.  –Ахах. Ты бы видела свое лицо, – ухмыляется мой соотечественник. –Это не смешно.  –Мечи?! – слышу Финника. –Мечи, все плывет… Одэйру становится плохо. Повстанцы, держащие его, разводят руку. Думают, что это они с ним что-то сделали.  –Мы были аккуратны, –оправдываются солдаты, я бросаюсь к Финнику, снимаю с него верхнюю одежду.  –Его руку раздробили переродки. Нам срочно нужны врачи. По близости нет никого, кто мог бы нам помочь?! – спрашиваю у Зака.  –Скоро должна прибыть часть медиков из госпитали, чтобы оказать первую помощь беженцам и солдатам… Я могу сообщить, чтобы сюда отправили пару тройку врачей вместе с необходимыми медикаментами, – тут он берет рацию и сообщает кому-то наши координаты, чтобы в ближайшее время к нам направили бригаду специалистов. В доме мы находим графин с водой, я промываю рану, даю запить Финнику обезболивающее, но его сразу рвет. Он бледен, находится то ли в бреду, то ли во сне. Повстанцы уложили его на невысокий стол; осталось ждать врачей. –Что вы вообще тут делаете? – спрашиваю я Зака; все остальные ушли вниз, чтобы выполнять приказ — отстреливаться и не подпускать миротворцев.  –Мерседес, скоро все закончится. Повстанцы уже почти оккупировали дворец Сноу. Мы взяли несколько домов в Капитолии, чтобы производить атаку. Костюмы миротворцев помогают скрываться… Повстанцы вот-вот должны массово ворваться в город, – сообщает Зак, переговорив с кем-то по рации. –Помощь скоро будет! – кивает он, указывая на Финника.  –Спасибо… И тут происходит взрыв, мощный и яростный. Зак подходит к окну, из которого виден дворец Сноу, и сразу отшатывается.  –Прямо над баррикадой планолет с эмблемой Капитолия сбросил десятки серебряных парашютов на детей. Это бомбы, Мечи! – от одних этих слов по всему телу проносятся мурашки.  Я подхожу к окну. Вижу, что толпа воет. Снег залит кровью, повсюду части детских тел. Многие дети погибли мгновенно, другие корчатся на земле. Кое-кто из них ковыляет, уставившись на парашюты в своих руках, словно внутри все-таки находится нечто ценное. Миротворцы разбирают баррикады, прокладывая путь к детям, — судя по всему, солдаты сами не ожидали того, что произошло. В брешь устремляется еще одна группа людей в белой форме, но это не миротворцы — это врачи, врачи повстанцев. Их форму ни с чем не спутаешь. Медики с аптечками в руках бросаются к детям.  Я не слышу, как на второй этаж поднимается толпа врачей. Я не слышу, как они прямо там на столе начинают нависать над Финником. Не слышу, что они говорят и делают. Не слышу, яростные крики Одэйра.  Смотрю только на детей, а руки начинаются трястись, к глазам подходят слезы и тут я вспоминаю идею Гейла и Бити о приманке, колибри и внезапном ударе. И в это мгновение взрываются остальные парашютики. Я не верю своим глазам, начинаю рыдать, смотря на все это. Все тело треснется, оседаю на пол, а глаза сразу закрываются…  В невероятно белой больнице Капитолия надо мной колдуют врачи — уговаривают клетки стать частью меня, крутят и растягивают руки-ноги, чтобы они встали точно на место, колдуют над шрамами. Все наперебой говорят, как мне повезло: глаза целы, лицо почти не пострадало. Я буду как новенькая. Когда моя нежная кожа загрубела настолько, что может выдержать давление простыней, ко мне пускают посетителей. Морфлинг открывает двери всем — и живым, и мертвым. Хмурый, желтолицый Хеймитч, Алекс, держащий меня за руку, Шерон, шепчущий, что я сильная и со всем справлюсь. Мама, которая расчесывает мои волосы, а Финник говорит ей, что со мной все скоро будет хорошо. Они смешались. Все они стали одним целом. Мной!  Я думала, что цена жизни измеряется в том, какую пользу человек принес в мир. Как же я ошибалась! Жизнь равняется количеству людей, которые нас коснулись, которые вложились в нас частичку себя, сформировали. Ценность жизни — отражение других в нас. Поэтому мы должны жить и помнить каждого, кто встречался на нашем пути.  Проснувшись однажды, я узнаю, что вечно жить в стране грез мне не позволят. Я должна есть ртом. Разрабатывать мышцы. Ходить в туалет. Лишь краткие визиты доктора Аврелия — главного врача — приносят мне хоть какие-то вести. Финник жив, но ему пришлось ампутировать несколько пальцев на руке. Остальное удалось спасти, к большому удивлению врачей. Он, как и я, проходит восстановление.  О войне: Капитолий пал в тот же день, когда с неба слетели парашюты, Панемом правит президент Койн, повстанцы уничтожают последние очаги сопротивления. О президенте Сноу: он в плену, его ждет суд и почти наверняка — казнь. О моем отряде: Крессиду с Поллуксом отправили в Дистрикты снимать репортаж о разрушениях, вызванных войной. Китнисс получила много ожогов от взрыва парашютов и сейчас находится в ожоговом отделении, как и Пит! Он все-таки добрался до Круглой площади. Гейл, который получил две пули при попытке к бегству, восстанавливается. Зак сейчас руководит операцией по восстановление Дистрикта-8. Он сражался до последнего, вся его команда погибла, но он остался жив с минимальными ранениями. Шерон вместе с семьей вернулись в Капитолий, пару раз он меня навещал.  В конце концов меня выписывают из больницы и поселяют в одной из комнат президентского дворца. В больнице я провела около недели, травм по сравнению с остальными у меня немного, а президент Койн никакой работы мне не дает. Несколько раз я навещаю в больнице Финника, Китнисс и Пита. Энни все время находит с Одэйром, ее прописали мне в няньки. Сначала я думала, что это она будет мне все время напоминать про еду, лекарства, который выписал врач. А в итоге, это я слежу, чтобы она ела, поменьше беспокоилась и побольше отдыхала.  Но это занимает лишь небольшую часть моего времени. А в остальном: гуляю без разрешения по дворцу, захожу в спальни, кабинеты, залы, ванные комнаты, ищу укромные местечки. Шкаф, полный мехов. Шкафчик в библиотеке. Давно забытая ванна в комнате, забитой старой мебелью. В моих тайниках темно, так что найти меня здесь невозможно. Я сворачиваюсь клубочком, сжимаюсь, пытаюсь совсем исчезнуть… Но прихожу в себя. Снова и снова встаю. Понимаю, что это не выход и все мои близкие рядом (не считая семьи). Финник, Энни, Шерон с семьей.  Вскоре я узнаю, что все остальные Победители были убиты, стерты с лица земли. Сноу провел так называемую «чистку Победителей». Всех лиц, которые могли хоть как-то повлиять на Восстание и людей, он решил уничтожить. Мэгз. Лайбри. Рон. Все. Теория – куратор нашего Дистрикта – была осуждена за помощь мятежникам, т. е. всех нас. В том числе и меня. Ее казнили. Сноу решил уничтожить всех, кто хоть как-то был связан с Победителями, Сойкой и Восстанием. Я до сих пор не могу справится этой мыслью. Осознать ее. Столько людей пали от его рук, что аж внутри все замирает. Чем больше близких мне людей отнимают, тем опустошеннее я становлюсь.  –О чем задумалась?  Вырывает меня из забытья Шерон. Я и забыла, как оказалась на подоконнике, в одном из залов дворца. Сижу и смотрю в окно, как медленно падают хлопья снега. Все как будто замирает. И не осталось никого, кроме меня. Я нервно перебираю в руках серебряное украшение, пытаюсь при этом держать в себя в руках. –Выглядишь неплохо.  –Что? Удивился почему я не сошла с ума?  –Я рад, что ты держишься… Слышал, что Финник уже приходит в себя. Питу лучше, как и Китнисс. Скоро все образуется. –Все мертвы, Шерон… Он всех убил, – нервно отвечаю и мысленно считаю от 1 до 10.  –Не всех, Мечи. Ты жива. Финник жив. Мы все живы, – медленно говорит мой друг. –Пусть сейчас кажется, что жизнь остановилась, но это временно. Просто помни, что любой черный этап пройдет. Из моих глаз начинают идти слезы, а я пытаюсь себя сразу успокоить. А Шерон подходит и обнимает меня. Уткнувшись в его плечо, просидела так не меньше двух часов.  –Каждый раз хочется просто забыться, – подаю голос. –Кошмары никуда не уйдут. Мои руки всегда будут по локоть в крови. Я не хотела себе такой жизни.  –А какую жизнь ты себе хотела? – задает мне вопрос Шерон, на который не могу ответить. Изначально я не собиралась возвращаться с первой Арены и со Второй, а тем более не думала, что переживу Восстание. Я никогда не представляла себе свое будущее, что я выйду замуж, заведу детей. Эта мысль казалась мне абсурдной и невозможной.  –Не знаю, – лишь отвечаю я, сжимая сережку в руке. –Никогда об этом не задумывалась… Ее мне подарил Уилл. Единственная вещь, хранящая воспоминания о моем доме.  –Похожую тебе подарила мама. Помню ее еще с первых Игр. Вещи для нас могут много значить, поэтому я хотел быть стилистом. Мечтал создавать то, что потом было бы дорого людям, хранило бы память. –Ты именно это и делаешь, и будешь делать. Что с твоим магазином?  –Внутри полностью разрушен, как и квартира. Заметно, что нас искали, – от этого меня передергивает. Даже страшно представить, что было, если бы Шерон с семьей не улетели в Тринадцатый. –Но я даже рад этому, – спешит успокоить меня друг, –Хочу начать все заново. С чистого листа. То, что будет не зависеть от моды и вкуса Капитолия. То, что будет приносить радость мне, моей семье и покупателям.  –Я думаю, что это отличная идея. Мы еще так, на подоконнике, просидели не меньше часа, пока нас не нашел мой лечащий врач. Доктор Аврелий узнал, по сообщению поваров, что к обеду я так и не притронулась и лекарства не выпила. Их мне приносят несколько раз в день прямо в комнату на подносе, а потом уносят через час. В итоге, мне все же приходится вернуться в свои апартаменты, которые с каждым дней мне все ненависнее и ненависнее.  Через примерно полнедели выписали Финника. Ему еще придется перенести несколько операций на руку, но врачи его пока отпускают. До его выписки я заходила в нему, когда он спал, поэтому за это время мы так не смогли нормально с ним поговорить, но не в этот раз.  Не знаю почему, но все тело дрожало, а в животе стоял ком от мысли, что я его увижу. Живого. Но когда это произошло, вся тревожность куда-то испарилась, ведь первое, что я увидела — улыбка Одэйра.  –Мечи, – лишь сказал он, подошел и обнял. На душе сразу стал тепло. У него и у меня пошли слезы. А с лица не сходили улыбки.  –Я так рада, что ты жив, – говорю я. –Так боялась потерять еще и тебя, – Финник разжимает объятия, вытирает с моего лица слезы, хотя сам не успокаивается.  –Я так благодарен тебе. Если бы не ты.., – он замолкает. Мы оба знает, что было бы в том случае. –Теперь готовься меня терпеть всю оставшуюся жизнь. Ведь покоя я тебе не дам. Видимо ты поэтому и спасла меня, чтоб я тебе жизнь портил, – шутит Одэйр и одаривает меня своей фирменной улыбкой.  –Хах, очень смешно. А ты готовься терпеть мой ужасный характер и длинный язык. Покой будет лишь сниться, – но он лишь улыбается.  Весь вечер мы провели за разговором. Я ему рассказывала о том, что случилось с другими Победителями Дистрикта. О Теории, о Заке. К рассказу об окончании войны к нам даже присоединился Хеймитч, который к всеобщему удивлению находился даже в трезвом состоянии. Он сообщил о состоянии Китнисс, которую вчера выписали, однако находится она все же в полу адекватном состоянии из-за смерти сестры — Прим. От одного рассказа Эбернети по телу пробегают мурашки. Могу представь какого сейчас Китнисс, сама испытала на себе это. Испытываю до сих пор… Питу же становится лучше. От охмора он излечивается, работает с психологом. И скорее всего скоро все шрамы затянуться и ему станет легче, хотя точно знаю, рубцы останутся навсегда.   Сидели до самой ночи, даже уснули в одной комнате. Кто-то на диване, кто-то в кресле, кто-то на кровати, кто-то на полу. Подходил назначенный срок, хотя сколько часов и минут прошло, я сказать не могу. Президента Сноу судили, признали виновным и приговорили к смертной казни. Об этом мне сказал Хеймитч, об этом в коридорах болтают охранники. Уже через пару дней состоится казнь. Сама Китнисс совершит правосудие.   Ее я не видела до сих пор со дня взятия Капитолия, кроме случаев, когда я навещала ее в больнице. Зато с Финником вижусь каждый день. Когда-то заглядывает ко мне с самого утра он, когда-то — я.  Он понимает, как не выносимо мне быть одной, поэтому и находится рядом, чтобы я не впала в апатию, не сделала глупость, не наложила на себя руки. Но пока месть не состоится на моих глазах, я не посмею сделать с собой что-то. Ради моих любимых, который поплатились жизнью из-за этого Тирана. В конце дня, после долгого сидения в кресле у окна за раскрашенной ширмой, я выхожу из комнаты и поворачиваю не направо, как обычно, а налево, забредаю в незнакомую часть дворца и немедленно понимаю, что заблудилась. Спросить дорогу не у кого, но мне это нравится. Жаль, что я не зашла сюда раньше. Здесь так тихо: толстые ковры и тяжелые гобелены поглощают звуки. Свет мягкий. Приглушенные цвета. Вокруг все спокойно — и вдруг я чувствую аромат роз. Я ныряю за какую-то занавеску и жду появления переродков: от потрясения нет даже сил бежать. Наконец становится ясно, что они не придут. Так откуда взялся этот запах? Что это — настоящие розы? Может, рядом сад, в котором растут злые создания? Я крадусь по коридору; запах становится невыносимым. Он не такой сильный, как у переродков, но более отчетливый — ведь к нему не примешивается запах взрывчатки и вонь отбросов. Повернув за угол, я натыкаюсь на двух изумленных охранников. Нет, конечно, это не миротворцы — миротворцев больше нет, — однако и не подтянутые солдаты Тринадцатого дистрикта в серой форме. Эти двое — мужчина и женщина — одеты в какие-то лохмотья. Настоящие повстанцы. Худые, в бинтах, они охраняют дверь, за которой находятся розы. Я пытаюсь пройти. Они скрещивают передо мной автоматы. –Мисс, Вам туда нельзя, – говорит мужчина. –Солдат, – поправляет женщина. –Солдат Родриг, вход запрещен. Приказ президента. Я терпеливо жду, когда они опустят оружие и поймут — без слов, — что за дверью находится то, что мне нужно. Просто роза. Хотя бы один бутон. Чтобы я могла вставить цветок в петлицу Сноу, прежде чем его застрелять. Охранники явно нервничают. Они уже собираются звонить Койн, Финнику или Шерону. Кому именно, так и не понятно. Но вдруг мужской голос у меня за спиной произносит: –Пропустите ее. Я поворачиваю голову и ловлю понимающий взгляд Хеймитча. Смотрю на него и вижу отражение себя. Раньше я даже не задумывалась о том, как мы с ним похожи, пока он не поведал историю своей жизни. Оба — сломленные Победители, который лишились всего из-за него. Из-за ядовитой змеи. Прошло столько лет, а Эбернети так и не научился жить с той болью. Из-за этого, смотря на него, мне становится невыносимо. Одна мысль о том, что вся моя жизнь будет такой, вызывает жалость к самой себе. «Ты сильнее меня», – сказал мне Хеймитч пару дней назад. Однако его слова ничего не стоят по сравнению с тем, что я чувствую.  –Под мою ответственность. Она имеет полное право увидеть это, – добавляет Эбернети, и солдаты слушаются.  Пройдя по короткому коридору, я распахиваю стеклянные двери и захожу внутрь. Здесь аромат роз настолько мощный, что обоняние притупляется, и он уже делается терпимым. Прохладный влажный воздух ласкает разгоряченную кожу. А розы великолепны — целые ряды роскошных красных, оранжевых и даже голубых бутонов. Я хожу между рядами аккуратно подстриженных кустов, смотрю, но не трогаю — то, насколько опасны эти красавицы, я выучила на горьком опыте. Я медленно касаюсь, только начинающего раскрываться, красного бутона, а по телу сразу проходит дрожь. Натянув рукав на левую ладонь, чтобы не уколоться, беру садовые ножницы и подношу их к розе. –Красивая, – внезапно говорит Сноу. У меня дергается рука, и я ранюсь о шип розы, по руке бежат капельки крови. –Красные очень хороши, но мне больше нравятся белые — цвет совершенства. Я все еще не вижу Сноу. Голос доносится от соседней клумбы, на которой растут белые розы. Медленно захожу за угол: Сноу сидит на табурете, прислонившись к стене. Как всегда, он ухожен и безупречно одет, однако отягощен наручниками, кандалами и устройствами слежения. В руке у него платок, на котором видны свежие пятна крови, но даже сейчас, когда он в таком состоянии, его холодные змеиные глаза ярко сверкают. –Я и не думал вас увидеть, мисс Родриг, однако очень рад, что вы забрели в мои покои.  Его покои. Я пробралась в его дом. Эта теплица — одна из его комнат, возможно любимая; кто знает, может, в лучшие времена он лично ухаживал за цветами. Теперь это часть его тюрьмы; вот почему охранники меня остановили.  Я полагала, что его посадят в самое глубокое подземелье Капитолия, а не позволят наслаждаться роскошью. Однако Койн оставила его здесь — видимо, для того, чтобы создать прецедент. Тогда, если влияние утратит она сама, все будут знать, что президенты — даже самые отвратительные — заслуживают особого обращения. В конце концов, кто знает, когда она лишится власти? –Нам столько нужно обсудить! Впрочем, мне кажется, Ваш визит будет кратким, – Сноу кашляет, и платок, который он прижимает к губам, становится еще более красным. –Рад, что с вами все хорошо.  –Очень смешно слышать от Вас это. Вы ведь уничтожили все, что я любила. Семью, Лайбри, Мэгз. Никого не пожалели.  –Почему? Пожалел. Три года назад, – сразу вспоминаю нашу встречу. –Я мог убить вас прям в том кабинете, не задумываясь, но не стал делать этого. Как думайте почему?! Мне изначально вы были не нужны. Сломленный победитель, который сам себя ввел в апатию после Игр. На мой взгляд тогда вы ничего не стоили. Однако я ошибся.  Лекарства притупили мои чувства, но даже в этом состоянии онемения я чувствую боль, вызванную словами Сноу. Вспоминаю свое состояние сразу после 72-х Голодных Игр и по телу проходят мурашки. –Спустя три года страсть саморазрушения в вас никуда не исчезла. Но вы поздно поняли, что для вас является самым ценным. Только тогда, когда это потеряли… – не мигая, он неотрывно смотрит на меня, словно не хочет упустить ни малейшей реакции. –Я не собирался убивать вашу семью, – он снова заходится в кашле. Что это — трюк, чтобы дать его словам время проникнуть в мое сознание? –Однако вы вынудили меня, когда включили в себе бунтарство. Вы же умеете играть по правилам, но вместо этого решили перейти грань. Стать мятежницей. И ради чего? Ради нового мира? Он наступил. Вот только, мисс Родриг, вы как были «Мертвым Победителем», так и остались им. Ваши действия, поступки ни к чему не привели. –Вы как были склоны к саморазрушению тогда, так и склоны к саморазрушению сейчас. Мои действия ничего не поменяли, ведь не имели никакой цены, – продолжает Сноу. –Это не так, – тихо произношу я.  –Ох, мисс Родриг, не обманывайте себя. Я проявил к вам милосердие три года назад, за которое поплатился. Видите ли, как правило доброта мне обходится очень дорого, – говорит Сноу. –Когда вы пели ту песню, я понял, как вы похожи, с той певчий птичкой. И я не мог ничего с собой поделать. Это была моя ошибка, – Сноу промакивает рот платком. –Я увидел в вас ее, но вы точная копия меня. Готовы идти по головам, добиваться своего, быть бунтарем, вот только вы не поняли одну вещь, которую я осознал слишком рано.  –Мы не похожи, – обрывая я его.  –Вы так думаете? Мисс Родриг, запомните: то, что мы любим, нас уничтожает. Поэтому вы столько времени имели страсть к саморазрушению. Вас убивали собственные близкие люди.  –Вы ошибаетесь. Я не Вы.  –Вы убили не мало людей и оправдывали себя, что хотели спасти других, при этом сами же утопали в крови. Вы мстительны. Самый лучший солдат убийца, который вбил себе в голову, что он на стороне хороших… Мисс Родриг, я знаю вас лучше, чем вы сами. И прекрасно понимаю, каким образом вы хотели бы меня убить. Ведь единственное, что вы умеете, это убивать и мстить.  Смотрю на красную розу в руке, которая источает прекрасный запах, а рука покрылась застывшей кровью. На мгновения я понимаю, что он прав. Но сказать ничего не могу. Как не могу и убрать из головы кадр, как я бы перерезала его глотку, но вместо этого не двигаюсь с места. Роза падает.  –Увидимся послезавтра, мистер Сноу, – говорю и ухожу.  В коридор я выхожу в холодном поту. Ком в животе сжимается, а дыхание участилось. Каждое слово Сноу действовало на меня как пощечина. Чем больше он говорил, тем яснее я видела нашу с ним схожесть, и тем ужаснее мне становилось. Он прав. Я стала мстительным человеком, убийца-солдат, на руках которого так много жертв, что даже на пальцах не пересчитать. А самое отвратительно — чувство мести, которое разжигается во мне все сильнее и сильнее с каждой минутой.  –Мечи! – вырывает меня из пучины мыслей Хеймитч. –С тобой все хорошо?  Я лишь качаю головой из стороны в сторону и бегу вперед. Подальше от этого места. Подальше ото всех. Наверное, до комнаты я добралась, потому что помню, как набирала воду в стакан. Я отпускаюсь на холодный кафель, сжимаю руки. Так, что пальцы впиваются в кожу. Может быть, боль поможет мне, как и Питу, сохранить связь с реальностью. Не сойти с ума, справится с чувством ненависти и мести внутри. А особенно сложно не думать о словах Сноу.  Машина-убийца! — Я готова была жертвовать собой ради других. Я вижу кошмары. Смерти людей не отпускают меня.  Марионетка! — Никто больше не сможет манипулировать мной и навязывать что-то.  Самоубийца! — Я сильная, пройду все испытания и найду покой. Моя жизнь равна жизни моих родителей, Алекса, Тини, Дэвида, Катары. Все они отражение меня самой.  Ничтожество! — Нет. Мертвый победитель! — Живой. Расходный материал! — Боец, который все преодолел.  Я схожу с ума, у меня начинается паранойя. Мне так хочется, чтобы кто-нибудь помог мне разобраться во всем, но почти все, кому я доверяла, мертвы. Шерон не поймет, Финник не в том состоянии, Хеймитч сам изранен. У меня никого нет!  Тут воспоминания обрываются. Помню, что начала кричать. Помню, что пришли врачи. Помню, что меня уложили на кровать. Помню, что вкололи что-то в мою руку. И на этом все. Картина вокруг начала плыть. Проснулась я уже в темной комнате. Рядом лежал Финник, который что-то бормотал во сне. Видимо, ему сниться кошмар. Я провожу пальцами по его руке, и он успокаивается, просыпается.  –Ты как? – смотрит он на меня, а в его глазах читается непонимание и боль. –Не надо было туда ходить. Что он тебе сказал? –Что я сама во всем виновата. Что я сама решили разрушить то, что так любила, ведь пошла по пути саморазрушения… Он говорил, что я похоже на него. Мстительная, готовая рушить все на своем пути, – из моих глаз начинают идти слезы. Знаю, что если бы не успокоительные во мне, то снова начала бы кричать. –Финник, он прав… Я была готова убить его на месте. Задушить. Во мне нет ни грамма человечности и сочувствия.  –Мечи, ты же знаешь, что это не так, – он проводит рукой по моим волосам, пытаясь успокоить. –Ты самый смелый человек, которого я знаю. Ты была готова пожертвовать своей жизнью ради других, ради Томиры, ради Катары, ради Китнисс и Пита, ради меня. Ты та, кто готов жертвовать. Ты та, кто способен подниматься даже из самой глубокой ямы. Ты знаешь, что такое дружба, любом к семье и близким. Ты умеешь отдавать частичку себя другим… – начинаю плакать, а тело все трясется.  –Что бы не говорил Сноу, – продолжает Финник, – помни о вашей разницы с ним. Ты сильнее его. Он погряз в мести и ненависти, в любви к власти. Буть выше этих чувств! Выбери другую сторону!  –Я не могу, – сквозь слезы говорю я, а он лишь приобнимает меня.  –Я верю в тебя. Все будет хорошо, – говорит Одэйр, пытаясь меня успокоить. Засыпаю.  После разговора со Сноу ко мне возвращаются старые кошмары. Это похоже на действие яда: меня накрывает волна ужасных образов, за ней следует короткая передышка, которую я принимаю за бодрствование, пока не накатывает новая волна. И каждый раз просыпаюсь и ору во всю глотку. И каждый раз меня успокаивают. То Шерон. То Финник. То даже Энни, которая больше пугается, нежели помогает, но мне становится легче. Проснувшись окончательно, в комнате никого не обнаруживаю. Подхожу к окну и вижу, что над Капитолием поднимается серая, снежная заря. Через полчаса в комнату заходит Шерон вместе с Финником. Они о чем-то очень оживленно болтают, а когда видят меня, замолкают. Одэйр сообщает, что сегодня день казни Сноу. Я пробыла в полуживом состояние целые сутки. Они оба обнимают меня, спрашивают как мое самочувствие, и в итоге, оба отправляют в ванну, которую кто-то уже наполнил. Я залезаю в теплую воду и сижу по шею в мыльной пене, надеясь, что лекарства скоро перестанут действовать. Так я просидела около получаса, пока кто-то не начинает уверенно стучаться в дверь. Шерон заставляет меня от туда выползти и начинает приводить в порядок.  Ко дню казни, мой друг решил превратить меня в человека. Так давно не смотрелась в зеркало, что даже страшно представить, в каком состоянии я сейчас нахожусь. Шерон начинает колдовать над моими волосами: подравнивает их, делает укладку – а потом начинает колдовать и над моим лицом. Скрывает синики, делает легкий макияж, подчеркивает глаза и губы, замазывает некоторые шрамы. Я надеваю черные ботинки, темно-серые брюки и укороченный пиджак, а сверху бордовое не сильно толстое пальто.  –Как тебе?! – спрашивает Шерон, когда подводит меня к зеркалу.  Я вижу высокую худую девушку, с впалыми щеками, большими зелеными глазами, яркими бордовыми губами. Шерон подчеркнул глаза легкой стрелкой. На мгновения я даже не узнаю себя.  –Соберешь мне волосы? – лишь говорю я. И он делает красивый пучок, заколотый длинной острой серебряной шпилькой. –Думаю, что если бы не ты, то я выглядела бы как труп. Спасибо тебе, – говорю и обнимаю своего друга.  –Койн перед казнью хочет провести совещание. Нам надо там быть, – говорит Финник. –Зайдем за Энни по пути?  Мы с Одэйром заходим за Энни и идем в какую-то комнату. Сначала я думала, что сейчас появится Плутарх. Будет говорить о том, как важен этот день. Укажет на то, кто куда должен будет встать, чтобы кадры казни Сноу были самыми лучшими. Но вместо этого в большом зале за столом сидят — Пит, Джоанна, Бити, Хеймитч и Энорабия. Мы втроем присаживаемся на оставшиеся четыре стула. Я сажусь рядом с Финником, а слева остается еще один стул. Через минуту приходит и Китнисс. В своем костюме Сойки-Пересмешницы и с луком и колчаном с одной единственной стрелой.  –Что происходит? – спрашиваю я.  –Точно не знаем, – отвечает Хеймитч. –Кажется, встреча оставшихся в живых победителей. –Выжили только мы? – спрашивает Китнисс.  –Такова цена славы, — замечает Бити. –Нас ненавидели обе стороны. Капитолийцы убивали победителей, которых подозревали в сотрудничестве с мятежниками. Повстанцы уничтожали тех, кого считали союзниками Капитолия, – и я сразу вспоминаю Мэгз, Лайбри и Рона.  –А она что здесь делает? – рычит Джоанна, глядя на Энорабию. –Она получила неприкосновенность по условиям так называемого Договора Сойки, – отвечает Койн, входя в комнату вслед за Китнисс. –Китнисс Эвердин согласилась поддержать повстанцев в обмен на гарантии безопасности для пленных победителей. Она выполнила свою часть соглашения, и мы поступим так же. Энорабия презрительно улыбается, глядя на Джоанну. –Смейся, смейся, – бурчит Джоанна. –Мы все равно тебя убьем. –Китнисс, садись, пожалуйста, – говорит Койн, закрывая дверь. Как обычно, Койн сразу переходит к сути дела. –Я пригласила вас сюда, чтобы уладить один вопрос. Сегодня мы казним Сноу. За последние недели сотни подручных Сноу, угнетавших население Панема, также предстали перед судом и теперь ждут казни. Однако жители Дистриктов считают, что это слишком малая плата за их страдания. Более того, многие требуют уничтожить всех граждан Капитолия — но мы не можем на такое пойти, ведь подобная мера поставит под угрозу выживание нас как вида. Я смотрю на Китнисс. Ее как и всех нас прихорошили, но выглядит она все равно ужасно. Видны ожоги на руках, как и у Пита, а в руках белая роза. Видимо она, как и я, встретилась со Сноу. Рука же Финника до сих пор перебинтова, он ею почти не двигает. У Джоанны заметно стали отрастать волосы. Энни судорожно сжимает руку Одэйра, держаться только благодаря ему. Вот тебе и Победители! Каждый со своими шрамами, потерями. Мы больше похожи на стайку беспризорников, нежели на победителей.  –Мы предложили альтернативный вариант, – продолжает Койн, – но, не сумев прийти к единому решению, согласились, что это должны сделать победители. План утверждается большинством из пяти голосов, воздержаться от голосования нельзя. Предложение заключается в следующем: вместо того, чтобы уничтожить все население Капитолия, мы устроим последние, символические Голодные игры, в которых будут участвовать люди, напрямую связанные с бывшими властителями, – мы все поворачиваемся к ней. –Что? – спрашивает Джоанна. –Мы устроим еще одни Голодные игры, в которых примут участие дети Капитолия, – отвечает Койн. –Вы шутите? – восклицает Пит. –Нет. И если мы в самом деле проведем Игры, все будут знать, что это сделано с вашего одобрения, однако результаты голосования мы сохраним в тайне — ради вашей же безопасности, – говорит Койн. –Это придумал Плутарх? – спрашивает Хеймитч. –Нет, это моя идея, – отвечает временный президент, –Нам нужно уравновесить жажду мести и число жертв. Можете приступать к голосованию. –Нет! – восклицает Пит, –Я, конечно, против! Нельзя устраивать еще одни Игры! –Почему бы и нет? – парирует Джоанна, –Так будет справедливо. У Сноу даже внучка есть. Я голосую «за». –И я тоже, – говорит Энорабия почти безучастно, –Пусть узнают, каково пришлось нам. –Именно из-за этого мы и подняли восстание! Помните? – Пит обводит нас взглядом, –Энни? Финник? Мечи?  –Я, как и Пит, голосую «против», – говорит Креста, сжимающая руку Финника. –Я с Энни. Довольно Игр. Пролитие крови ни к чему хорошему не приведет, – парирует Одэйр. –Нет, – говорит Бити. –Это создаст плохой прецедент. Нельзя считать всех остальных врагами; сейчас главное — единство, иначе нам не выжить. Я против. –Остались Мерседес, Китнисс и Хеймитч, – напоминает Койн. Интересно, а как это произошло семьдесят пять лет назад? Другая группа людей тоже сидела и голосовала за и против Голодных игр? Единогласно ли они приняли решение? Может, кто-то взывал к милосердию, но его заглушили вопли тех, кто требовал смерти детей? Аромат розы проникает из носа в горло, и оно сжимается от отчаяния. Почти все, кого я любила, умерли, а мы обсуждаем следующие Голодные игры, чтобы предотвратить дальнейшие жертвы. Ничего не изменилось. И ничего не изменится. Я тщательно взвешиваю возможности, обдумываю все варианты. –Я согласна, – подаю голос.  –Мечи? – вижу осуждающий взгляд Финника.  –Я не могу иначе, прости. Кто-то должен заплатить за смерть моей семьи, Мэгз, Лайбри и остальных.  –Я голосую «за»... ради Прим, – говорит Китнисс, не отводя глаз от розы.  –Хеймитч, твой голос решающий, – напоминает ему Койн. Пит в ярости. Он произносит целую речь, призывая Хеймитча не становиться соучастником преступления. Хеймитч наблюдает за Китнисс. Настал решительный момент. –Я поддерживаю Сойку, – говорит Хеймитч. –Отлично. Решение принято, – резюмирует Койн. –А теперь нам пора. Казнь состоится совсем скоро. Люди забегают в комнату. Начинается суматоха. Нам передают различные распоряжения Плутарха, ведут в главному вхожу. Всех победителей расставляют по местам: слева и справа по четыре. В центр выйдет Китнисс. Именно она осуществит заветный выстрел. Слышны приветственные крики: это Койн вышла на балкон.  –Я разочарован, – говорит Финник, который стоит справа от меня. –Ты даже не подумала о том, ради чего все это было.  –Видимо Сноу прав, мы с ним похоже, – парирую я, а Одэйр качает в знак отрицания головой.  Выходит Китнисс и становится на свое место — слева от меня. Ее сопровождает оглушительный рев толпы. Она поворачивается в профиль и ждет.  –Не промахнись, – говорю я Эвердин, указывая на стрелу, а затем смотрю на Койн. Даа! Когда выводят Сноу, зрители приходят в неистовство. Охрана приковывает его к столбу, однако это ни к чему — Сноу не сбежит. Бежать некуда. Здесь не просторная площадка рядом с Тренировочным центром, а узкая улочка перед президентским дворцом. Сноу всего в десяти метрах от нас.  Китнисс достает стрелу из колчана, кладет на тетиву, прицеливается в белую розу, именно ее держала Эвердин на совещании, и смотрит в лицо Сноу. Он облизывает пухлые губы, кашляет; по подбородку бежит кровавый ручеек. Я пытаюсь прочитать в глазах бывшего президента хоть что-нибудь — страх, раскаяние, гнев, — но, как и во время нашей прошлой встречи, вижу лишь вызов. Наконечник стрелы идет вверх, Китнисс отпускаю тетиву, и президент Койн падает с балкона на землю. Она мертва. Все потрясено умолкают. В тишине слышан только один звук — ужасный, булькающий смех Сноу. Он сгибается в три погибели, начинает кашлять, изо рта у него льется пенящийся поток крови. Китнисс уводят люди в серой форме. А я достаю длинную шпильку из волос, подхожу к бывшему президенту как можно близко… Однако перед глазами появляется моя семья, которая сидит на берегу океана и улыбается мне. Острое оружие падает у меня из рук прямо перед ногами Сноу. Разворачиваюсь и ухожу, а его окружают охранники и толпа людей. Снег падает…