Белла, чао

      Первый снег падает осенью. Душеубийственная ночь разрисовывает окна морозными вензелями, а утро дарит лишь иллюзию тепла — медовое солнце играет в ледяных узорах, не растапливая их. Портовые краны и крыши превращаются в размытую акварель. Внутри кабинета тихо, тепло и пахнет сухими листьями сенча. Лидер портовой мафии, на лице которого не читается усталость или бодрость, разливает по тонким пиалам бледный чай.       Он вспоминает такую же холодную осень много лет назад, где кружился другой снег. Тот снег падал на огненные, нелепые в своей яркости волосы женщины. Она смеялась и ловила хлопья на ресницы, а он смотрел на неё и думал. Не о чём-то вопиющем или не подающимся его логике, просто думал дольше позволительного, дольше, чем того требовал логический анализ объекта. Женщина, которую он встретил в месте, где любовь продается по часам умела видеть красоту в уродстве и надежду в отчаянии. У неё не было имени. В мыслях он обращался к ней как «эта женщина», с особой интонацией, не понятной даже ему самому.       Мори Огая и Дункана объединял её смех-треск, и взгляд, никогда не теряющий хитрости.       Она ушла от тишины и выверенных пропорций к хаотичному, пышущему жизнью и красками миру. От строгой симфонии к джазу. Дункан отнял уникальный, сбивающий с толку опыт, который мог бы стать доказательством потенциальной «человечности» лидера мафии. Он превратил контролируемый эксперимент в лабораторную ошибку, окончательно подтвердив гипотезу: Мори Огай — существо, созданное для власти, а не для привязанностей.       Глядя на госпожу Грааль, он тихо любовался. Медея очень похожа на мать. Та же тонкая линия бровей и россыпь звёздных веснушек, те же ртутные глаза.       Да, его бывший друг получил то, чего он был не в силах.       Простая месть не устроила бы Огая. Уничтожение — это для эмоциональных, для тех, кто страдает. Мори же алчет видеть живую, дышащую память, а затем лишить Дункана того, чего тот лишил его. Он не убьет Медею. Это примитивно. Он перепишет её код. Превратит строптивую наследницу в идеальный инструмент, в своё чистейшее отражение. И когда Дункан будет смотреть на дочь, он не увидит в ней ни себя, ни её мать, только безупречное, холодное творение Огая Мори. Это и будет финальной точкой в уравнении, балансом.       — Своеобразная девушка, — движения Коё медленнее, чем обычно, но в целом усталости не выдают, — Спокойно идёт на контакт, обаятельна, легко поддерживает разговор. Чувствует себя вполне комфортно, легко управляется со своими людьми.       — Из всей делегации теплее всего относилась к Чуе, верно?       — Да. Сразу же после разговора с ним она подписала бумаги.       Мужчина медленно кивает, услышав подтверждение известной истины:       — Ну, естественно…       — Дазай тоже там был, — продолжает девушка, пачкая фарфор помадой.       Собираясь поднести пиалу к губам, босс мафии замедляет движение. Его взгляд, скользнувший к подчинённой, становится чуть более пристальным, хотя выражение лица и не меняется.       — Осаму?       — Да. Ничего особенного, если разбирать по словам. Он иронизировал, страдал от скуки и навязывал своё общество. Она посмеивалась или огрызалась в ответ. Поведение каждого из них в отдельности вполне предсказуемо. Но сам факт, что это общение есть… Он не был там гостем. Не был чужим. Он был… привычной деталью обстановки. Будто новой, но уже привычной.       — Привычной, — повторяет без интонации, растягивая слово. — Осаму не создаёт привычных обстоятельств. Если же он стал «привычной деталью» в чужом владении… есть там что-то из ряда вон выходящее, что его удерживает.       — Мори, — голос Коё с редкой для неё прямотой разрушает представление о ней, как о степенном человеке, — Позволь спросить прямо. Зачем нам эта девчонка?       Его плечи едва заметно поднимаются в беззвучном вздохе.       — Коё, ты меня расстраиваешь. Госпожа Грааль очередной актив. Она и её ресурсы будут полезны для развития наших интересов…       — Зачем нам взаправду госпожа Грааль? — перебивает гранью допустимого. Ей свойственен неспешный ритм беседы, подчёркнутый элегантным словом, но что-то важное мелькает прямо перед носом, ускользая. Коё не требует откровений, у босса всегда свои многоходовки. Но то, что эпицентром этих планов стала такая… живая и непредсказуемая переменная, как Медея Грааль, вызывает не тревогу, а глухое недоумение. Логика Мори всегда была прозрачна для неё, как формула. Сейчас в формуле появился иррациональный знак.       — Коё, как ты думаешь, почему у меня нет детей?       Она замирает. Вопрос кажется вырванным из контекста до абсурда. Это не то, о чём они говорят. Это вообще не то, о чем когда-либо говорят с Мори Огаем.       — Я… не задумывалась, — она отвечает честно, — Это личный выбор каждого…       — Дети — это системная уязвимость. Эмоциональная привязанность убивает. Врагу не нужно штурмовать штаб, если можно похитить ребёнка. Я не имею права давать то, чем не обладаю сам, — продолжает Мори. Его глаза, тёмные и пустые, смотрят куда-то сквозь неё, в прошлое или в свою внутреннюю схему вещей, — «Нормальное тепло», «любовь», «опека» — это не те категории, что входят в мой функционал. Дать их — значит обмануть. Дать их подопечному, значит, создать у него иллюзию безопасности, которой не существует в нашем мире. А, главное, превратить его из инструмента в уязвимость, в рычаг давления.       Он делает паузу, и Коё сразу проводит параллель с Осаму. Все знают историю мальчика-гения, взращённого в стенах мафии. Совершенное, одинокое, саморазрушительное оружие.       — Я дал Дазаю всё необходимое: знания, возможности, вызов. Я дал ему себя как образец и как препятствие. Но я не дал и не мог дать детства. Я ему не отец. Я архитектор. А архитектор, который привязывается к отдельному кирпичу, рискует обрушить всё здание. Дазай стал сильнейшим именно потому, что был лишён этого якоря… Медея Грааль не ребёнок, а взрослый, вполне сложившийся актив. Но вопрос уязвимости остаётся тем же. Дункан позволил себе эту уязвимость. Он вложил смысл в продолжение. Он создал точку для давления. Но я… Я перепрошью её. Извлеку максимальную эффективность, сотру исходный код. Она станет активом, очищенным от изначальной эмоциональной нагрузки. Станет его последней уязвимостью и моим инструментом.       Будто поставив точку в отчёте, мужчина снова берёт пиалу. Чай уже остыл. Он делает глоток не морщась. Температура не имеет значения, важен лишь процесс.       В эту ночь Медее не снится пламя костров или кровь с вином. К часу дня хочется уже наконец проснуться, но мягкая тина сна не пускает тело. Ноги вязнут в постели, ворочаются. Когда она в который раз сглатывает, пытаясь отогнать сухость во рту, глаза её лениво открываются. Слепит снег. Она моргает и тут же замечает на краю тумбы спасительный стакан. Рука на удивление легко дотягивается.       — Как же легко отравить алкоголика! — вода тут же покидает рот девушки, пока та давится от неожиданности. Дазай же, снисходительно улыбнувшись, рассуждает дальше, — Что творит с людьми сушняк… Поставишь вот так стакан с водой, перед этим сыпанув чего похуже, и ву-а-ля! Готовенький трупик! Мне даже изворачиваться не пришлось.       — Осаму блять!       — Вот мы и перешли на «ты».       Медея откашливается, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. Сознание, ещё вязкое от сна и остатков алкоголя, медленно расставляет факты по полочкам. Ночь проносится в памяти калейдоскопом: светский приём, денежный дождь, шардоне, зацветший океан в ванне, его руки, вытаскивающие её из воды… и его же силуэт в дверном проёме, когда он сказал, что хочет спать.       Значит, не ушёл.       Она ставит стакан и медленно поворачивает голову к мужчине. Дазай в той же мятой рубашке, расстёгнутой на пуговицу. Без пиджака и плаща. Кудрявые волосы взъерошены. Выглядит… обыденно. Непривычно человечно в этом утреннем снежном свете.       — Перешли, — хрипло соглашается Меди, неловко откидываясь на подушки. Голова гудит, но уже не так бешено, — Ты почему ещё здесь?       Оттолкнувшись от косяка и, мягко пройдя по ковру, он бесшумно садится на кровать. Медее тут же вспоминается Гин. У них в мафии все так тихо ходят?       — Ты выгнала меня? Я не припоминаю, чтобы вчера звучало категоричное «убирайся сейчас же».       — Звучало «устал и хочу спать». Из чего я сделала вывод, что ты пойдёшь спать к себе.       — А у себя холодно, скучно и нет чуть не утонувших владелиц казино! Ты, кстати, когда спишь, хмуришься. Брови — вот так. Будто вспоминаешь, кто тебе должен денег.       Медея фыркает и поправляет влажные волосы, чтобы те перестали липнуть к шее.       — И что ты ещё выяснил в ходе своего ночного наблюдения?       Что Медея Грааль спит в огромной кровати, а не на футоне. Она отгородилась от этой страны с её минимализмом и скрипучими ширмами, выстроила здесь свой микромир с западным размахом. Госпожа Грааль не просто богата. Она транжирит деньги на то, чтобы отрицать само место, в котором живёт. Зачем? Потому что может? Или потому, что дом её детства — бордель — был тесен, грязен и лишен границ, и теперь она компенсирует это гипертрофированным пространством?       Отсутствие тесной душевой кабины с высоким бортом, отдельно стоящая помимо широкой ванны душевая кабина с тропическим душем. Мыло и щётки не летят при неаккуратном повороте, ведь места в избытке. На полках не один шампунь и гель для душа, а целая коллекция флаконов профессиональной уходовой косметики, соли для ванн, масел для тела. Шкафов нет, есть отдельная гардеробная. Развешанные в определённом логическом порядке костюмы. Отдельная секция для обуви на полках с подсветкой. На туалетном столике нишевые бренды. Арсенал, рассчитанный на постоянную публичную жизнь, на смену ролей и образов. Для Дазая это еще одно подтверждение: Медея Грааль не просто богата. Она чуждая здесь.       Но в слух он произносит:       — Что Чуя храпит, как умирающий морж. Что у тебя пшикает автоматический освежитель воздуха каждые тридцать восемь минут. И что… ты просыпаешься и сразу тянешься к воде. Ты управляешь казино, общаешься с криминалом, и всё равно чувствуешь себя спокойно. Это восхищает, и немного пугает.       — Тебя что-то может напугать? Охотно верю, — не скрывая сарказма, Меди переводит диалог в другое русло, — Ты остался, потому что было интересно. Потому что я — «занятная игрушка». Я правильно понимаю логику?       Не один Дазай Осаму такой «гений». Она ни раз видела парней, что все из себя будто холодные, недоступные и возвышенные, которые людьми играют, как в куклы — дёргая за нужные ниточки. Банально, её таким не удивить. И глубоко внутри ей всё же хочется не разочаровываться, надеяться, что Осаму не так пуст и глуп. Что он не пытается быть, а и есть такой.       — Частично. Но это слишком простая формула, — он наклоняет голову, в прищуре изучая её. Невысохшее за часы сна платье пристало к телу и Меди вовсе не смущается, не натягивает одеяло, что сбилось внизу. Ткань не скрывает мягкую линию ног, слегка выпирающие рёбра и небольшую грудь. Дазай усмехается, вновь проводя линию меж её национальностью, детством и воспитанием, несвойственным типичной японской девушке. — Ты же задаёшься вопросом: почему он не ушёл? Что ему нужно? Для работы ли это или из личных целей?       — Ты сваришь мне кофе. В обмен на свою невыносимость и то, что я позволила тебе у себя ночевать.       Он по дьявольски-чисто смеётся. Не удивляется её внезапному ультиматуму и не говорит, что он, как бы на минуточку, спас ей жизнь. Уже дважды.       — Я не умею. И у тебя, кстати, закончился апельсиновый сок.       Медея смотрит ему вслед, пока он выходит из спальни. Слышит, как на кухне звенит посуда. Это сюрреалистично: Осаму Дазай, бывший исполнитель портовой мафии, а ныне детектив, выпил весь апельсиновый сок в её квартире в снежное утро после попойки.       Она собирается с силами и выходит из комнаты, захватив из шкафа полотенце. Мокрое остаётся в постели. В просторной гостиной прохладнее и пахнет дымом. Чуя спит на диване, не расставшись даже во сне со шляпой. В проёме кухни Медея видит, как Дазай засыпает в турку молотый кофе.       Поворот вентиля, и девушка, раздевшись, тут же опускается на сухое дно ванны. От холода бегут мурашки. Она подтягивает к себе ноги и обхватывает их руками, опустив голову на колени. Глаза закрываются. На несколько секунд мир сужается до шума воды и собственного ровного дыхания. Тёплая вода медленно заполняет ванну. Когда она смывает вчерашнюю косметику с лица, то погружается с головой под воду, зажав руками уши. Сверху выглядывает только кончик носа, чтобы было, чем дышать. Здесь иначе шумит вода. Свет под веками приглушён. Спокойно. Даже собственные мысли тихи и не мешают. Вынырнув, Медея слышит звук шагов. Не тихих, нарочито громких — он даёт ей знать.       — Там точно нет яда? — она трёт глаза, раскрасневшиеся от воды. По мокрым волосам стекают капли, продолжая дорожки по плечам.       — Точно. Проверено на Чуе, — его голос звучит прямо над ней, — Шучу.       Медея открывает глаза. Дазай стоит рядом, держа в одной руке чашку дымящегося кофе, а в другой бутылку минеральной воды. Он ставит и то, и другое на край ванны.       — Выбирай. Хотя тебе сейчас нужно и то, и другое. Но по очереди.       — Заботишься о моём похмелье?       — Знаю, что особы вроде тебя предпочитают перед кофе обновить рецепторы водой, чтобы ничто не помешало вкусу.       Кофе пахнет ярко. Она делает глоток минералки, смотрит на Дазая, потом на чашку. Меди берёт её, чувствуя тепло через фарфор.       — Ты сказал, что не умеешь, — замечает она, делая осторожный глоток.       — Солгал, — пожимает легко плечами, — Я умею много чего, о чём не принято хвастаться в приличном обществе. Приготовление кофе — самое безобидное из этого списка.       Кофе почти идеален. Горечь к концу глотка отдаёт не сухим какао или орехом, а кислым. Почти.       — Получилось ужасно.       — Знаю. Кажется, именно по вкусу, качеству и стоимости поданного кофе можно точно определить, насколько уважительно относится заведение к своим клиентам? — Дазай припоминает с точностью до слова фразу бармена из «Спокойной ночи».       — Сатоши рассказал, да? — она вздрагивает плечами, и тут же прячет их под водой. Казалось бы мелочь — слова о правильном кофе от друга — но её в который раз напрягает осведомлённость Осаму. В целом, любое упоминание о Сатоши напрягало, ведь переносило её в ночь убийства.       Парень садится на борт ванны, непозволительно близко, и наблюдает, как она пьёт.       —Что? — наконец спрашивает Медея, не выдержав.       — Ничего. Просто пытаюсь понять, где твои границы. Большинство людей на твоём месте хотя бы попытались прикрыться. Ты же просто… принимаешь ванну. И кофе.       — Большинство людей не владеют казино и не заключают союзы с мафией, а их ночи не заканчиваются полуутоплением, — парирует она, — Мои границы не там, где у «большинства людей».       — Даже человеку из мафии свойственен стыд. В разной мере, конечно, но свойственен.       — Тело всего лишь кусок мяса. Я не отношусь к нему как-то по-особенному.       — То есть… Ну, допустим, — он хитро щурится, ищет, как подловить, — Ты бы смогла пройти голой по улице?       — Если ты не заметил, то снег уже выпал, — рябь проходится по воде от её смеха, — А мёрзнуть как-то не хочется. Да и так меня словят скорее, нежели за махинации в казино. Можно, конечно, но не хочется.       — Ты либо совсем лишена стыда, либо… доверяешь мне. Как быстро вы стали уязвимы, госпожа Грааль! А ведь я всего лишь два раза спас вам жизнь. Для женщины вашего статуса привязанность губительна, — драматично сомкнув губы, Дазай искрит бесами в интонации.       — Или я просто не вижу в тебе мужчины, — Меди, легко подцепив ногой цепочку, выдёргивает пробку. Но к вентилю не тянется, вода продолжает бежать, — Твои интересы сложнее.       Осаму замирает, и его изгибы усмешки вместе с ним.       — О, — выдыхает он, — Значит, ты уже строишь теории. Касательно моих «интересов». И решила, что возможный секс меня не интересует. Смело. Очень смело. А если я докажу обратное?       Дьявол медленно наклоняется, держась перебинтованными руками за борт ванны. Его дыхание касается её щеки. Без макияжа Медея выглядит иначе, и он это подмечает. Жар волос от воды истлел. Брови без карандаша кажутся светлее. Веснушки, рассыпанные по скулам и переносице, без пудры точнее. Губы лишены привычного винного оттенка, их естественный цвет бледно-розовый, почти бежевый у линии контура. Перед ним не «госпожа Грааль», а её базовый чертёж. В этом есть странная уязвимость, но не мягкая, а скорее структурная, как если бы с каменной глыбы смыли пыль, обнажив истинную, более жёсткую фактуру породы.       Скользя по его лицу, Медея видит его впервые. Неожиданно длинные ресницы. Лицо из воска, на котором резко выделяются тени под скулами, у внутренних уголков глаз. Одна бровь чуть выше другой, что придаёт лицу вечное выражение лёгкого, циничного любопытства. На правой стороне шеи, чуть выше края бинта, она замечает маленькую, почти невидимую родинку. Красив, сволочь. Весьма. Выросшая среди искусственной красоты, где каждый изъян тщательно маскировался, она вдруг смотрит на настоящее лицо. Как бы иронично это не было, фальшивый Осаму кажется ей настоящим. Его красота — это красота сложного.       Ртути взгляд рефлекторно падает на его губы. Нелепая мысль пронзает сознание: «А ведь я никогда никого не целовала». Её целовали. В первый раз — зверь из детства. Остальные смешались. Её собственные донжуаны, деловые партнёры, случайные мужчины в попытках заключить сделку покрепче. Но это было как прикосновение влажной тряпки — пресное и лишённое смысла. Маленькая Меди наблюдала за жадными поцелуями в борделе и, спустя тонну отвращения, испытывала к прикосновениям лишь безразличие. Её целовали. Она никого не целовала. Никогда не испытывала того импульса, который заставляет захотеть сократить расстояние. И сейчас, глядя на эти тонкие, слегка изогнутые губы, она ждёт онемения. Но его нет. Есть лишь острое любопытство. «А что, если?..»       — Ну же, Меди, — провокационный шёпот окутывает её, — Ближе. Ещё ближе. Или страх оказаться неправой сильнее твоего любопытства?       Губы её полуоткрыты в ответ на вызов, но в глазах не страсть, а мелкая искра восхищения. Девушка глубоко вздыхает и накрывает своей мокрой ладонью его тыльную сторону ладони.       — Я вижу, ваши интересы тоже сложнее, госпожа Грааль, — Осаму довольно смеётся, отодвигается, но руку не убирает, — Спрашивайте.       Она кусает изнутри щёку. Этот мерзавец быстро раскусил её.       — Почему я ничего не вижу? Ни вспышек, ни образов. Ничего. Как будто ты пустое место.       — Ой, — он притворно оскорбляется, — А может у меня амнезия?       — Хоть что-то должно быть, — она игнорирует его тон, — Даже у трупа есть история.       Неестественная пустота для её дара. Меди задумчиво проводит кончиками пальцев по его ладони вверх, касаясь края бинта. Сначала ничего абсолютно. Затем внутри блестит нить, и она тянет за неё. Глаза стекленеют. Меди видится собственная ванная, где несколькими часами ранее капли воды стекали по перебинтованным запястьям, пока парень умывался. Она быстро смаргивает видение прошлого. Вот оно что. Медея не видит конкретно его воспоминания при личном контакте, но, когда коснулась элемента одежды — всё сработало, как и всегда. Ясно. Эспер.       Дазай наблюдает за её расширением зрачков, за тем, как мысль, наконец ударившая в цель, заставляет нахмуриться лоб. А Медея вспоминает все их столкновения и даже сама себе удивляется, как она только сейчас догадалась до этого, казалось бы, очевидного вывода.       Когда парень уходит на кухню, поворачивается вентиль и ванную наполняет пар. Меди сжимает мочалку, выдавливая пену. Трёт кожу до розовины, а ощущение его изучающего взгляда не смывается. Смыв пену, она перекидывает ногу через борт ванны, и вода с неё каплями падает на кафель. Звук отрывистый, громкий, и её мысли падают вниз подобно им. А ведь Харуно рассказывала на прошлой неделе, как Дазай стал отвечать на её наивные знаки внимания. Подруга не говорила, что они переспали, но по её алым щекам Меди и так всё поняла. Туго затянув пояс халата, сама себе кивает. Осаму не серьёзен. Харуно для него живая, чувствующая игрушка, за которой можно понаблюдать, посмотреть, как трепещет обычное человеческое сердце. А может заодно и инструмент, чтобы подобраться к самой Медее поближе. Мерзавец. И этот самый мерзавец ночевал у неё сегодня дома. Стыд тяжело оседает на плечи. Её совесть давно работает по другим статьям, но Харуно — подруга. Милая сластёна в очках с красной оправой, что до тошноты любит мороженое, своего кота и, по всей видимости, совершенно не сладкого Осаму. А Медея только что вела с этой «сладостью» полуобнажённый разговор на расстоянии выдоха. И полуобнажённым разговор был только потому, что для баланса вселенной парень был полностью одет. Спасибо и на этом. Вытирая полотенцем мокрые волосы, девушка раздумывает, как выяснить, насколько глубоко её подруга уже в этой сахарной вате-паутине и как её вызволить.       Босые ступни встречаются с прохладным полом гостиной. Взгляд машинально скользит к дивану — тот пуст, одеяло сброшено на пол. Из кухни доносятся голоса: раздражённое бормотание Чуи и насмешливый, ровный тон, который она уже тоже узнаёт с ползвука.       «Нужно встретиться с Хару» — стучит в висках, — «Сегодня? Завтра? Чёрт, из-за всех этих дел я даже не помню, какое сегодня число. Ещё и Мори Огай добавился…» — она силится вспомнить календарь, что висит в её кабинете, — «Позвоню и приглашу её на ужин… Нет, сегодня нужно заняться всё той же мафией… В воскресенье будет особый приём, а восемнадцатого… Если сегодня вторник…».       Забрав из кармана шубы мобильник, возвращается из коридора и останавливается в дверном проёме кухни. С завязанным пучком на голове Чуя беспомощно тычет лопаткой в нечто чёрное и дымящееся на сковороде. Если судить по запаху, то это должен был быть тофу. Дазай, уже в пиджаке, сидит за столом и с видом знатока наблюдает за этим процессом.       —… можно запатентовать как новое средство для ремонта асфальта, — размышляет вслух тот.       — Или заткнись, или я тебя заасфальтирую этим патентом, — хрипит Чуя, недовольно убирая прядь за ухо. Шляпа лежит на столешнице, — Белла, ты как?       — Живая, — коротко бросает она и плюхается на стул. Быстро зыркнув с неудовольствием в сторону Осаму, возвращает взгляд к другу, — Ты бы лучше это… — кивает на сковороду, — выбросил.       — Разумно, — соглашается Дазай, отставляя чашку. — Кстати, раз уж заговорили о разумных решениях… Меди-тян, у Хару ведь завтра день рождения и мы с коллективом всё ломаем голову над подарком. Такая приятная девушка и выбрать что-то подходящее для неё — целая наука. Может, у вас будут идеи? Вы же, кажется, общаетесь.       День рождения. Харуно. Конец недели. Как она могла забыть? Мысленный удар настолько физически ощутим, что девушка невольно чешет скулу. Не только забыла, но и позволила этому мерзавцу ей об этом напомнить. Она кусает щёку изнутри, чтобы не скривиться, и едва сдерживает порыв закатить глаза к потолку:       — Подари ей своё отсутствие.       Но конечно же, конечно же, Дазай будет там.       — Ой, она этому не обрадуется! И мы оба это знаем, Меди-тя-я-ян! — патокой тянет Осаму, грозясь разорвать довольное лицо широкой усмешкой, — Торт, воздушные шарики, задувание свечей. Будет мило-предсказуемо. Надеюсь, ты не подаришь ей своё отсутствие? Будет обидно, если снова с ней не увидишься из-за своей работы.       Не ирония судьбы, а её закономерная подлость. Он явится с идеальным для Кирако подарком, будет сыпать своими безвкусными комплиментами, и Харуно будет сиять, принимая его пустоту за глубину. А она, Медея, будет вынуждена стоять и улыбаться, видеть всё — и его игру, и её веру.       — Осаму, шёл бы ты… на работу, — взвинчено жмёт Чуя, соскребая горелое лопаткой.       — Ох, выгоняют! Вас не поймёшь! То «О, нет! Дазай, вернись в мафию, мы без тебя жить не можем!» А то посылают… — наигранно-возмущённо причитает мужчина и поднимается из-за стола, — Меди-тян, не забудьте позвонить имениннице. А то вдруг она и правда подумает, что вы ей дарите своё отсутствие.       Она не провожает его, находясь в мимолётном ступоре. После хлопка двери, Чуя резко разворачивается от плиты, закинув пригоревшую лопатку в раковину.       — Так, блять. А теперь по порядку, Меди.       — В последнее время мне слишком часто приходится вводить тебя в курс дела.       — Вот именно блять. Давай начнём с простого. Этот подонок, — он кивнул в сторону двери, — знает, что Хару не знает, что ты работаешь явно не официанткой?       — Да.       — Он знает, что ты эспер?       Задумчиво тарабаря пальцами по столу, Меди поглядывает на телефон-раскладушку.       — Да.       Парень замирает на секунду, переваривая. Потом делает шаг ближе, упираясь руками в столешницу.       — И, конечно же, в курсе о сотрудничестве с нами?       — Да.       — Дерьмо. — Чуя проводит рукой по лицу, — Хорошо… Что ему ещё известно?       — Что у меня щёлкает автоматический освежитель воздуха каждые тридцать восемь минут.       Чуя моргает. Сначала не понимая. Потом его лицо искажает злая ирония.       — Ну, конечно. Этот подонок подобрался так близко, что буквально ночевал сегодня здесь.       — Он сказал, что ты храпишь, как морж, — продолжает Медея тем же ровным, лишённым эмоций тоном, — И что я, когда сплю, хмурюсь.       Мелко-истеричный смешок почти неосознанно срывается с губ парня. Он выпрямляется и начинает ходить по кухне туда-сюда.       — Не стоит больше с ним пересекаться. Меди, он псих.       — Блять, Чуя, я понимаю, что у вас там свои разногласия, но его гениальность не делает его психом, — парирует Медея, но её голос звучит глухо, будто она пытается убедить в этом в первую очередь себя.       — Белла, очнись! Он псих! Ты сейчас этого не понимаешь, но Дазай абсолютно ненормальный, — Чуя похлопывает себя по карманам и достаёт смятую пачку сигарет, — Он не просто стратег, он убил не один десяток людей и…       — А ты, Чуя? Скольких убил ты? — она не поднимает на него глаз, глядя на свои пальцы, сцепленные на столе.       Накахара замирает с сигаретой на полпути ко рту.       — Это… не одно и то же, — выдыхает он наконец, щёлкая зажигалкой. Отойдя к дальнему окну, Чуя открывает его и, подпрыгнув, садится на подоконник.       — Почему? — девушка наконец поднимает на него взгляд. Свет снега слепит из-за его спины. — Потому что ты делал это по приказу? Из чувства долга? Потому что у тебя были причины? А у него, выходит, не было? Ты же сам говоришь — он стратег. Значит, и убийства были стратегическими. Чем это принципиально отличается?       — Ты выгораживаешь его, — тянется ещё одна нервная затяжка.       И Медея сама себя обрывает. Бегает глазами, ища что-то внутри себя. К чему бы ей стремиться вообще к пониманию этого человека. Человека ли? Но Дазай спас ей жизнь.       — То, что он сейчас на стороне «ангелов», не означает, что он сам стал ангелом.       — Я видела, как он работает. Они в чём-то похожи с Дунканом. Осаму так же просчитывает людей и их поступки, это просто математика. Нет за этим чего-то ужасного…       — Математика?! — Чуя иронично шипит, выдыхая дым, — Математика — это когда он вычисляет траекторию пули. А псих получает от этого кайф. Ты ведь сама видела, как этот подонок убил нашего. Он спас тебе жизнь. Прекрасно. Герой. А ты видела его лицо в тот момент?       Образ всплывает перед глазами: выдержанная точность, изящные руки и отстранённость. Улыбка? Была ли она? В его глазах не было тогда ни злобы, ни страха, ни даже азарта. Было… удовлетворение от решённой задачи.       — Он сделал то, что было необходимо, — упрямствует, но в голосе уже нет прежней уверенности.       — Необходимо, блять! — Чуя бросает окурок в раковину, не затушив. — Для него «необходимо» — это то, что любопытно ему самому. Сегодня он спасает тебя, потому что ты часть интересного паззла. Завтра он может решить, что тебя нужно пристрелить, ведь так, ясен хуй, интереснее!       Внутри Чуи всё искрит пламенным костром, языки огня облизывают жаркое сердце. Не только беспокойство за её жизнь выжигает душу, но и ревность. Он смотрит на её упрямо сжатые губы. И мучительная дрянь из шести букв корёжит изнутри. Имя этой дряни Накахара никогда не произнесёт вслух. Глупое, нелепое, совершенно неоправданное слово для человека вроде него. Он, прости господи, любит Меди. За безбашенность и строптивость. За то, что Меди единственный человек в его мире, который не боится назвать его полным идиотом в лицо и тут же прикрыть спину, не требуя ничего взамен. Чуя никогда не назовёт это любовью. Для него это что-то вроде инстинктивной, животной привязанности. Он не знает, как это назвать, кроме как «она — моя» в самом примитивном смысле.       — Делай, как знаешь, — выдыхает тот с принятием. — Только, ради всего святого, Меди… в следующий раз, когда будешь тонуть, зови на помощь кого-нибудь менее… экспериментального.       Ровно в шесть часов раздаётся звонок, спустя пару минут — звонки. Госпожа Грааль к вечеру всегда отсыпалась, и её люди это знали, посему дела накрывают её волной точно по времени. Воскресную игру в казино она нарекает балом обнажённой души и готовится к ней особенно тщательно. Девушка ведёт красным карандашом по линии губ, проверяя поставку авамори и утверждая меню для фуршета. В машине она вставляет ключ зажигания и раздумывает над текстом для пригласительных. По приезде к главному входу ресторана «Доброго утра» её встречают, открывая двери и вводя в курс дел. Пройдя по подземному коридору в полутьме и разговорах, ступает на бесшумный ковролин. Королеву в меху, что кивает острым подбородком, раздаёт указания на ходу в окружении слуг и подоспевшего администратора, застаёт Дункан.       — Доброго вечера, дорогая.       — Доброго, Дункан, — шубу снимают с худых плеч и она, внутренне напрягшись, подходит к нему ближе, целует, не касаясь скулы. Тот возвращает ей приветственный поцелуй. — Не ожидала увидеть тебя так скоро.       —Некоторые новости слишком важны, чтобы ждать, — его глаза, мудрые и всевидящие, медленно обводят главный игровой зал. — Здесь стало… иначе. Насыщеннее. Занялась росписью потолка? Красиво. Я об этом не додумался, когда расписывали стены. Кто мастер? Из известных?       Мазки цветочной композиции и загнутых рогов Вельзевула вышли из-под кисти Гин. Убийцы портовой мафии и первой её, как владелицы, ошибки. Метка «Недосмотрела, впустила» кажется так и выжглась на лбу Медеи.       — Нашла одного визионера, — она кусает изнутри щёку, — У него своеобразный взгляд на мир. Говорит, вдохновлялся игрой света в наших бокалах. Причудливый, но мастер своего дела.       Безымянный король не тянет из неё правду, молча направляется к лестнице на внутренний балкон. Она следует за ним. Перед дверью мужчина замечает новый, уложенный пол, что мелодично поскрипывает под ногами.       — Не понравился цвет паркета?       В памяти Медеи всплывают вино и кровь несостоявшегося убийцы. После того покушения она приказала уложить соловьиный пол — к доскам пола прикрепили металлические скобы, которые под нажимом теперь двигались и тёрлись друг о друга, издавая звук, похожий на пение птицы. Раньше подобный соловьиный пол устанавливали в коридорах, ведущих к покоям императоров или в домах богатых самураев, опасавшихся нападения.       — Да, слишком светлый, — девушка пожимает плечами, заходя в кабинет первой и жестом приглашая его войти. —Бренди, виски? Коньяку?       — Меди, дорогая, — человек-череп заходит и остаётся стоять посреди кабинета. Жемчуга, подаренного Портовой мафией, здесь уже нет — перенесли в хранилище; но сладковатый запах роз всё ещё витает. — Расскажи мне, с каких пор мы сотрудничаем с Портовой мафией?       Она замирает у мини-бара с бокалом в руке. С крашенных губ срывается глубокий вздох. Когда-нибудь он бы всё равно узнал. И, видя его спокойствие, чувствует скорее облегчение от того, что больше не нужно держать в себе.       — Без пару часов сутки, — коллекционная бутылка откупоривается и коньяк заполняет золотом снифтер. Медея ставит его на край стола, а после обрезает гильотиной сигару. Бывший владелец нынче редкий завсегдатай этого кабинета, но она решила, что неизменные атрибуты Дункана всё равно должны быть здесь. В знак её глубокого уважения.       — Любопытное решение, — он принимает зажжённую сигару из её рук.       — Как я поняла, тебе не очень нравится такое решение. Я понимаю! У них репутация та ещё, но с другой стороны… У нас никогда не будет охраны лучше.       — Так значит, они нужны для безопасности?       — И с другими вытекающими, смотря как сложатся жизненные обстоятельства. Господин Мори показался мне весьма любезным.       — Вы виделись лично?       — Да. Более того, мы пришли к взаимовыгодному соглашению. Я думала, ты будешь… ну, зол. Из-за их репутации.       Она ждёт, что Дункан начнёт мягко читать нотацию в свойственной ему завуалированной манере. Но раз уж человек-череп молчит, значит, принял её решение как взрослый поступок. Может, даже одобряет? Ведь союз с Портовой мафией — это серьёзная заявка на силу. «Он должен гордиться!», — проносится у неё в голове. Она не сдерживается и произносит это вслух, с широкой улыбкой:       — Признайся, ты же на самом деле гордишься мною? Заключить договор с самим Мори Огаем — это тебе не сто грамм скотча.       Забитое черепом лицо смягчается. Уголки его губ поднимаются в медленной полуулыбке. Он делает затяжку сигарой, выпускает дым кольцом и расслабленно опускается в старое кресло подле стола.       —Конечно, горжусь. Моя девочка выросла в настоящую госпожу. Сотрудничество с Портовой мафией — это хороший вклад в будущее. Они ценные союзники.       Для Медеи его искренние слова лучшая награда. Она чувствует, как камень с души падает. Всё в порядке. Он не против. Он даже «за». Но внутри Дункана, за этой одобрительной улыбкой и спокойным тоном, поселяется ледяная, тягучая тоска. Он видит её сияющие глаза, её гордую осанку, и скрывает правду. Коронованная принцесса думает, что его возможное недовольство связано лишь с криминальным шлейфом мафии. Как же она ошибается.       «Мори не забывает и уж точно не прощает. Это не союз, Меди. Он заполучит тебя не как партнёра, а как инструмент. И ты, моя смелая, умная девочка, только что сама вошла в его клетку, думая, что заключаешь сделку сама. Порой и твои амбиции могут обернуться против тебя же» — безымянный король делает ещё один глоток коньяка, и вкус кажется ему горьким не от его выдержки.       Дункан всегда говорит размеренно, с паузами. Сиплый голос заставляет вслушиваться, вынужденно сгибаться в спине собеседника в попытке расслышать слово. Ему не нравится затрачивать силы для хорошей громкости. Но ему нравится то, как громко смеётся его дочь. У Медеи это выходит всегда ярко и без особых стараний. Как выходило у её матери.       Он впервые услышал этот смех двадцать лет назад. Зверь — именно так звали хозяина заведения — задолжал его людям сумму, и Дункан, тогда ещё молодой, но уже стремительно обраставший репутацией, пришёл вежливо напомнить. Вежливость его была всегда холодна и неоспорима. Его провели в гостиную и там, среди куцей бархатной мебели и пыльных штор, он увидел её. Женщина с волосами цвета ржавчины не была клиенткой и сидела на подоконнике, читая потрёпанную книжку юному, испуганному созданию — новой девочке, которую недавно привезли. Она читала с азартом, размахивая свободной рукой, и вдруг залилась таким смехом над собственной шуткой, что звук, чистый и дерзкий, пробил удушливую атмосферу комнаты. Дункан замер вместе со своими людьми. А она, почувствовав взгляды, не испугалась. Ртутные глаза встретились с тогда ещё не скрытыми под чернилами черепа, но уже пустыми и выжженными.       — Мешаю серьёзным людям вести серьёзные разговоры? — спросила она, и в голосе не было ни заискивания, ни вызова. Лишь по милому живая ирония.       — Что читаете? — его голос прозвучал громче, сорвавшись с привычной тихой частоты.       — Шекспира, — прищур её показался ему особенным. — «Ромео и Джульетту». Подходящее чтиво для места, где любовь кончается с тиканьем таймера, не находите? — и снова рассмеялась.       Дункан стал приходить. Сначала под предлогом проверки выплат по долгу. Потом просто так. Садился в углу и слушал, как она читает другим девочкам. Как смеётся с ними. Как учит их не просто обслуживать клиентов, а видеть их: жадных, несчастных, жестоких, одиноких. Он, мастер молчаливого давления, учился у неё силе слова. Силе смеха. Силе видеть красоту в уродстве и уродство в красоте. Он полюбил её и вскоре предложил всё: выкуп, дом, безопасность. Только о сердце умолчал. Она отказывалась:       — Здесь мои девочки. Кто будет читать им Шекспира?       Пылкое сердце её Дункан всё же заполучил, хоть и многим после. Меди не его крови, но крови Джульетты. И спустя столько лет его любовь жива и помогает любить девчонку, как собственную дочь.       — Расскажи мне подробнее, — говорит тот, касаясь места, где отсутствует давно отрубленный безымянный палец. — Как всё прошло? Какие условия сотрудничества? Что мы предлагаем взамен?       И пока Медея, окрылённая его похвалой, начинает рассказывать о встрече, бывший владелец внимательно слушает. Он скорее сожжёт всё это казино дотла, чем позволит Мори Огаю переписать её душу.       Но отсутствие Сатоши не застревает сомнением в Дункане и от того он не догадывается, что душа его Беллы уже обагрена. Капля падает к капле. Обратный отсчёт уже идёт.       — Союз выгоден, — спустя долгие обсуждения подводит итог мужчина, — Мы столько раз говорили об опасности Портовой мафии, возможном их предательстве, но Меди. Стоит избегать и с нашей стороны возможных проблем. Не стоит только брать, нужно и отдавать. «Наш народ, защищая своих союзников, покорил весь мир». Не я, ещё Цицерон сказал.       — Понятное дело, — легко кидает Медея, но вся её поза противоречит, — Но «Великие державы не жертвуют собой ради союзников».