Капитан, капитан улыбнитесь!

Ветер доносил с пристани редкие брызги морской соли. Здесь, в порту, даже свежие его порывы моментально наполнялись рыбной вонью. Но мужчина в черном, что забирался в шлюпку у берега, кривился брезгливо совсем по другой причине. Отплыв на добрый десяток метров от берега, он вытащил из-за пазухи безвкусную безделушку – замершие уже давно часы, и зашвырнул со злостью подальше. Не желал сохранять ни крупицы из своего так называемого наследства. И все же, было бы милосерднее убить этого идиота. Быть может, в следующий раз он так и поступит, оборвет последнюю связь с прошлым. Мрачная громада выросла словно из ниоткуда. Редко пиратский корабль мог тихо встать возле берега. Тем более корабль Черной Бороды, что одним своим видом наводил ужас на цивильных горожан. Но раз в год и пиратской команде позволялось прогуляться, в то редкое время, когда с берега корабли совсем не отличимы в густой дымке. Сейчас туман уже почти рассеялся, но не все еще вернулись на борт. Иззи пришлось буквально отвоевать для них лишний день на суше, хотя самому задерживаться здесь хотелось менее всего. Он надеялся за это время избавиться от собственной "проблемы". Тихо. А теперь, когда это не удалось, тем более не хотел быть замечен кем-то из подчиненных. Забравшись в темноте на борт корабля Иззи Хэндс выдохнул. К черту. Теперь можно забыть обо всем еще надолго. Завтра они отправятся в море. Там лишь соль, пот и кровь. Шквальный ветер избавит его от дурной памяти, от воняющего стухшей рыбой прошлого. Здесь он — правая рука Черной Бороды и только. Кстати о нем. Капитан был весьма недоволен задержкой. Сушу капитан не любил. Если бы на корабле магическим образом трюм сам набивался ящиками припасов, а бочки рома и масла не пустели, наверняка и ноги бы его не было на земле, так бы и стал призрачной легендой моря, неуловимым и ужасающим. Только приметив в порту особенно ценную бутылку рома, Хэндс прихватил ее не задумываясь. Быть может, так удастся задобрить капитана. О, тот был чертовски зол. Подумать только, верный пес посмел поднять голову, оспорить его решение. К тому же Эд, не будь дураком, чуял любой подвох. Или это Иззи никогда не мог убедительно лгать ему? Отбрехался кое-как личными делами и терпел ненавистных родственников, пока остальная команда развлекалась с куртизанками. Теперь же с пузатой бутылкой наперевес Иззи направился в капитанскую каюту, не сомневаясь, что Эд дожидается его возвращения, чтобы устроить выволочку. Благо, хоть не перед всей командой. На море и на суше один вид Черной Бороды внушал трепет: одежда из темной кожи поскрипывала на мускулистой, громадной фигуре, вооруженный до зубов, грозный пират. А борода и правда была такой, смолянистой и курчавой, укрывала шею и ложилась на грудь, вскипая и покачиваясь от мощного шага, извиваясь угольными прядями на ветру, будто мягкие щупальца спрута. Он без усилий мог лишить противника мужества одним лишь взглядом из-под густых бровей, словно внимание капитана без исключений сулило беду и смерть. Все боялись его. Но в случае Израэля, к страху примешивалось еще и извращенное обожание. Определено, только Иззи мог посметь без стука войти в капитанскую каюту. Никто из команды попросту и к двери Черной Бороды подходить не смел – от греха подальше. Тич вальяжно сидел на императорском кресле, которое приказал вынести во время грабежа одного фрегата, и подчищал под ногтем острием серебряного стилета. Глянув исподлобья на бутылку, капитан кивком принял этот дар — возражать не стал, но и одобрительным хмыканьем не побаловал. Вонзив кинжал в стол, Эд взялся за ром, зубами вытащил пробку и пригубил прямо с горла, проливая серебряные струйки себе в бороду. — И где тебя носило, псина? Разве ты не у хозяйского сапога должен сидеть? Отвечай, — тон капитана явно не обещал возможность выпить вместе с ним. Иззи тихо хмыкнул и выпрямился рядом, сцепил руки за спиной, задумчиво разглядывая Эдварда, его внушительную черную бороду, расслабленную позу, кинжал под рукой… — Неужели вас оставили одного, капитан? Я лишь прогулялся, встретил знакомых, — уклончивый ответ, спокойный и вежливый. Он не надеялся, что это поможет избежать гнева, о нет. Укрыть от разгневанного Кракена его могла разве что собственная смерть. Но мужчина предпочел бы, чтоб Черная Борода ругался и грубил сегодня, а не начал задавать вопросы. Потому что, когда он спрашивал, молчать было нельзя. Если большей части команды их капитан внушал почти священный страх, даже трепет, то Израэль воспринимал все несколько иначе. Он слишком хорошо знал Эдварда и, пожалуй, лучше прочих чуял когда и чего стоит ждать. Сейчас предчувствие узлом напряжения скрутилось пониже ребер. Грядет буря? Если бы Иззи страшился их, то не плавал бы под командованием этого грозного человека так долго. Не плавал бы вовсе, вероятно. Черная Борода, переменчивый как море, и вспышки его злости, что волны и шквальный ветер, – так размышлял Израэль в первое время, когда на философские мысли еще оставались силы. После стало не до того. Суровый уклад жизни быстро выбил из головы всю юношескую романтику. Однако, оказалось, даже в самой страшной буре легко отыскать свое удовольствие. Иззи улыбался, подставляя грудь ветру, что рвал паруса, как улыбался Черной Бороде, не скрывая сладостного восторга, не отступая, даже если пучина могла смыть, проглотить одним махом. В конце концов, ему всегда казалось, именно он достаточно умен и ловок, чтобы не допустить такого, не свалиться с борта, не нарваться на чужой клинок. — Прошу простить, если моя прогулка вызвала проблемы, — добавил он нехотя. Виноватым себя не считал, все равно тут, на якоре, для него не было особенных поручений. Тич исподлобья глянул на Израэля, отпил из бутылки еще и утер кулаком бороду от лишней влаги. Черная кожаная перчатка без пальцев заскрипела от сжатия ладони. Очевидно, извинения по своей ценности могли пойти только на подтирку, густые брови капитана хмуро сдвинулись на переносице: слова Хэндса не прояснили ровным счётом ничего. — Какие у тебя могут быть знакомые на этой земельной куче? Моя команда «гуляет» под парусом, и покуда ты ее часть, об ином забудь. Ты моя правая рука, но если начнешь подгнивать… Я тебя отсеку, — Эдварду не требовалось даже повышать тона, чтобы его предупреждение обрело вес. Капитан зло ворчал, превратно истолковав его слова. Иззи приподнял брови и тихо произнес, словно бы себе под нос, даже не пытаясь защититься: — Я буду счастлив забыть, — в словах звучала злость и досада. На чертову землю, на себя. И правда был бы рад, мечтал, как его капитан, отбросить все земное, но еще не мог. Едва ли ему простят подобную слабость. Впрочем, здесь, на корабле, Хэндс готов был с благодарностью принять любое наказание. Тич буквально весь сквозил раздражением и тревожной недоверчивостью, хмель подернул его взгляд, но лицо при этом так и не смягчилось, под бородой челюсть была зло выдвинута вперед, а крылья носа гневно трепетали. — Или высеку. Может быть, прямо сейчас, — это капитан сказал, уже поднимаясь с кресла. Лишь бы не прогнал. Только это крутилось в голове, когда Черная Борода поднялся над ним. Только теперь разительное отличие в росте бросилось в глаза: Иззи буквально дышал Эдварду в грудь, а для того, чтобы не потерять лица при разговоре, тому пришлось невольно запрокинуть голову. — Ты меня разозлил. Я тобой недоволен, — приговором вынес Тич. Его огромная пятерня вынырнула снизу и сжала челюсть Хэндса, приминая его бородку и запечатывая рот, лишая даже попытки оправдаться. По крайней мере, в данный момент. А Иззи не вздрогнул, лишь шумно втянул носом воздух. Запахи алкоголя и кожи, пороха и горького дыма жаром прокатились в груди. Привычные до незаметности на себе и других, сейчас они становились иными, дурили голову лучше крепкого табака. Может поэтому Черной Бороде не хотелось сопротивляться, особенно, когда он глядел так грозно. Иззи же отвечал взглядом преданным и открытым. Ей Богу, верный пес. Нассал на ковер и надеется на прощение – мрачно мысленно добавил Иззи. Капитан продолжил напирать, покуда затылок Израэля не тюкнулся в дощатую стену каюты, обозначая, что отступать больше некуда. Эдвард знал, что Хэндс не закричит. Он никогда не кричал – стонал разве что и то, лишь в те моменты, когда их никто не мог услышать на корабле – и всё же, кляп ладони остался на месте, а вот вторая рука сладко придушила под кадыком, большим пальцем нажимая на татуировку в виде птахи. Сейчас Эдвард действовал неторопливо, позволяя прочувствовать каждое мгновение. Это должно было напугать Израэля? Заставить устыдиться? Он, право, не знал, но ощущал лишь сладкий жар, когда пальцы до боли, до гула в ушах стиснули шею. Глаза блеснули в полутьме каюты, едва ли не закатываясь от остроты ощущений. Привыкнуть к такому было невозможно и каждый раз, черт возьми, колени подкашивались раньше, чем он начинал задыхаться. Иззи запоздало схватился за чужое запястье, сжал, но не пытался освободиться, просто старался не потерять связь с реальностью окончательно. Воздух кончился быстро, что не удивительно, когда сердце грозило выбить ребра, лицо горело от прилившей крови. И точно также – слишком жарко, слишком быстро, жгуче пульсировало в паху. Большие глаза Хэндса слезились от удушья, но взгляда он не отводил, впрочем, как и всегда. И одним взглядом, одним прикосновением, обхватив смуглую ладонь в перчатке, словно бы благодарил за небезразличие. Когда Тичу было всё равно, неугодный червь получал в лоб пулю из мушкета или прогулку в один конец по узкой доске, ведущей за борт, а вот интерес Эдварда дорого стоил и не всегда он являлся безболезненным. Капитану, впрочем, не нравилось мучить, громкие вопли раздражали слух, паническая тряска и моления о пощаде вызывали брезгливое отвращение, но Хэндс никогда не просил своего капитана смягчиться. И реагировал Израэль совершенно иначе. Тяжелая и сиплая одышка, сорванное биение сердца – всё это было плодом не только боли, но и возбуждения. Того самого, которое заставляет щель куртизанки сочиться соленым соком, а в штанах набухает до ломоты. — Сукин ты сын, — усмехнулся в бороду Эдвард, замечая, что Иззи проваливается в экстаз и вот-вот начнет вылизывать затыкающую ладонь по перчатке. Вдохнуть хрипло, еще чувствуя, как ноет шея, и пульсирует на венах воспоминание о горячих пальцах – особенно приятно. Отпустив горло Израэля, но не отстраняясь, освободившейся рукой капитан начал расстегивать чужой жаккардовый жилет угольного цвета, и если с нескольким застежками ему хватило терпения расправиться, то парусная темная рубашка жалобно треснула под властным рывком, брызнула в сторону пуговицами и лоскутами повисла на плечах. Распахивая одежду Хэндса, Эдвард посмотрел на лишенный загара торс, мускулистый и сбитый, с редкими темными волосками, и удовлетворенно хмыкнул. Схватив Иззи за грудки, он потащил его к своему креслу и швырнул на сиденье.Вопреки первому ожиданию, капитан толкнул его не на пол. Уже за это Израэль готов был жарко его благодарить, но слова не шли. Он только глядел, смаргивая с ресниц влагу, что готовит для него Эдвард. На несколько мгновений капитан отвлекся, наклонился к столу, вытаскивая с жестяной подставки толстую, оплывшую свечу, а затем развернулся к Хэндсу, держа язычок огня подальше от своей бороды. Иззи быстро, с откровенным предвкушением облизнул пересохшие губы. — Пора тебе напомнить, чья ты собственность, пёс, — с этими словами Тич наклонил свечу, выливая расплавленный воск, который накопился в лунке под фитилём, прямо на голые ключицы Израэля. От первых горячих капель, упавших на ключицы, пробрала дрожь. Иззи тихо зашипел, но уже через пару мгновений заставил себя расслабиться, подставил грудь и гладко выбритую шею, чуть откинув голову назад, потемневшим, мутным взглядом обласкивая возвышающегося над ним мужчину. — Капитан, я весь ваш, — голос его был тихим, а тон успокаивал, несмотря на то, что самого Хэндса откровенно потряхивало. Не от страха или боли, о нет, с этим он научился справляться давно. Нужно было лишь дышать глубже и задавить внутри первый естественный порыв бежать прочь. Затем становилось проще. Только пальцы судорожно сжимали подлокотники. Впрочем, они оба знали, что закрываться Иззи не станет. Каждая капля воска вспышкой разбивалась о кожу, боль чуть затухала и тут же обжигала рядом. — Что мне нужно сделать… чтобы доказать вам? Я счастлив служить Черной Бороде, — прерывисто выдохнул Иззи, улыбаясь невольно. В такие моменты он готов был на все, хоть прогуляться за борт. Такой покладистой, абсолютно покорной интонации от Израэля не слышал никто и никогда на корабле. Каждого члена команды Хэндс мог в удовольствие сипло облаять за малейшую провинность, нагоняя жути не хуже самого капитана, а вот перед Эдвардом… Он сам был как горячий свечной воск, легко поддающийся нажатию пальцев. Воск тонкими струйками стекал по груди, обжигая почти нестерпимо и так приятно, что голова кружилась. Несколько капель попало на чувствительный сосок, оглушая особенно яркой вспышкой, и Иззи охнул едва слышно, зажмурился, блаженно кусая губы. Это сладко. Хочется больше, хоть он никогда не скажет об этом прямо. Только будет улыбаться и глядеть так блядски, что Эд сам поймет. Он умный, черт возьми. Возможно умнейший из всех, кого Хэндсу довелось знать. И это тоже вызывает восхищение. Тич поощрительно хмыкнул, услышав о чужой готовности исполнить любой приказ, и накренил руку сильнее, наблюдая за тем, как быстро застывают светло-желтые капли, превращаясь в маслянистые корочки на покрасневшей, обожженной коже. Наверняка, с таким же любопытством в детстве Эдвард стоял над муравейником и наблюдал, как птичий скелет обгладывают черные копошащиеся насекомые, обнажая молочные косточки и хрящи меж перьев. — Ты сделаешь всё, — туманно отозвался капитан и это не сулило ничего хорошего в общепринятом смысле этого слова. — Всё, что потребуется, чтобы развлечь меня, — слова отдавались в сознании эхом. О да. Развлечь его. Чем еще заниматься правой руке? Иззи не знал, должно это пугать или соблазнять. Лишь невольно уцепился взглядом за свечу. В какой-то момент казалось, сейчас капитан потушит ее о распростертое перед ним тело, погрузив их обоих в чернильную тьму… А если взять его руку, сделать это самому? Подтянуться, прижать фитиль прямо к перепачканному воском соску. О, это бы наверняка позабавило Черную Бороду. Такой отдачи желал его капитан. Но, прежде чем Израэль успел закончить эту мысль, свеча уже в стороне. Он чуть приподнялся на локтях, отлично чувствуя, что будет дальше. От их общего возбуждения, кажется, даже воздух искрился. От скалящейся улыбки Иззи, в которой сверкают крупные зубы, у Тича всегда дергается в штанах: больная реакция ублюдка Хэндса порождает какую-то нездоровую отзывчивость и у Эдварда, это было нечто инстинктивное, практически на животном уровне. За этот простой даже самый последний матрос отвел душу в глубоком декольте куртизанки, а Тич так и не ступил на берег, предпочитая оставаться на своей территории, так что по итогу был очень голоден. Не животом, а тем, что ниже. Наигравшись со свечой, Эдвард вернул её в подставку и пламя озарило мощную фигуру со спины, мистически подсвечивая кудлатую гриву волос, пляшущими тенями снова создавая иллюзию живых черных щупалец. Расхристанный вид Иззи, откинувшегося в кресле, разбудил жажду, и капитан пригубил подаренный ром, ополовинивая бутылку. А следующим жестом Тич уже расстегивал ремень на своих бедрах, тот самый, который служил подвеской для ножа и мушкета. Отложив оружие на стол, саму кожаную полоску Эдвард умело превратил в петлю и закинул на шею Хэднса, чтобы пёс чувствовал поводок. И следом дернул, грозя выбить позвонки от силы рывка, впечатывая Израэля щетинистым подбородком в свой пах, скомандовал: — Развязывай шнуровку и заглатывай, — и тут спорить невозможно. Нужно просто подчиняться. "Вы до сих пор предпочитаете меня женщинам" – с удовольствием подумал Иззи, но не сказал ни слова, лишь щекой сквозь одежду отирался, выдохнул рвано и жарко, пока пальцы торопливо справлялись со шнурками. Самому в плотных штанах тоже тесно, но уделить этому хоть мгновение не удается. Руки заняты, стягивали кожаные брюки Эда, обхватили теплый член, помогая сразу взять в рот. Приказ Израэль исполнил старательно, почти соскальзывая с кресла, так подался вперед всем телом, чтобы брать до упора. Горло сжалось вокруг головки, но Иззи умело давил кашель. Отстранился чуть и влажно, широко вылизал лишь когда воздуха совсем не осталось. Втягивал носом запах мужского тела и снова жался ближе, пока горло не сводило, пока не утыкался носом в темные курчавые волоски. Лишь тогда Иззи поднял вконец поплывший взгляд. Словно это ему здесь как следует отсасывали. Наблюдая за старанием Хэндса, Черная Борода довольно всхрапнул, ощущая дурманящую тесноту чужой глотки. Жаркую, будто сама преисподняя. А от взгляда, который Иззи бросал снизу-вверх, всё нутро прошивала сладкая судорога. В последний раз такие глаза у Хэндса были, когда Тич на палубе прилюдно порол молодого салагу, вздумавшего пойти под флаг Черной Бороды. За провинность сопляк оказался привязанным к грот-мачте и получил свои десять ударов плетью. Когда Эдвард закончил, Иззи почти повился следом, опьяненный запахом чужой крови, и потом получил такую же порку, но уже другим инструментом и в каюте капитана, зажевывая просоленное плетение кнута. — Вот такое у тебя законное место, — произнес Тич медленно, за поводок стряхивая Хэндса со своего кресла, вынуждая стукнуться коленями об пол. Тот же с готовностью упал на колени, ни на мгновение не отвлекаясь от чужого члена, губами сжимая еще плотнее. Капитану невмоготу и он не сдерживал себя, запуская мозолистую пятерню в черные волосы Израэля и толкая его под затылок, одновременно качая бедрами вперед, заполняя мычащий рот мясистым членом. Изз от этого глухо простонал, расслабляя шею, чтобы легче поддаться чужому желанию. Впрочем, все равно уже от первых резких толчков горло саднило, дышать получалось через раз. Стоны больше походили на глухой кашель, но глотка вибрировала, сжималась с каждым толчком добавляя ощущений им обоим. У Иззи глаза невольно слезились и слюна текла как у больного, а он все равно глядел снизу неотрывно, балдел лишь от того, что его используют так откровенно. Через мгновение началась животная гонка. Эдвард яростно трахал Хэндса, не удосуживаясь побеспокоиться о том, может ли он нормально вздохнуть или сглотнуть, слюна уже пенилась в короткой бородке от столь быстрого трения, Иззи клокотал носом, а капитан брал своё, выдирая покорную глотку и спуская прямо в неё. Намотал на кулак полоску ремня, заставляя Хэндса высосать всё до последней горчащей капли, а затем перевел дух и, замахиваясь коленом вверх, уперся подошвой сапога Израэлю в плечо, отталкивая его обратно к креслу, создавая натяжение в линии поводка. — Теперь… Расстегни свои портки, псина. И раскрой их пошире, — хрипло скомандовал капитан. В опорожненной лунке свечи вновь скопился жидкий воск, и Эдвард решил воспользоваться этим. Огонек затрепетал у Иззи над головой, бросая тени на стены. И только теперь в голове Хэндса чуть прояснилось. Ровно настолько, чтобы спешно исполнить следующий приказ. Руки его дрожали так, что от резкого рывка первая пуговица слетела и укатилась куда-то под кресло. Удивительно, крепко выпив, он все еще стрелял без промаха, а сейчас хуже пьяного. Улыбнулся он криво, но счастливо, рывком штаны до колен стянул и, опираясь одной рукой позади себя, обхватил у основания член. — Эд, я хочу… — голоса хватило лишь на шепот. Сделав характерное движение пальцами по стволу, Иззи стянул нежную кожу с головки. И на свечу над головой поглядел. Знал, что его ждёт, но так предвкушение становилось лишь слаще. Он подставился с прямой спиной, натянув поводок, украдкой утер лицо от слюны и слез. Хотелось прикусить хоть край ладони, но рук не хватало, поэтому зубы взволнованно зацепили губу. Сквозь пламя Иззи внимательно смотрел на капитана и себя ласкал неторопливо, осторожно. Вместе с этим тут же склонил голову, чтобы шетинистой щекой ласково потереться о голень мужчины. От такого простого собственного жеста все внутри свело жарко. Он наверняка не выдержит долго, если сегодня ему всё-таки позволят кончить. Капитан , услышав свое имя, ощерился подобно зверю: в черной бороде оскалом сверкнули зубы. Сукин сын осмелился обратиться к Эдварду напрямую, но сделал он это явно зря. Да, изредка Хэндс имел такое право, но сейчас, когда злость Тича едва утихла после оргазменной сытости, это был опрометчивый поступок. Иззи бы получил пинок хозяйским сапогом, если бы с такой собачьей покорностью не прильнул к голенищу, смягчая своим видом волну вскипевшего гнева. А Иззи запоздало понял, что назвал капитана по имени. Слишком много ощущений, чтобы уследить за языком, и всё-таки он не пожалел. И не боялся даже. Только внутри что-то ныло так сладко. — На этом корабле происходит только то, что хочу Я, — хрипло и весомо подчеркнул капитан, цедя каждый слог. — И я хочу, чтобы ты крепко запомнил одно. Если я узнаю, что ты с кем-то сплёлся за моей спиной, я убью обоих. И ты будешь болтаться на рее, собственными кишками откармливая чаек. Ты меня понял? Хорошо… — грубая подошва придавила плечо Израэля, оставляя багровые вмятины на ключице, покуда ремень туже опоясал глотку, лишая возможности словом выразить свое согласие. Тичу хватит кивка. Чужими словами Иззи он проникается сразу. Знает, что так и будет, если правая рука посмеет предать своего Хозяина. Не посмеет. Даже мысль об этом кощунственна. Да и зачем, если вот так тереться о сапог Эдварда для него самое большое удовольствие. Петля на шее затянулась так, что еле удавалось вдохнуть. Чертовски сладкое ощущение, от которого вновь закружилась голова и все поплыло до слез. Еще бы немного. Он ласкал себя машинально, медленно, казалось, еще немного и кончит. А затем капитан наклонил вниз свечу и толстой, густой струйкой залил чужой пах, и кисть руки, и член, не щадя ничего и не думая о последствиях. Воск быстро схватился на обожженной плоти, застыв корочкой прямо на венчике головки, закупорив отверстие и буквально лишая Иззи возможности излиться вслед за капитаном. Эдварду плевать, как Хэндс будет счищать с себя всё это и как долго ему до боли будут натирать спереди штаны и адски будет даже помочиться. Полумерами Тич никогда не обходился. Всё, что он делал, било через край. Боль оглушила Иззи, пришлось сжимать пальцами сильнее, двигать рукой ожесточеннее. Иззи хотелось кричать, но мог он только хрипеть едва слышно на одной ноте. И, весь раскрасневшийся, двигал бедрами рвано, словно трахнуть пытался чертову восковую корку, и не было в этот момент ничего лучше жгучей боли, едва заглушенной возбуждением. Да, будет паршиво. Еще долго он будет ругаться, поминать капитана, морщась и зубы сжимая. Но сейчас плевать. Сейчас за это безумное удовольствие он готов хоть за борт, хоть на рею. — О, и чтобы закрепить урок… Думаю, я оставлю свою роспись на твоем лице. Чтобы каждый раз, когда ты посмотришь на свое отражение, ты вспоминал, кто тебя сожрет за предательство, — свеча ушла обратно на стол, капитан деловито поправил собственную одежду, приводя себя в должный вид, и взял подбитое железным наконечником перо и чернильницу. — Дернешься и испортишь мне работу, я выволоку тебя на палубу и выброшу за борт, — почти ласковым рыком предупредил Эдвард, прежде чем начать. В этот момент было уже абсолютно плевать, что капитан будет делать, резать или жечь... Иззи знал, что не дернется. Просто прижался спиной к краю кресла, врезающемуся в лопатки. Он никуда не денется из его рук, ни за что. Эд склонился к Израэлю так низко, что кольца длинных волос щекотали его скулы и шею, а каждый выдох через рот дразнил парами тростникового спирта и запахом терпкого табака. Выбрав место под глазом, заливая царапины черной краской, Тич старательно выцарапал и выбил на кости свою подпись. О, команда будет задавать вопросы. Когда Эд заканчивает, Иззи с удовольствием думает, как еще краше распишет чью-нибудь рожу за любопытство. Но прошептал, ослабив петлю на горле, только: — Спасибо вам, капитан, — довольный, хоть и измотанный, весь вспотевший, Хэндс тяжело дышал. Эдвард услышав искреннюю благодарность, окатил Израэля тягучим взглядом. Разнузданный его вид переплюнул бы любую портовую шлюху: в распахнутой рубахе жадно вздымалась грудь, кожа была залита воском, шея, красная от ремня, намекала на то, что завтра эти следы будут скрыты платком, а под глазом чернел крестик – «собственность капитана». Удовлетворенная сытость и ром смягчили бурю, Тич подхватил бутылку с остатками пойла, уже беззлобно предупредил: — Завтра отчитаешься, за каким чертом тебя таскало эти дни. И приведи себя в порядок, — Иззи тихо хмыкнул, в первую минуту не имея сил даже подняться. Только утер лицо рукавом рубахи, стер пот, слезы и остатки слюны, подтекшую по щеке кровь с чернилами, но сам крестик на скуле не тронул. О нет, с этой меткой он будет обходиться куда бережнее. Скрипнув дверью, Эдвард покинул каюту. В голову ударил чистый, соленый воздух моря, после душного логова это пьянило, с брига едва видны были мерцающие огни причала. В себя Хэндс пришел достаточно быстро. Привык уже, черт возьми, к подобному отношению. И всякий раз в последнее время ловил себя на том, что пока дышит, ему всегда будет мало. Поморщившись, он поднялся и натянул штаны, поправил рубашку как мог и застегнул оставшиеся пару пуговиц жилета. Идти все равно недалеко, его небольшая комнатка, как подобает псу, была возле хозяйской. Иззи ворчал – тесно и душно, но в иное место перебираться даже не думал. Легкий беспорядок, что они устроили, Израэль убрал машинально, раздумывая, как будет объясняться завтра. Не вдаваясь в подробности обмолвится о семейных делах? Пожалуй, капитана это не устроит. Теперь точно нет. Рассказать как есть? Может быть. Но только когда они выйдут в море. Когда все земное останется позади, вероятно, проще будет об этом рассказать. Мужчина вздохнул, тихо выскользнул на палубу, расправил плечи, игнорируя болтающуюся полу рубахи. Все равно в темноте можно разглядеть лишь силуэты. Заперевшись в своей комнатке, Хэндс упал на тощий матрас. Он кончил дважды. Сначала кусая губы, когда осторожно подцепил ногтями восковую корку на головке члена и едва касался до боли чувствительной обожженной кожи. На волне возбуждения казалось хорошо до искр из глаз, а вот после, уже стирая сперму, Иззи морщился и шипел тихо. Впрочем, стоило перевести дух немного и начать на ощупь счищать острым клинком остальной воск, ощущения вновь раздули кострище внутри. Судорожно надрачивая перед вторым оргазмом, он впивался ногтями в свежие следы и ожоги. Не важно, как придется прятать все это завтра. К чертям всю команду. Иззи с удовольствием думал лишь о том, как будет поглядывать на него капитан, сурово, но с таким знакомым блеском в глазах. О, лишь ради этого взгляда Хэндс готов был терпеть все и оставаться послушным псом. Умывшись холодной водой, Иззи глянул на небо сквозь маленькое окошко под самым потолком. Луна уже прошла половину неба, но несколько часов он мог позволить себе вздремнуть. Эдвард же, проветрив голову на палубе, погрузился в раздумья. Он задумал пойти за грузовым галеоном, который будет отчаливать завтра в полдень: об этом разнюхал и доложил тот самый пронырливый юнга с прозвищем Флит, который выл койотом во время порки. В этом тоже крылась одна из причин для злости, обычно Израэль, как послушная псина, притаскивал самые лакомые куски из слухов с берегов, а Тич составлял план, который всегда сулил крупную добычу. И тут какой-то сопляк опережает Хэндса, нарушая негласный порядок вещей. Одно останется неизменным – торговое судно столкнется с командой Черной Бороды, и будь что будет.