Белла, чао

      — Знаете, я внезапно поймала себя на мысли, что бумаги могут подождать, — Медея разворачивается к своей свите и обратно к гостям, — В конце концов, какая из меня хозяйка, если я сразу бросаю гостей в пучину деловых разговоров? Я настаиваю, чтобы вы сначала прочувствовали атмосферу «Спокойной ночи», что называется, на вкус. Игровые столы, бар, музыканты, мои люди — всё к вашим услугам…       Пронаблюдав за маленькой пантомимой того, как Чуя подхватывает бутылку вина и удаляется вслед за госпожой Грааль, Коё знающе усмехается и, проводив взглядом удаляющиеся спины, направляется с Хироцу к бару.       Их уход забирает с собой последний воздух. В образовавшемся пузыре напряжённого молчания остаются трое. Терпением Акутагава не отличается, делает резкий шаг вперёд:       — Что вы здесь делаете, Дазай-сан? — голос срывается на низкий, обвиняющий шёпот, — Почему не рядом с дураками из агентства?       Оторвав взгляд от властной спины владелицы казино, Дазай поворачивается к парню с лёгким удивлением, словно только что заметил его присутствие.       — Рюноске-кун! А что, сотрудникам агентства запрещено бывать в казино?       — Вы здесь не случайно.       — Не случайно? Я? Я всего лишь безобидный зритель в этом великом карнавале жизни. Почему сразу — «не случайно»?! Не в каждом поступке есть смысл, Рюноске-кун!       — Но вас это не касается, — настаивает Акутагава, его пальцы бессознательно сжимаются. Ичиё, стоящая рядом, замирает, чувствуя нарастающее напряжение.       — Все эти люди одержимы, — Осаму патокой сахарит, гротескно указав рукой в сторону рулетки, — Они рискуют состояниями ради призрачного шанса. А ты продолжаешь играть в самую безнадёжную игру из всех. Какая трогательная преданность. Но, может, тебе стоит последовать их примеру и сделать то, что проще и эффективнее? Поставь всё на красное. Это принесёт больше пользы, чем таскание за мной хвостом.       Жестоко полощет не то словами, не то правдой. Акутагава терпит. Не в первый раз. И будет терпеть ещё долго. Пускай его учитель снова ушёл, не оставив за собой ответа, парень знает — случайности не случайны. Сам Дазай его этому учил. А значит они ещё встретятся.       Кабинет владелицы казино вновь полон букетами. Очерченные углём глаза Чуи равнодушно скользят по подаркам от мафии, пока девушка падает в кресло. Тёмное стекло бутылки блестит жизнью в его руках, а после ставится на стол. Медея Грааль ненавидит живые цветы и обожает деньги, ведь те не умирают, засохнув в руках. Она переводит взгляд с коллекционного вина на папку перед собой. Одна подпись. Всего лишь одна подпись отделяет казино «Спокойной ночи» от союза с портовой мафией. Формально, конечно. Союз был заключён ещё в ту секунду, когда она встретилась с Мори Огаем, а после воочию предстала перед его свитой. И всё же.       — Казино получает неприкосновенность, порт свой процент. Все в плюсе. Связи, деньги, безопасность. Идеальная сделка.       — Мне подать тебе ручку или ты сама справишься? — съязвив, Чуя складывает руки на груди, — Чего тянешь?..       — Я боюсь.       Звучит настолько резко, отчаянно, что парень на миг удивляется такому её поведению. Но вскоре беззлобно фыркает.       — Меди, ты разбила бутылку шампанского о голову гостя, когда он сказал — цитирую дословно — «Ваш алкоголь бесполезен, он не ударяет в голову!» — сильно коверкая нудную интонацию, дразнит Чуя.       — Ха! Я ведь просто хотела ему помочь!       — О`кей, белла, погнали. Загибай пальцы. Ты села за руль, когда у тебя ещё не было водительского удостоверения. Ну, давай! Кому говорю?       Она с преувеличенным вздохом закатывает глаза, но губы её лежат в сдержанной улыбке. Театральным жестом Меди выставляет вперёд руку и загибает первый палец:       — Ладно, ладно… один.       — А на день города ты купалась в фонтане напротив мэрии и швыряла в толпу купюры, орав на весь квартал, что ты «воплощение фортуны».       Второй палец мягко ложится рядом с первым.       — Я делилась благословением, — парирует девушка, притворно-возмущённо подняв брови.       — А помнишь, как тот кореец, господин Пак, задолжал тебе круглую сумму? И вместо денег предложил расплатиться ящиками соджу с его завода? Третий палец медленно сгибается.       — Ты не просто согласилась. Ты устроила ему тест-драйв его же товара. И напоила его так, что бедолага проиграл тебе ещё вдвое больше, — он многозначительно поднимает брови, — Ничего не смущает?       Алый рот прикрывается ладонью, что пытается скрыть смешок.       — Да, раньше я ничего не боялась, — лёгкой грустью отзывается она.       — И сейчас не бойся. Кто буквально вчера смог пронести оружие к моему боссу?       — Могло и не получиться…       — Но ведь получилось. Ты не побоялась решиться на это, — он не даёт ей опомниться, огибает стол и осторожно ловит её запястье. Его пальцы дарят теплоту несмотря на кожу перчаток. — Меди, которую я знаю, давит педаль в пол, бросается в огонь, зная, что выйдет из него целой, потому что она — это она.       —Я боюсь потерять себя. Мне нравится моя свобода. Но порой кажется, что я меняюсь. Я стала тише, не рвусь в игру, просиживаю ночи в четырёх стенах и забываю свет. Мой истинный свет. Я должна быть в центре внимания, а не над ним, — горечь не желает покидать интонаций, — Кажется, так происходит с любым человеком, когда он взрослеет? Ха. В таком случае, я не хочу взрослеть. Ведь это уже буду не я.       — Знаешь, что я думаю? — Чуя отпускает её руку и тянется к бутылке. Пробка с силой хлопает. — Я думаю, что все эти дурацкие перемены подождут до утра. А пока… давай просто напьёмся. Как в старые добрые.       — Вспомнил, как мы впервые бухали виски с горла?       — Ублюдский, дешёвый виски, — вкус того спирта точно очутился ностальгией на языке, и Чуя кривится.       — Хэй! Это всё, что у меня было тогда на квартире!       — От него потом два дня голова болела! — он смеётся, делает хороший глоток вина и протягивает ей бутылку.       — Зато было весело.       — То ли ещё будет!       За разговорами бутылка пустеет, подпись оказывается на положенном ей месте и Чуя выходит, дабы найти своих и оповестить, что по бумагам тоже всё теперь решено. Медея кидает ему вслед, что присоединится позже и поудобнее устраивается в кресле, надеясь насладиться минутой покоя.       И минута покоя действительно наступает. Но лишь минута.       — Сколько побрякушек! — раздаётся бархатный, игривый голос.       Мягко закрывается дверь и Осаму сразу же принимается расхаживать взад-вперёд, его длинные пальцы бесцеремонно открывают и перебирают драгоценности в открытых шкатулках. Медея не удостаивает его взглядом, продолжая смотреть в потолок. Пусть рассматривает сколько душе угодно. Ей не жалко. Лишь бы он вытворил поскорее, что задумал, и ушёл. Вино поделилось с ней ленью и теперь последнее, чего хотелось, так это играть в словесные шахматы с господином Дазаем.       — Бриллиантовое колье, бог ты мой! — восклицает тот.       Меди тут же вскидывает голову, заинтересованно посмотрев на вещицу в его руках. Жёлтые гранёные алмазы блестят чуть ли не ярче огня свечей, пока Осаму играючи перебирает камушки. Он знает, как привлечь её внимание. Любопытной вороной, нарочито неспешно, девушка поднимается из-за стола и подходит к нему.       — Столько подарков… О, даже сервиз есть! Забавно! — искусный фужер подбрасывается и тут же легко ловится, — Да, с вашими традициями бить посуду на счастье, такие подарки на вес золота! Как вижу, встреча с Мори прошла удачно?       — Ну, как видите, не отравилась, — припоминая его слова о приторном чае, Меди не может не усмехнуться.       — Этого бы не произошло в любом случае. Яда не было, да и глупо было бы так травить. Важно ваше отношение к его предложению. Выпили — значит, наивны. Показали бы, что ему всё дозволено, что вы доверчивы. А храбрость ради храбрости абсолютная глупость. Отказались от такого гостеприимного жеста — показались бы бестактной, грубой гостьей… Что же вы предпочли? Хотя, нет. Не говорите, я и так знаю.       Пока тот болтает, кончиками пальцев Медея легко касается бриллиантового колье на бархатной подушке. Она сосредотачивается, мысленно нащупывая ту самую нить внутри себя, и тянет за неё. Серый взгляд мгновенно стекленеет, теряя фокус. Мир замирает. Перед внутренним взором проплывают образы: длинные пальцы Осаму, играючи перебирающие камни, свет свечей, дробящийся в гранях, дальше закрытая шкатулка, затем чьи-то чужие руки, несущие её по коридору. Она плавно убирает руку, разрывая контакт. Видение гаснет. Значит, ей не показалось. Дазай был в её «просмотре», но почему-то в прошлый раз, когда он коснулся её руки напрямую, способность отказала. Загвоздка явно в нём. Чёрт. Нужно срочно это проверить. Прямо сейчас. Ей не верится в это открытие, в эту дыру в её собственной защите. Она расслабилась прежде, ведь на Дазая можно было найти управу — у неё деньги, люди с верхушки, даже чёртова Портовая мафия теперь в сговоре с ней и, в конце концов, она эспер. Ей достаточно коснуться его и найти что-то такое ужасное, что заставит Дазая ей подчиниться.       Осаму замечает. Всего лишь миг — стекленеющий взгляд, странная сосредоточенность. Но ему этого достаточно. «А вот и её способность», — мгновенно осознает он, — «Она незарегистрированный эспер, вроде как должна осторожничать, тем более при мне. Странная женщина. Или не воспринимает меня всерьёз, или уже догадывается, что знаю о её способности». Дазай не подаёт вида, возвращая фужер к сервизу.       Оглядев беззаботный вид мужчины, Медея примеряется, лихорадочно ищет способ срочно к нему прикоснуться и проверить свою теорию. И только она решает предпринять попытку, как вдруг он восклицает:       — Что ж, на разговор вы явно не настроены! Понимаю-понимаю, и более не докучаю! — и легко выпархивает из кабинета.       — Зараза… — шипение остаётся за его спиной и едва ли до него доносится, — Ладно, пора заняться делом.       Ни с кем из членов портовой мафии Медея не садится за игровой стол, но всячески сопровождает, поддерживает светскую беседу и аккуратно обходит опасные темы. Вино помогло немного расслабиться, но напряжённость в плечах всё же не уходила. Для Медеи одна ночь всё равно что три осени. Она без конца улыбается. Улыбается, улыбается, улыбается и… снова улыбается. Пускай. В улыбке укус больнее. Главное, что по истечению этой ночи Портовая мафия объединится с казино. Боже упаси какой кровью это может вылиться, если что-то пойдёт не так. Но она старается об этом не думать.       Когда до закрытия «Спокойной ночи» остаётся несколько часов, она отлучается в дамскую. Медея смотрит в зеркало на своё уставшее отражение. Веснушки кажутся темнее на побледневшей коже. Одна из кабинок хлопает дверью, и светловолосая девушка подходит к зеркалу. Ичиё моет руки в журчащей воде, и обе замечают друг друга. Госпожа Грааль, тут же приосанившись, возвращает взгляд к зеркалу. Она обнаруживает размазанный край помады и поднимает палец, чтобы поправить его.       — Возьмите, — тихий голос слева прерывает ее. Хигути протягивает бумажную салфетку.       — Благодарю, — Медея принимает салфетку, их пальцы не соприкасаются. Неловкая пауза заглушается звуком бегущей из крана воды.       — Вы стойко держитесь, — наконец смущённо говорит Хигути и, переложив сироп от кашля в другой отсек, убирает пачку салфеток в сумку. — Не каждый способен держать власть в таком возрасте.       Медея обычно бы возмутилась на намёк о её юном возрасте, но почему-то на эту девчонку злиться не хотелось. Сказала, скорее всего, не подумав, как это может прозвучать.       — Это моя работа. Как и для вас, полагаю, — она стирает размазанную помаду.       — Да, — Хигути коротко кивает, выключает воду, — Но иногда кажется, что светские беседы требуют больше сил, чем прямые переговоры.       — Есть такое, — уголки губ Медеи слабо поднимаются.       Закинув сумку на плечо, Ичиё направляется к выходу, но ненадолго останавливается в дверном проёме:       — Вы очень красивы.       И, не дожидаясь ответа, Хигути выходит.       А Медея не успевает поблагодарить, как делала это за всякий лестный комплимент. До того просто и искренне это прозвучало, что в груди потеплело.       — Это всё алкоголь, — уверяет она себя, когда чувствует накатывающие слёзы. Смахнув их, возвращается в главный игровой зал.       За небольшим вип-столом Медея замечает Коё и Хироцу, сидящих лицом к лицу и играющих в покер. За ними, облокотившись на спинку стула женщины, непринуждённо пьёт вино Чуя. Мысль кажется такой неожиданной и в то же время такой очевидной. Портовая мафия для них не работа и не служба. Это семья. Отсутствие Дункана как-то по-особенному ударяет Медею под дых.       — Удачливая госпожа, кажется, вы теряете самообладание, — его холодные руки дерзко обхватывают женские плечи.       — А вы всякое приличие.       — Подумал, вы нуждаетесь в поддержке, — Дазай руки не убирает, давит, — Ведь ваша улыбка выглядит уже почти что нервной.       Медея боязно-скоро расслабляет лицо, дабы оскал не был столь натянутым. Над ухом заходится булькающими смешками Осаму:       — Очаровательно. Совершенно очаровательно.       — Что вам снова нужно?       — Хотел спросить каково это… видеть их и вспоминать человека, которого мы с вами убили?       Бегло пробежавшись взглядом вокруг — вдруг, кто услышит этого безумца? — Медея деликатно встряхивает плечами, но мерзавец всё равно не убирает рук. Как назло, госпожа Озаки не спускает с них пристального взгляда. Наоборот, заметив, что госпожа Грааль обратила к ней своё внимание, улыбается, поднимает бокал с вином и медленно делает глоток. Медея тихо сглатывает, но привычно улыбается в ответ. Не дай бог какие слухи пойдут про её отношения с этим дьяволом Осаму. Если она правильно поняла, то он предал Портовую мафию, с которой она сейчас заключила договор. И что он именно сейчас крутится вокруг неё? Но вопреки опасениям, Коё, обменявшись безмолвной любезностью, нарочито заинтересованно поворачивается к Хироцу и продолжает игру.       — Не мы, господин Дазай. Я и вы.       — Надо же! Хитро получается, удачливая госпожа! — холод перебинтованных рук соскальзывает с плеч. Мужчина становится прямо перед ней ближе дозволительного, — Мы убили. Мы, госпожа.       — Столь важно?       — Не представляете насколько.       Она и не хочет представлять.       — Факт остаётся фактом, человек мёртв, — её безупречное лицо хмурится, пока Дазай закрывает их спиной ото всех. Перед ним не страшно показаться без улыбки — настоящей, неправильной. Такой человек, как он, и так всё знает. Её угождающий изгиб губ обманет кого угодно, но не его, — Осаму, скажите… Его зрачки сужаются, лицо приобретает на миг безумный вид. Что, что, что она попросит? Она ведь просит, да? Откинула формальности, назвала по имени! Точно просит!       — …знаю ли я семью погибшего?       Тело девушки каменеет. Он вот так запросто угадал, чего она хочет. Страшный человек.       — А что, если знаю? — мужчина наклоняется к её уху, — Старые мать и отец, прелестная сестрёнка… Живут тихо-мирно в пригороде. Им сказали, что он умер при исполнении. Оплакивают его каждый новый день. Хотите адрес, удачливая госпожа?       — Я… — голос вязнет, — не это спросила.       — Но подумали, — он почти шепчет, приглушённый шум вечера поглощает его слова. — Нашли себе утешение? Думаете, деньги облегчат душу?       — Мне не нужны ваши проповеди, господин Дазай. Мне нужен адрес, — Медея скалится до скрипа зубов.       — Вы хотите послать ей конверт с деньгами? О! Вы заставляете биться моё сердце быстрее! Коварная! Жадная, жадная женщина! — довольно улыбается ей в лицо, заискивающе мечется перед ней, — Вы не хотите помочь им, вы хотите помочь себе! Заплатить и забыть! Оу, но вы не забудете!       — Сделайте это для меня. Как для сообщницы.       Медея хочет поскорее откупиться от этой истории. Но попытка искупить вину лишь приковывает её к этому человеку крепче.       — Подумаю над вашей просьбой позже. А пока улыбайтесь, госпожа Грааль, — его голос сладости не теряет, — Это у вас получается явно лучше убийств.       Первым делом, когда она подходит к новоявленным партнёрам, Медея отбирает у Чуи бокал и делает ощутимый глоток. Терпкие танины обволакивают рот, вяжут.       — После разговоров с Дазай-саном люди обычно предпочитают убиться, нежели напиться, — едко замечает Коё, на что Меди не сдерживает смешок. Эта женщина ей определённо импонирует. — Значит, вы не так хрупки, как кажетесь.       — Этот перебинтованный ублюдок совершенно бесполезен, нечего его опасаться, — Чуя раздражённо цыкает.       — И всё же он умеет раздражать, — со вздохом госпожа Грааль подманивает официанта и берёт с подноса бокал.       — Вы давно знакомы? — и тут же Коё отмахивается от возможной неловкости. — Он наш бывший напарник, поэтому интересуюсь.       — Господин Дазай — кот, который гуляет сам по себе. Наше первое знакомство было случайностью. Последующие встречи — случайность. И его появление здесь сегодня тоже случайность.       — У Осаму важная должность, ныне он детектив вооружённого агентства. Дел у него, по идее, не мало, однако же он здесь. Неужели, что-то вынюхивает? — вопрос почти невинен, но Медея слышит невысказанный укор. — Мы ведь с вами теперь партнёры и должны делиться друг с другом подозрениями. Ради общей безопасности.       — Лично я его не приглашала. Но и выгонять не вижу оснований. Здесь имеет право находиться кто угодно, если у него есть деньги. Господин Дазай просто существует в том же пространстве, что и мы. Пока ему это интересно.       После ухода членов портовой мафии, Меди подзывает официанта с подносом. Первый бокал был выпит быстро, она нуждалась в нём как в лекарстве.       — Ай-я-яй, госпожа Грааль! Пьёте на рабочем месте? Как безответственно.       — Господин Дазай! Вы решили снова порадовать меня своим ликом, — Медея с тяжёлым вздохом устремляет взгляд к расписному потолку, к свечам паникадило. Она трёт переносицу пальцами и прогоняет официанта. Тот всё понимает без слов и через мгновение вновь оказывается подле госпожи — на подносе уже не богатый ассортимент выпивки, а лишь два бокала и бутылка чего-то покрепче.       — Ну кто-то же должен спасать вас от скуки!       — Съеби, мумия, — Чуя не кричит на парня, устало берёт бутылку и разливает по бокалам.       — Ох, госпожа Грааль! — Дазай, доверительно заглянув в глаза, приторно кивает головой, — Вы так напряжены, что глушите нервы алкоголем…       — Дазай! — предупреждающе заводится Чуя.       — Вы сегодня особенно невыносимы. Вам тоже налить, что ли?       — Я всего лишь волнуюсь о вашем здоровье. Помереть от цирроза печени не боитесь?       — Зато я умру, занимаясь любимым делом.       — И чем же вы любите заниматься?       — Пить, естественно.       — О! И я, я тоже!       — Любите пить?       — Умирать.       Высоко подняв тонкие брови, девушка переводит взгляд на Чую. Обменявшись с ним ироничным безмолвием, Меди тут же обновляет бокал.       Затем с каждым выпитым бокалом настроение становилось всё лучше и лучше. Вскоре они переместились к бильярдному столу в вип-комнате, а Дазай, не спрашивая, последовал за ними. Его колкие замечания о ходе игры сначала раздражали, но градус смягчил острые углы. Позже, уже в приватном уголке казино, они даже не заметили, как привыкли к его усмешкам. Чуя, делая ставку на красное, тут же ловил взгляд бывшего напарника и спрашивал: «Ну что, гений вероятностей, я проиграю?». И это звучало почти болезненно-дружески. Когда же Меди ловила удачу за хвост и срывала банк в покере, её довольный смех встречался тихими аплодисментами Накахары. К закрытию казино они уже были слабо связанной, но единой компанией, где колкости теряют своё жало, а тишина более не так страшна.       Тяжёлая дверь открывает им доступ в одно из сердец казино. Воздух внутри холодный, пахнет металлом. По обеим сторонам хранилища на стальных стеллажах сияют пирамиды золотых слитков. В центре же настоящая бумажная гора. Связанные пачки купюр уложены в плотные башни, образуя грубый монолитный ландшафт. Это не богатство, а его сырьё. От этих штабелей, подступавших к самым стенам ледяным безразличием неживой силы. Деньги в таком виде Медею раздражают. Золото как золото, бумажки как бумажки. Ни эмоций от них, ни видимой пользы.       Совсем пьяная, покачиваясь, Меди проходит вперёд. Её взгляд мутный и неуловимый. С хриплым смешком она набрасывается на первую пачку, сгребая её в охапку, но бумажная лента не поддается ослабевшим пальцам.       — Да ёп твою мать… — бормочет она, с трудом пытаясь разорвать упаковку.       С красными щеками от выпитого, Чуя смотрит на это с затуманенным интересом. Он тяжело вздыхает, но скорее с неизбежностью, нежели с раздражением.       — Дай сюда, — голос его звучит гуще обычного, и он, поставив бутылку шампанского возле стеллажа, опускается на колени рядом. Движения хоть и точные, но уже лишённые привычной ловкости.       — А вот и начинается священный ритуал освобождения мёртвых деревьев от их бремени. Надеюсь, экзистенциальное прозрение стоит потраченных чернил, — трезвый Осаму наблюдает за этой картиной, прислонившись к косяку. Его руки засунуты в карманы пиджака, а на губах играет отстранённая улыбка. Бумажные ленты с хрустом лопаются и Дазай лениво подходит ближе.       — Внимание, жители Йокогамы! Сегодня, в четыре часа утра двадцать одну минуту ожидаются осадки! — Осаму поднимает целую охапку раскрытых купюр и изящно подбрасывает вверх.       Банкноты на мгновение застывают под потолком, а затем летят вниз дождём. Он стоит над ней, наблюдая, как она, ошеломлённая, моргает, осыпанная этим бумажным великолепием. Через мгновение губы в размазанной помаде блаженно улыбаются до открытых дёсен, и Медея захлёбывается в смехе.       А потом начинается битва. Чуя, с пьяной ухмылкой, швыряет стопку банкнот прямо в подругу. Та визжит от восторга и отвечает ему целым залпом. Сощурившись, Осаму поджидает момент и, пока Накахара увлечён девушкой, с размаху кидает в того нераспечатанную пачку денег. Распалившись, Чуя следует за тем попятам, позволяя себе регулировать вес бумажек сверхспособностью. Гравитация утяжеляет банкноты, отчего те уже не так мягки. Хранилище превращается в арену самой дорогой в мире снежной битвы. Они кружатся в вихре зелени. Неутихающий гогот Медеи, неожиданно громкий, раскованный смех Осаму и крики Чуи звенят под холодными сводами.       Наконец, силы окончательно покидают Меди. Она с шумом выдыхает и плюхается на спину прямо на роскошный «ковёр», раскинув руки и ноги в стороны. Счастливая, с сияющими глазами, начинает водить по полу руками и ногами, сметая купюры и оставляя на их слое след, словно делает ангела — не из снега, а из самых что ни на есть осязаемых иллюзий. Когда Накахаре наконец удаётся отомстить мерзавцу, то, тяжело дыша, он останавливается. На полях его шляпы застряли пару банкнот. Довольный Дазай же, толком не запыхавшись, садится недалеко от Медеи.       Мысли, настоявшиеся в воздухе, Осаму в конце концов озвучивает с хитрецой в уголке губ и свойственным ему прищуром:       — Вот золото: оно — худший из ядов, чем все остальные снадобья на свете.       И прежде, чем он продолжает, с пола поднимается другой голос — хриплый, пьяный:       — Оно творит убийства и раздоры, — подхватывает Медея, не поворачивая головы. В отличие от театрального тона мужчины, она вдумчиво прожёвывает слова, доставая их из памяти, — И больше душ на этом свете губит, чем ты в своей аптеке нищих снадобий.       — Я продал яд тебе.       — Ты продал мне.       Слова Шекспира, призраком витая, въелись в пирамиды золота и хаос. Чуя переводит взгляд с Осаму на Меди и обратно, смысл и язык их ему непонятен. Внезапно по коже пробегает чувство третьего лишнего в этом внезапном, мрачном дуэте.       — Моя мать однажды влюбилась в писателя. Ха, и по иронии судьбы её зовут Джульеттой, — её горький смех оседает на языке мелким омерзением. Опьянение Чуи выветривается за секунду. Он замирает и смотрит на подругу, с которой, казалось, прошёл огонь и воду, и понимает, что слышит это впервые. Он знает её любимый цвет и парфюм, знает то, что она обожает кислый юзу, не переносит сигареты, хотя сама курит табак, знает, что пьёт и в каких количествах, как играет, как ходит и дышит, но это имя слышит впервые, эта история для него чужая.       — В детстве она часто читала мне Шекспира на ночь… — ртутные глаза, устремлённые в потолок, стекленеют от далёкого образа. Но Меди резко, нездорово смаргивает, — Отец клялся ей в любви, носил на руках, посвящал стихи. А после продал в бордель.       Дазай, до этого наблюдавший за ней с отстранённым любопытством, чувствует теперь особый интерес, который он имел слабость испытывать к причудливо сломанным душам. Он получил очередную детальку механизма под именем «Медея Грааль». Её громкость, её тяга к свободе, её яд обрели корни, уходящие в ту самую «аптеку нищих снадобий», в яд романтических клятв, отравленных предательством. Доля секунды уходит на сопоставление её возраста и новой информации. Малышка Меди росла в борделе, как он и предполагал. Оттуда и весь её характер.       Сжав рядом стоящую бутылку, Чуя смотрит на владелицу казино, купающуюся в деньгах, и видит девочку, которой когда-то читали на ночь сказки о вечной любви, готовя ей на деле совсем другую реальность.       — Что ж, не будем грустить. Погрустим, когда сляжем в гроб! —она подрывается на ноги, пошатнувшись, ловит равновесие, — Шампанского, господин Накахара!       Не говоря ни слова, Чуя опускает руку в карман пиджака и извлекает штопор. Хлопок пробки и пышная струя пены бьёт к потолку, а затем к ногам Меди, на купюры. И вот Медея уже глушит алкоголь с новой яростью. Нужно срочно смыть привкус прошлого, что только что вырвалось наружу, вкусом шампанского, соджу, виски. Всем, что попадётся под руку. Мир за окном лимузина превращается в мазаные пятна лимонных огней, красных мазков и ещё чего-то зелёного. Видны улицы бесконечные и фасады панельных домов, а после снова пятна-пятна-пятна. Свет от салонных ламп дробится только в глазах Меди, веки Чуи прикрыты. Голова девушки подстать другу тяжело откидывается на кожаную обивку сиденья и, прежде чем провалиться в полудрёму, она ловит пристальный взгляд Дазая, наблюдающего за тем, как тонет её душа. Его улыбка чуть кривая. В длинных пальцах призрачно светится бокал с золотистым шардоне.       — Ещё, госпожа Грааль? — его голос доносится словно сквозь вату.       Сознание Меди, затуманенное, но не отключённое окончательно, подаёт тревожный сигнал. Её лимузин. Её вино. Но его предложение. Она не шевелится, позволяя тягостной паузе повиснуть в воздухе. Отказ безмолвен, но абсолютно очевиден.       Осаму не настаивает. Вместо этого он плавно подаётся вперёд, сокращая дистанцию. Пространство между ними исчезает, заполняясь его резким одеколоном. Дазай не отрывает от неё тёмных глаз, медленно, с вызовом, подносит бокал к своим губам и делает небольшой, но выразительный глоток. Медея следит, как двигается его кадык вверх-вниз, как на его губах остаётся влажный блеск. Он облизывает их. Бокал снова оказывается между ними. На том же месте. Но это уже не тот бокал. На его хрустальном краю остаётся невидимая метка, молчаливое доказательство. И на этот раз она принимает вино, прижимает прохладную грань к своим губам, точно туда, где только что были его.       — Кажется… именно это вино вы мне предложили… — она тяжело выдыхает, язык её не слушается, но как же хорошо телу, — когда мы с вами встретились.       — Вы помните. А я уж думал, что в тот вечер вы обратили внимание лишь на моё дурное поведение.       — Поведение… — она медленно повторяет слово, чувствуя, как винный жар разливается по венам, — О нём… трудно забыть.       — И всё же вы приняли моё предложение. Тогда и сейчас. Что это, госпожа Грааль?       — Любовь к вину, — хриплый смех тонет в бокале, — И, возможно… некоторое любопытство к вам.       — О, это опасное сочетание, — Дазай наклоняется и делает глоток из бокала в её руках.       — Вы… говорите загадками, — она старается сконцентрироваться, чтобы выговаривать слова чётко, — Всегда так.       — Это потому, что вы пытаетесь их разгадать, вместо того чтобы просто пить.       — Вы хотите меня… споить?       — Вы замечательно справляетесь и без меня, — тон настолько же искренний, насколько и насмешливый.       — Ваше агентство… Зачем вам я?       — Мне казалось, что вы и в трезвости достаточно прямолинейны. А оказалось, ничему нет предела в опьянении. Ваше дело моя работа. Кажется, мы это уже обсуждали.       — Гм… Кто… кто на меня копит компромат? Вы знаете.       — Не знаю. Пока. Но догадываюсь. Если вы мне побольше расскажите о себе, то я быстрее смогу понять, кто на вас копает.       На такую откровенную уловку Медея заходится смехом и качает головой:       — Неудачная попытка.       — Я пытался, — он легко пожимает плечами.       — Но вы… Вы же просто выполняете работу. А тогда… зачем было спасать меня? Это не входит в работу.       — О! Наконец-то! Я начал думать, что в вашем личном словаре для меня есть только слово «убийца». А теперь вот и «спаситель» появился.       — Не уходите от ответа.       — Лучше скажите… — перебинтованная рука легко обновляет её бокал мягким шардоне, — Вам приятнее думать обо мне как об угрозе? Так проще, да? Держать дистанцию.       — Ответьте!       — Как посмотреть. Если бы вы умерли, то смысл на вас копать.       Меди любит алкоголь, чуть ли не боготворит его. Под градусом любой человек становится настоящим. Дьюанна, когда случалось после смены прихлебнуть грубого виски, всегда становилась чувствительнее, зачастую плакала по всякой мелочи. На работе она сдержанна, немногословна. После янтаря в снифтере накопленные переживания выходили наружу, что в трезвом состоянии она бы никогда себе не позволила. В этом плане Сатоши развести на откровенные разговоры сложнее. Пьёт он не редко и не метко, и в голову ударил алкоголь бармену только когда праздновали день рождение Меди в прошлом году. И то, когда остальные были уже в кашу и видели сны. За маской благополучия копилась боль, страхи и банальная усталость, кие вылились в понурые правды на полу подле барной стойки. Серое лицо Орочи, обычно скованного и застенчивого, оживлялось при бутылке соджу. Румянец украшал острые скулы, а речи его заставляли краснеть других. Его сиятельство безымянный король, всегда галантный и сдержанный, напившись, нередко гневался. В трезвом состоянии Дункан привык скрывать раздражение, искать вынужденный компромисс и держать корону идеального владельца. После выдержанного коньяка человек-череп особенно не выдержанно бил до крови неугодных. Меди любит алкоголь за искренность, которую тот дарит. И, честно говоря, людям, которые категорично отказываются от этого чуда, она не доверяет. Да, все люди разные, выбор за каждым из них, но чёрт. Ей спокойнее рядом с человеком, у которого наверняка есть слабости.       Тот факт, что Осаму сейчас распивает с ней шардоне с одного бокала, успокаивает. Так он не кажется таким уж опасным.       Пронзительно свежий воздух рассветного утра, чьи-то руки, лифт, падают ключи и вот она прислоняется горящим лбом к прохладному косяку ванной. Мир плывёт. Не раздеваясь, грузно опускается на сухое дно. Пальцы скользят по хромированным кранам, не в силах ухватиться.       В гостиной Чуя, потянувшись за сигаретой, резко одёргивает себя. Запах табака Меди не нравится, и он убирает пачку сигарет обратно в карман брюк, к штопору. Его взгляд падает на распахнутую дверь ванной.       — Сначала разденься, дура. А ещё лучше - иди в кровать, — уставши попрекает парень, беря её под локоть. Нужно поднять её и отнести в постель.       В это время Дазай неспешно изучает пространство: безупречно чистый коридор, огромную гостиную с панорамными окнами, а затем и ванную. Окинув взглядом потерянную Медею, её беспомощные попытки совладать с техникой, он мягко, но уверенно отстраняет её руки. Одним точным движением он выкручивает винты и, не касаясь воды, регулирует комфортную температуру.       — Не стоит запрещать человеку то, в чём он нуждается. У неё есть свобода, — спокойно утверждает Дазай, глядя на льющуюся воду, — Она ведь не твоя собственность.       Тихие слова уколом бьют Чую, и он отстраняется, сев на стиральную машинку.       — Она через пять минут захлебнётся в этой воде, а ты говоришь про свободу. Где свобода, там должна быть и ответственность.       — А ты считаешь, что твои запреты дадут больший результат?       Закатив глаза, Меди удручённо стонет:       — Перестаньте… оба. Я не ребёнок.       — Тогда веди себя соответственно, — бросает Чуя, но в его голосе усталая забота, а не злость.       Вода медленно поднимается, складки платья мокнут. Её дыхание выравнивается, веки смыкаются. Сознание отступает, оставляя лишь смутное ощущение безопасности и далёкие голоса.       Молчание тянется несколько минут. Прерывает его Чуя, не глядя на Дазая:       — Почему ты ушёл?       — Не помню уже. Давно было.       — Тц. Мори до сих пор вспоминает тебя. Говорит, что твоё место пустует.       — Я не вернусь.       — Он знает. И всё же твердит одно, — Чуя скрещивает руки на груди. — «Рано или поздно все возвращаются. Река течёт к устью».       Вода достигает края ванны. Дазай наклоняется и перекрывает кран.       — Я не вернусь. И мне не нужно его прощение. Так же, как и твоё.       Следующую треть часа они сидят молча. Глаза Чуи медленно закрываются. Голова бессильно падает на грудь. Он засыпает сидя на стиральной машине, прислонившись спиной к стене, как когда-то засыпал на ящиках с оружием после долгих заданий.       Зацветший океан нежно холодит кожу. Умиротворённое сознание лениво млеет, а взгляд плывёт в мутно-зелёной воде.       Говорят, что шардоне — этакий двойник каберне совиньона среди белых сортов винограда. Для неё шардоне — это искры его презрительных глаз. Какая ирония, что классический белый виноград со временем для некоторых становится зависимостью в обличье одноимённого сортового вина. Маслянисто-лимонное благовоние исконно расцветает вслед за ним подобно аромату шардоне, и то гибельно для неё же. И если Харуно сравнивает его зелёную радужку вокруг карей глубины с драгоценными изумрудами, то для Медеи они видятся болотной тиной. Тиной, что опутывает твои худые запястья, обманчиво-приятно щекочет, но на деле же копотливо тянет на дно.       Она думала, что плавает в зелёном океане, но просыпается на дне ванны. В груди неимоверно жжёт, разрывает изнутри так, словно она заново учится дышать. Хрипя, отхаркивает воду и трясётся от холода. Чьи-то тёплые руки успокаивающе гладят мокрую девичью спину. Перед ищущим взглядом всё расплывается, в ушах набатом стучит собственное сердце. Она воскресает в ванной и, не слыша ничего вокруг, не может насмотреться на оливково-зелёное свечение среди иных туманных пятен. Золотые искры, утопающие в болотной тине, красивы.       — Дыши, — твердит голос над ней, — Медленнее. Ты в безопасности.       Её тело выгибается в новом приступе кашля, вода обжигает горло. Пальцы впиваются в мокрые рукава его рубашки.       — Я… — хрипит она, не в силах вымолвить больше.       — Ты уснула и чуть не утонула в собственной ванне, — его руки продолжают медленно водить по её спине, согревая ледяную кожу.       Он помогает ей подняться, вода с шумом стекает с её платья. Она шатается, и Дазай плотнее придерживает её, не давая упасть. Её взгляд падает на его мокрую, прилипшую к телу рубашку.       — Прости, — бормочет она, отводя глаза.       — За что? За то, что я промок? Или за то, что ты чуть не утонула? — Осаму помогает ей перебраться через бортик, — Вообще-то, это моя прерогатива баловаться со смертью! — накидывает на её плечи сухое полотенце. Она кутается в него, всё ещё дрожа.       — Чуя? — вспоминает она вдруг, озираясь.       — Предпочёл безопасный сон, — Дазай кивает головой в сторону двери. — Наш разговор его явно утомил, и он уснул на диване, — умалчивает, что сам помог ему туда дойти.       Взяв под руку, Дазай ведёт её, нетвёрдо стоящую на ногах, в спальню. Она плюхается на кровать, всё ещё ощущая качку зацветшего океана.       — Спасибо, — выдыхает, глядя на его силуэт в дверном проёме.       — В следующий раз, когда захочешь поплавать, выбери бассейн. Или хотя бы сними платье.       Он поворачивается, чтобы уйти, но Меди останавливает его тихим вопросом:       — Почему ты ещё здесь?       — Выгоняешь? — Дазай останавливается, не оборачиваясь. Просто спрашивает, уклоняется от ответа или манипулирует? Всё сразу и ничего одновременно наверняка.       — Нет, но…       — Вот и славненько! А то я… — широко зевнув, выходит из комнаты, — устал и хочу спать.       Медея слышит его тихие шаги в гостиной, затем скрип кресла. Она укрывается одеялом, чувствуя на спине призрачное тепло его ладоней и смотрит в потолок, где отражаются блики от панорамных окон — уже не зелёные и мутные, а чистые, золотые, как искры в глазах, которые она боится рассмотреть.