Ненависть

***

      Томми — эгоист, так по крайней мере считают многие, и они не далеки от правды. Он и сам понимает каким порой невыносимым является. Но признать это в слух, всё равно что дать Дриму диски просто так. Это чувство мерзкое. А когда Томми смотрит на маску… Это раздражает, всегда, когда бездушная фарфоровая маска «смотрит» на него, невольно хочется спрятаться, залезть в пустой сундук, лишь бы скрыться от холодных точек, что смотрят не то что в душу, а в нутро. Заглядывают, разгребают ненужное, лишь бы найти то самое, что конкретно, Томми не знает. И честно говоря он и дальше предпочёл бы оставаться в блаженном неведении.

***

      Томс — эгоист, и зная это, он кричит лучшему другу в лицо, " ничто не было так важно как мои диски!» и лицо Туббо искажается. Гримаса отвращения и боли, для него — это прозвучало как предательство? Да, Томми уверен что — это, высшей степени предательство. Но закрыть рот он себе уже не может. Вот как значит? Теперь он полный придурок в глазах лучшего друга? Именно так, но что ему оставалось? Его брат сошёл с ума и был убит отцом. Разве он заслужил подобное? Почему он просто не рассказал всё Томми? Разве они не были братьями? Разве они не были грёбаной семьёй? Почему всё — что происходит, происходит именно с ним? Неужели он настолько ужасен?

***

Может Уилбур и он никогда не были близки? Может, может они не заслужили доверия друг друга? С другой стороны, его брат разрушил всё, что с таким трудом было отвоевано у их «угнетателя». Он ведь сам когда-то называл их город «его» симфонией. — Мы просим лишь о независимости! В чём твоя проблема, Дрим? — кричал он ему в фарфоровое «лицо». Мерзко, настолько, что Томми хочется сбежать, далеко, подальше от Дрима, подальше от мерзкого и неприятного смрада крови, что исходит от него. У Томми иногда ощущение, словно Дрим купается в крови. — Ваша независимость построена на продаже наркотиков, Томми. Зачем ты это делаешь? Мне на зло? Поздравляю, ты и твои друзья знатно потрепали мои нервы. Никакой независимости, Томми. Нет. — Томми смотрит на стрёмную морду, ему хочется ударить его, плюнуть в лицо, сломать маску, посмотреть кто скрывается за ней. Но рука сама лезет в инвентарь, сама достаёт диски, и сама протягивает их. — Мои диски в замен на независимость Л’Менберга. — Томми замечает, как рука Дрима быстро тянется за двумя такими дорогими для Томми вещами. — Нет, для начала независимость. — Дрим обманет, он уже так делал, разве нет? Что мешает ему снова всех наебать? Совесть? Томми уверен что у Дрима её ещё меньше чем у него самого. — Ха, хорошо, отлично тогда ладно, поздравляю Томми, Ваша страна, независима. — он протягивает каждое слово. Словно эти слова приносят ему боль. Он быстро записывает что-то на бумаге, а после отдаёт это Томми. Это документ. Обмен прошёл успешно.

***

      И что теперь? Он изгнан, лучшим другом, тем, с кем бок о бок сражался сначала за свободу, а после и за «справедливость». И вот он здесь, на сраном острове посреди сраного океана. Его лучший друг изгнал его послушав, сами угадайте кого? Сраного масочника! Да у этого фрика скорее всего какой-то фетиш на сраные маски! Призрак мечется, пытается успокоить своего брата, но Томми зол. Подумать только, его друг! ДРУГ! Решил подействовать по указке его врага. — Сука! — глаза слезятся, то ли от обиды, то ли от гнева, что туманит разум. Песок сыпется в обувь, попадая в носки, и Томс психует, не выдерживает снимая ботинки, кидая куда- то в глубь леса. Такая же махинация происходит и с носками. Как он мог? Как он блядь мог? Сука, мразь… — Блять…- Томми всхлипывает прикусывая верхнюю губу. Ладони сжимаются в кулаки. Так нечестно, так нечестно. В голове всплывает образ друга, глаза наполненные слезами, и отвращение исходящее от всех присутствующих. Ему остаётся только вбивать в голову мысль о том, что он не был придурком. Призрак нежно гладит Томми по голове, но ощущений нет никаких.

***

— Эй, Томми? — голос до противного «сладкий». Маска заглядывает к нему в палатку. Фарфор остаётся таким же неживым. Иногда Томми побаивается, что в ночи, глаза этого фарфорового чудика, моргают. Нет, он неправильно выразился, то что Дрим моргает и конченому известно, его пугает то, что это маска может быть живой. — Отъебись. — Томми пытается не дрожать, и хоть с голосом это провернуть получается, пальцы предательски роняют ягоды. — Как кратко, я так понимаю ты говоришь на основе «краткость — сестра таланта», спешу огорчить, всё работает несколько иначе. — Томми фыркает, нахуй ему это говорить? Зачем вообще сюда приходить? Или у Дрима так много свободного времени, что он решил удостоить «его» своим визитом? Сраный лицемер. — Ты, я понять не могу, настолько одинок? Чё ты как банный, сука, лист. Что ты лезешь ко мне? — ему страшно, Томми боится, потому-что, Дрим — это буквально последний в его невидимом, списке человек, с которым он хотел проводить время на сраном необитаемом острове. От него продолжает смердеть кровью. Он медленно приближается, но Томми ставит руки перед собой. — Не смей, от тебя кровью за километр смердит. Я не хочу пропахнуть ей. — и он останавливается. Из инвентаря без лишних слов достаёт булку хлеба, и спокойно уходит, буд-то секунду назад его не послали куда подальше. — До встречи, дружище. — говорит Дрим. Но Иннит кричит ему в спину: — Ты мне не друг! — но хлеб, что всё ещё по какой-то причине не остыл, ест. После все его вещи сжигают, словно так и должно быть. Сукин сын.

***

— Томми? Где ты? Дружище. выходи! Ты же не хочешь неприятностей? — из-за деревьев выходит Иннит подтягивая свои штаны. — Ты мне хотя бы поссать нормально дашь? А? — Дрим смотрит сквозь, прожигает, и это мерзко. — Твои вещи Томми…- он медленно подходит подростку, смотря на него с верху в вниз. И Томми это бесит. Его раздражает эта сраная улыбка, из себя выводит и то — что он выше Томми, а он как неудачник, так и не вырос. — У тебя хоть есть личная жизнь, а? Идём. — И он обходит его, пока маска медленно провожает его взглядом. И Томми боится. — Ты, жалкий, Томми. — он буквально чувствует как Тейкен улыбается. И это раздражает. — Нет, ты жалкий! — кричит подросток оборачиваясь лицом к мужчине. Тыкает в толстовку пальцем. — Это из-за тебя я в изгнании! — кричит он. — Ты сам виноват. Не будь ты таким эгоистом, или думай ты о других чуть больше, чем никогда, твой бы друг тебя не выбросил. — голос осуждающий. Но кто он такой что бы кого-то судить? Этот урод свёл его брата с ума, этот урод предал их во время гражданской. Он, для Томми, отвратителен. — Меня никто не выбрасывал! И дом не я поджёг! И все это знают! — маска приблизилась к лицу Иннета. — Тогда почему тебя выгнали? Может ты всех достал? Уверен они искали повод избавиться от тебя ещё давно. — Дрим хмыкнул себе под нос. — Нет! Они не хотели! Они просто, они, они… — и Томми не смог оправдаться. Блядство. Просто шикарно. — Пошёл ты Дрим! — он прокричал это в фарфоровую маску, прежде чем пойти к яме. Дрим лишь пронаблюдал за удаляющейся фигурой подростка, прежде чем не прошёл за ним в перед.       Когда его инвентарь был полностью опустошён, Дрим сжёг все его вещи. И это было чертовски обидно. Не честно. Это чёрт возьми не честно. Как он мог? И что это за идиотское правило? " Никаких личных вещей, Томми!» «Это первое правило, Томми!» тупой ублюдок со стремным лицом. Да! Он уверен что Дрим — урод! Пошёл он нахер, сраный ублюдок. Сраный подстрекала. — Томми, ты что-то сказал? — ох. Кажется Томми офигеть как сильно облажался. — Нет. Вовсе нет. — Томми отводит взгляд в сторону воды. Волны то приходят, то уходят, так по кругу. Ему лучше держать язык за зубами, мало ли чего этот больной может выкинуть. Особенно когда кроме него и Томми никого нет. — Томми, как твоё настроение? — вопрос выводит подростка из транса. Прошло два дня с того момента как Дрим навещал его в последний раз. Призрак не появлялся очень давно, так что ему даже пожаловаться на песок в волосах было некому. — Да знаешь, ходить и вонять на всю округу с песком в волосах оказалось не так уж и плохо как я думал. — Томми коситься взглядом на маску. И вдруг человек рядом начинает громко гоготать. Он смеётся до тех пор пока Томми уже не кричит ему что бы тут заткнулся на хер. — Ха-ах, ну прости, прости, друг, но это было действительно смешно. — — Я посмотрю как ты будешь гонять с грязной башкой две недели. Гандон. — говорит Иннет, но тут же переводит тему. — Как там Туббо? — Дрим молчит, сомнений нет, он скорее всего даже не интересовался этим. Что ж. Он и не обязан был. — Могу сказать что твой городишка под его руководством цветёт и пахнет. Но большего поведать не могу, не имею привычки интересоваться личной жизнью врагов. — он пожимает плечами, садясь на песок рядом с Томми. — Да что ты говоришь? — Дрим снова смеётся, приобнимая ребенка за плечо. — Ох, ты ведь мой друг, Томми. Твоя жизнь — моя жизнь. — естественно Иннет отодвигается от нарушителя личного пространства, убирая его руку со своего плеча. — Звучит стремно, не делай так больше. — Но вы с Туббо постоянно обнимаетесь, кхм, обнимались. Я думал. — Томми резко встаёт с песка, напыщенный, немного злой. Его переноситься сводит брови, а сам он уходит от Дрима подальше. — Ясно ясно, больная тема и в Африке больная тема. — машет руками Дрим пододвигаясь снова. Почти незаметно. — Пошёл ты нахер, козёл. — Томми отворачивается от него. Показывая, что на этом их диалог полностью оборван. И Тейкен даже болезненно стонет. — Томми, черт тебя дери, ты серьёзно? — — я кажется видел какой-то дуб с огромной дыркой, иди и засунь туда свою бошку, ах и будь добр, останься там навсегда. — Дрим борется с желанием просто послать ребёнка и уйти. Но вместо этого с языка срывается: — Это и есть причина по которой тебя не навещают. — и то, как тело младшего дёргается, заставляет куклавода снова дёрнуть за тонкие струны нервов. — Ты бля, психованный, Томми. Ты сам то уверен что не ты сжёг дом? Ты, бляха, ведёшь себя как сраная принцесса, из-за чего я, Туббо, Техноблейд и Уилбур должны расхлебывать всё, весь бардак что ты после себя оставляешь. — Томми дрожит. Его его колени прижимаются к лицу, кажется словно он плачет. Но это не так, то что глаза предательски щипет, то что от слов Дрима по идиотски больно, просто сраное совпадение. Но всхлип выдаёт его полностью. — Ты что, плачешь? — Дрим не кажется шокированным, скорее, больше заинтересованным. — Хорошо, кажется, я немного погорячился. Кхм, прости друг. Но то что я сказал хоть и правда, и я определённо должен был сказать это мягче, но поверь. Я, тебе зла не желаю. Никто бы другой не сказал бы тебе ничего подобного… — но Дрима обрывают. — П-потому что они меня любят, и не стали бы так говорить! — Иннет захлёбывается в собственных слезах. — Нет, Томми, это не любовь когда тебе не говорят, что ты не прав. Дружба это когда вы доверяете друг другу, когда вы готовы принять чужую критику, а они этого не понимают. Они ведь даже ни разу не пришли, разве они друзья? Разве им можно доверять когда они оставили тебя на острове, с «заклятым врагом»? — Томми понимает, осознает что у них скорее всего свои дела. В конце концов город был уничтожен. И Туббо скорее всего тратил всё своё время на отстраивание улиц. А в свободное время пытался отдохнуть. Но всё равно, он прижимается к Дриму в ответ, отвечая на его объятия. Когда он успел к нему подойти? Это уже не важно. Томми просто прижимается всем телом к Тейкену. Втягивая в лёгкие воздух приятный запах духов. Подождите, что? Он отстраняется. И чувствует как Дрим недоуменно смотрит на него. — Почему ты… Совсем не пахнешь кровью? — этот вопрос ставит в тупик сразу двоих. Томми испытывает стыд что вообще спросил, а администратор даже не знает что сказать. — Ну, ты сказал, что бы я не смел приближаться к тебе пока пахну кровью. Да и самого этот смрад задолбал. — и Томми верит, возвращаясь в холодные объятия. Он понимает к чему всё идёт. Но сопротивляться уже не хочет. Внутри он кричит, вырывается из зеленых, ярких сетей. Они уже обвили его руки, ноги. И вот они подбираются к глазам. Тейкен приобнимает его чуть сильнее. Это не то объятия к которым Томми стремился, они холодные, лишенные каких либо чувств. Слишком расчетливые. Но разве это важно? Он готов стать слепым, не замечать. Забить болт, положить хер. В любом случае, это лучше чем ничего. Он обнимает крепче. И Дрим ухмыляется. Вау, это действительно было легче чем он думал.