Отгалтуй, пожалуйста, бирюзу

⠀

⠀

All the tales the same

Told before and told again

A soul that's born in cold and rain

Knows sunlight

                    Как поразительно прекрасна была «Последняя Капля» в былые времена! Совершенно иной бар, сейчас забытый почти всеми: с древними скрипящими половицами, с исполинскими бочками вместо металлического декора, со свечами вместо химламп и с расстроенным пианинко, сражающимся за внимание слушателей и не желающим уступать место новомодному проигрывателю. В этом баре прошло почти всё вандово детство, расцвела в нём и юность. Здесь она успокаивала боязливого Силко, спавшего в углу подвала, здесь изливала Тоби душу о сотнях несерьёзных проблем, здесь объясняла отцу, куда делась бутылка коньяка и здесь получала подзатыльники от Хромого, которому вечно не нравилось, как она разгружала бочки. Они были семьёй, искренней и крепкой, а оттого все невзгоды не столь омрачали и без того тяжёлое существование. Только тут можно было в закрытые часы завтракать пережаренной рыбой, здесь можно было катать Силко на плечах, взбираясь по лестнице на второй этаж к окошку с миловидным витражом — ребёнок притворялся, что он парит где-то среди звёзд, и с отчаянными воплями отказывался слезать с плеч. Только тут она сама порой становился совершенным ребёнком, рассказывая всем и каждому о своём единственном увлечении — оружии. Много, конечно, воспоминаний связано с «Каплей», но одно всегда было особенным. Случилось это когда ей было от силы четырнадцать, и она только начала свои работы у Хромого. Она тогда от ящиков и одной бочки чуть спину не сорвала и, вернувшись с рыночных рядов, вдоволь настоналась Тоби и выклянчила себе небольшой отдых. Тогда же пришёл к ней Бензо — явно не вытерпел ждать подругу в ювелирном магазинчике своей матери, шустрой и бодрой Миранды. Они каких-то два года назад познакомились, но тогда это казалось абсолютной вечностью, словно всю жизнь они друг друга знали, иначе как объяснить то, насколько легко лился разговор между ними и насколько святым было их молчание в пламени свечи, где-нибудь в самом дальнем уголочке бара или же под бильярдным столом на втором этаже. Так было и в тот день, когда ничего не предвещало беды, и они абсолютно радостные обсуждали полнейшую бессмыслицу на матраце Силко. У отца как раз тогда была смена в доках, и Силко за ним увязался — больной ребёнок из Сточных Ям, он никогда не мог в полной степени насмотреться на море, и изредка отправлялся в полные «приключений» вылазки. Приключения, конечно, были выдуманными, а вот впечатления — самыми настоящими. Возможно, до раннего утра и продолжились бы их разговоры, а, может, они бы разошлись прямо этим вечером. Второй вариант Ванде решительно не нравился, и самое отвратительное заключалось в том, что она никогда не могла объяснить почему. Просто зайцем кататься на дилижансах вместе с Бензо было намного интереснее учёбы, ровно как и пытаться закурить трубку Тоби или же показывать, как она в окно третьего этажа в Пилтовере увесистым камнем может попасть. Однако вместо ночной болтовни или скорого расставания они получили нечто совсем иное. Заун, безусловно, и раньше трясло, но было это когда-то совсем давно — когда мать у Ванды ещё жила на белом свете, и когда их с отцом домик находился в довольно чистом и довольно скромном по тем временам Променаде, будучи совершенно непохожим на вскоре сменившую их каморку на Нижних Линиях. Для Ванды с Бензо же такая неожиданность была впервые, а потому душа полностью была поглощена ничем иным, кроме как абсолютнейшим шоком, перераставшим в страх, вполне ожидаемый, но от этого не менее гнетущий. Страх перед Бензо ну очень не хотелось показывать, и она тогда храбрилась невероятно: и для того, чтобы себя успокоить, и для того, чтобы не позориться. Бояться, к слову, было чего: Силко в свои семь лет был достаточно хорошим рассказчиком, чтобы немыслимо сильно запугать впечатлительную по тем годам Ванду излишне подробным описанием обвала на сточноямовской шахте, забравшего в свои холодные смертоносные объятия и семью, и друзей, и детство. Она знала тогда, что на Линиях такое происшествие невозможно, но возможно было нечто другое: до самого Променада тянулись высоченные жилые дома, множественные магазинчики и нескончаемые мосты переходов. В любую секунду всё это могло мгновенно рвануть вниз, подмяв под собой не одну сотню людей. Об этом они с Бензо и думали, мгновенно рванув к единственной двери, на которую вели широкие скрипучие ступени, но тут же наскоро от неё отскочили. Такого грохота Ванда не слышала никогда, даже на Нижних во время перестрелок. Череда пуль начинала казаться почти неслышимыми ударами градинок в Пилтовере, лёгким пустяком, несравнимым с тем грозным рокотом, мгновенно давшим понять только одно: наверху что-то однозначно обвалилось, и выйти они теперь не могли. Многое что произошло в тот вечер: Тоби то и дело бегал вниз по лестнице, насколько мог, вновь уходил, возвращался, поливая отборной руганью миротворцев, кричал что-то про необходимость забиться в дальний угол справа и лечь подо что-нибудь. Заверял, что вытащит наверху из этого угла все столы и бочки, и что постарается освободить лестницу. Тогда мнимая храбрость покидала душу, и тешилась только тем, что Силко где-то там, наверху, в доках, и его не схватит истерика от заново пережитого ада детства. Они лежали под собственноручно сконструированным навесом из всего, что можно было уставить на ящики, пугали друг друга ещё сильнее, обсуждая, что может произойти в следующую секунду: может, Линии уйдут в самые Ямы, а, может, где-то наверху дамбу прорвёт и весь Заун затопит. Сами улыбались, смеялись дико, а оба знали, что больше всего на свете хотелось окончания того ужаса, что разворачивался прямо перед их глазами. Бензо в какой-то момент просто устал придумывать тысячный способ окончания той ночи и просто развернулся к Ванде спиной, прикрывая рукой голову и уставившись в пустоту. Они пролежали там так долго, вроде как совершенно одни, а вроде как в окружении громких переговоров наверху, постоянных вопросов Тоби об их самочувствии, воя сирен и довольно шумных попыток разгрести путь в подвал. И вот в этом-то самом смятении и даже некотором отчаянии произошла удивительная вещь. «А что, если я умру?» Эта мысль не давала ей совершенно никакого покоя, она же и заставила её тогда прекратить жать к себе ободранные до громадных болячек колени и повернуться на левый бок, предельно долго смотреть на спутавшиеся кудри перед своим носом, которых в свете единственной свечи было почти не разглядеть (Тоби приказал всё потушить, но в темноте сидеть очень не хотелось). Такое противоречивое чувство зародилось в душе и отчего-то так бесконечно сильно захотелось к ним прикоснуться, ни больше ни меньше. И она коснулась, на какую-то мимолётную секунду, с опаской примяла самые кончики, а потом особенно шумно развернулась носом к стене и ещё очень долго думала о том, что она только что сделала, а самое главное — зачем? С тех пор прошло достаточно времени, чтобы дать ответ на такой простой вопрос, в малейших подробностях и деталях, засыпая, уткнувшись носом в те самые кудри, и рядом же с ними просыпаясь. Столько всего изменилось за, чувствуется, почти что мгновение, и трудно было представить, что за одно лишь лето пару годков назад с ними произошло нечто, изменившее всё. Подарившее им такое искреннее, настоящее, почти что хрустальное счастье и взявшее вместе с тем за него непомерно высокую плату. Ночными кошмарами, меткой криминального барона на предплечье, никогда уж не проходящей болью в бедре и рубцом от прошедшей пули. Они столько всего узнали: и о себе, и о людях вокруг, стольким пожертвовали и столько получили, что в двух словах то и описать невозможно — целой тетрадки Силко по астрономии не хватит. Да и вспоминали они об этом редко, ведь всё хорошее слишком уж перекрывалось событиями, противнейшей горечью засевшие в глотке. Забыть, увы, тоже было невозможно — чего стоили только попытки вылезти из долговой ямы за каких-то жалких три месяца и одну недельку. Они изменились, они стали абсолютно непохожими на тех оборванцев, что успешно воровали бутерброды со столиков на пилтошкиных балкончиках. Незыблема лишь была «Последняя Капля», что тогда, что сейчас величественно стоявшая у самого подножия великана-здания, крыша которого доставала до кислотно-серого неба. В этой-то ржавой скале и получилось найти две с половиной комнаты — не Скворечник Миранды, но и не каморка, в которой приходилось спина к спине спать с отцом, так ещё и Силко порой затаскивать. Над «Каплей» жить было очень удобно — и до ювелирного магазинчика дойти легко, и на работу можно не торопиться: достаточно спуститься по лесенкам и переходикам, и вот уж в нос били все ароматы Линий — от знакомого хмеля в громадных кружках до не столь приятных благоуханий всея заводов в округе. Но и к этому можно было привыкнуть, стирая со лба пот и пару раз за ночь выползая в безлюдный переулок. Ванде это даже нравилось, наверное поэтому она и осталась барменом, даже после того, как напыщенному барону были уплачены все долги, а отец наконец-то разделался с последствиями прогоревшего ещё до рождения Ванды бизнеса. Хозяин «Капли» был уж совсем стар, и нередко его подменял сын, человек, не особо интересовавшийся заведениями питейными, но к Ванде, однако, довольно благосклонный. Советы её парнишка считал дельными, и всё грозился научить Ванду денежной грамоте да и поставить на своё место. Ванде, конечно, такая идея не особенно приходилась по душе: она никогда не любила брать на себя слишком великую ответственность, и пусть посетители многие в ней души не чаяли, она не особо горела желанием тратить всё своё время сначала над бумажками, а затем и у стойки. Тем более, у неё был настолько удобный график, позволявший вечером беседовать по душам с торговцами и путешественниками, а на ночь оставлять матерого Гиббса или Тоби разбираться с захмелевшими рабочими. И как бы тепло на душе ни было от осколков бутылочных стёкол, прикреплённых к рыболовной сети на стене, от столкновения бильярдных шаров наверху и от треска совсем недавно появившихся под потолком химламп, она всё равно с ними прощалась. Редко заставала Силко — у того в последнее время начало голову сносить от внимания местных девчонок к его начитанности и склонности к высокой поэзии — чуть чаще сдавала полотенце отцу, театрально выпрямляясь, как по струнке, либо же крепко жала руку ставшему абсолютно родным Тоби. Но в следующие секунды её ожидала не квартирка над баром, нет. Она потирала переносицу, широко зевала, по привычке провозила остриём расшатанного кинжала по стенам и, срывая плакатик «Бей-Беги!» резко заворачивала за угол. Так было и сейчас. Ведь если домой, то только с ним. — Заканчиваешь уже? «Кольца Миранды» так и оставались лучшим ювелирным на Линиях, и даже пилтошки, не особо любившие касаться подошвами грязи нижнего города, нисколько не брезговали посещением заметно уменьшившейся в размерах лавки. Наверное, потому что в ней так и осталось её сердце — Миранда знала толк абсолютно в любых украшениях, и декор товару нисколько не уступал. Для Ванды он был спасением, не столько из-за красоты, сколько из-за подведённого в здание чистого воздуха, но даже она не была пустейшим слепцом: чего стоили фонарики-светлячки и лампы-кристаллы, узенькие стеллажи с камнями и держатель для колец, созданный из слепков элегантных кистей. Яблоко и корица в палочках прямо у поддува — пусть богатенькие верхние подивятся. Но важнее здесь были не палочки, не венок из сухих цветов рядом со звонким колокольчиком, не радуга минералов и даже не на удивление миловидный подвальчик, обошедший по уюту «Каплю», важнее были раздражённые вздохи за прилавком. — Да ну, глаз режет. Вот уж кого перемены коснулись точно, так это Бензо. Неожиданная пелена степенности и собранности вырвала его из крепких объятий несносной бойкой наглости, умудрилась выволочь прочь из танца с подружкой-ехидством, и одним лишь движением острого мастихина сумела переписать такой знакомый портрет. Бензо собирал свои волны в тугой хвост и с непоколебимой концентрацией работал с любимыми украшениями, не позволяя себе ни дурацких сравнений, ни пустых шуток. Уроки жизни заметно притупили эмоции, но лишь в одном они не смогли преуспеть. Бензо почти никогда не жаловался. Он бодрился, как Ванда под ящиками в подвале «Капли» в день землетрясения, не подавал виду, с усмешкой отмечал, что бегать ему и без того вредно, но боль в ноге от его пламенных речей никуда не уходила. Пуля в плече Ванде не доставила столько проблем, сколько злосчастный кинжал, по рукоять зашедший в бедро раза четыре, и пусть алхимик, Бездна знает откуда найденный Силко, говорил, что ничего смертельного в травме нет, Бензо она беспокоила отвратительно часто. Но что поделать, уж не помирать же от невозможности удрать от какого-нибудь миротворца по решётке моста. Так и сидел он, изо дня в день, в окружении десятков кристаллов, такой же ослепительно яркий, как и их идеальные срезы, и вместе с тем сумевший приобрести необъяснимо холодную печаль. Мечтой выучиться на ювелира он себя больше не тешил, но и расстраиваться по этому поводу времени у него не было, ведь нахлынувшие финансовые проблемы вынудили расторгать контракты с поставщиками и браться за инструменты самостоятельно, в реальных мастерских, на этот раз по-настоящему, а не из простого детского любопытства. Он обжигался, он жаловался матери в тщетных попытках подобрать нужную щётку для крацовки, он до тошноты заседал за прилавком, ужасно скрючившись и пытаясь разглядеть что-то ну очень важное в увеличитель, шипел от боли, весь день расхаживая по улице с коробками — у одного мастера надо было формы отлить, другому гранулы меди притащить. И при всём этом он умудрялся оставаться собой, и даже тёплый янтарь всё ещё пробивался через завесу мнимого безразличия и неоправданно панического страха игральных карт таро, что так недавно он считал главным добытчиком былых несметных богатств. — И что же вас интересует, девушка? — Искусство. Изобразительное. Эскиз потерянного кулона. Взгляд, задержавшийся на «Шурисмкой Серии» знаменитого художника Накшатра. Ванда так глупо врала, отвечая на вопрос франта-йордла тогда, в Дворце Правосудия, но слова эти стали почти что пророческими. Она явно не могла тягаться с Силко и его чрезмерно всесторонней развитостью, но уголь на обратную сторону плакатика ложился хорошо, даже если это всё было «в шутку» и с постоянными «ой да ладно, мне скучно просто», даже если бумага комкалась и тут же улетала в мусорную корзину. Что-то в этом было успокаивающее — просто сидеть на скрипящей лавке и возить ладонью по бумаге, заведомо зная, что выйдет всё не просто плохо, а ужасно. Хотя и натура неподвижна, и материал податлив, только уверенности нет: заведомо зная, что занимается она «дурью абсолютной», к прогрессу Ванда не стремилась. Вероятно, в этом тоже был какой-то шарм: на каждой почеркушке новое лицо. — Так отдохни малёк, кто нас торопит? На этот раз вышло похоже, хотя кривые пальцы не особо-то и старались, а потому что-то пробудило внутренний азарт, и заставило отложить обрывок к своим вещам в самом углу. Прекрасное дополнение к их совместной фотографии, как позже окажется, единственной. Какой же бесценной она станет в те минуты, когда до боли в сердце захочется выстроить из пепла дотла сгоревший мост, а выстраивать будет нечего. Когда мелочь розоволосая спросит её о лице на грубой бумаге, а она отмахнётся и скажет, что сама не знает, как этот огрызок в подвал попал. Ведь мама — человек суровый и строгий. А «человеки суровые и строгие» черкотнёй по листам не занимаются. Совсем. — Я нас тороплю. Завтра вот вообще не хочу сюда соваться. Точно. Следующий же день был чуточку приятнее всех остальных, пусть и не имел такого же колоссального значения как дни рождения и пилтоверские празднования по поводу и без. В этот день шумные толпы никогда не разгуливали по тесным улочкам, а румяные торговцы не пытались продать товар в три раза дороже обычного. В этот день они точно не знакомились — такое и не вспомнишь никогда. В этот день они не пытались забраться в дирижабль, не лежали у фонтана в Городе Развлечений и даже не старались вырядиться в курилку к Кормаку. В этот день открывался Ярмарочный Рай, известный в центральном Зауне как песенный рынок. То приключение, состоявшееся по случаю их жалкой попытки незаметно от Итана на него попасть, невозможно было забыть, а потому именно этот день был выбран неофициальным выходным. В «Кольцах Миранды» оставалась лишь его владелица, а в «Последней Капле» заместо Ванды у барной стойки бурчал Гиббс. Особенного ничего не происходило, а им только это и надо было — вечер без приключений на задницу не мог не расслаблять. — А ты хоть где пропадала-то? — смотреть в увеличитель было уже невыносимо, и Бензо снял до крови впившийся в кожу фиксатор линзы, аккуратно прикрывая глаз ладонью. — Фонари утренние только гореть начали, а тебя нет. Я в «Каплю» ходил, сказали, что закрыто. Уголь на ладонях изрядно испачкал ткань брюк, но это была жертва необходимая: пока Бензо чертыхался и растирал веки, Ванда уже разыскала горячо ожидавшую её колбасу из мяса пуланов, учтиво выложенную на пустующий ящик в углу, и теперь кромсала её на толстые неровные куски чуть туповатым лезвием кинжала. Вопрос заставил её остановиться, насаживая кривой овальчик на остриё, и тут она вся дёрнулась так неожиданно, словно на голову только что рухнули Верхние Линии. — Я не сказала вчера?! К нам Фантом приходил же! Снял всю «Каплю», ага, — для правдоподобности обязательно надо было смачно чавкать, — а поэтому я с утра же пошла там всё устраивать. Только вот отделалась. Эдвард Лоран. В далёком прошлом простой секретаришка, дослужившийся до звания правой руки барона. Он заседал в мраморном Дворце Правосудия, заунит с кричащей пилтоверской фамилией, наследник экономической империи, вершащий историю в темноте кабинета с единственным портретом во всю стену. Не спаси он Ванду в судьбоносный день её последнего визита, не сидели бы они с Бензо на скрипящих лавках в глубокой ночи, не жаловались бы друг другу на жизнь и не строили бы планов на предстоящий отдых. Как-никак, а Итан приглашал старого друга на ужин, хотя ужинать по-заунски тот давно не умел. — И это прямо на весь день? — Отвечаю, я еле ушла! Будешь? Лёгкий кивок для Ванды был лучше всякого ответа, а потому она тут же сползла с лавки, насаживая на клинок жирное мясо пулана и поднося его прямо к увеличительному аппарату. Бензо умудрился ухватить его своими чуть заострёнными резцами, нисколько не поранившись об остриё и не пачкая руки. — И что у вас там было? — Ой да много чего, — Ванда усмехнулась, притаскивая со скамейки бумагу с оставшейся на ней колбасой. — Утром мне сынуля хозяйский всё рассказывал про выплаты какие-то, потом я с Норой тряпкой махала полдня, в «Джерико» гоняли за горячим. А вообще, — она перевесилась через прилавок, чуть не раздавив локтём опрометчиво сложенные Бензо линзы, — я у Фантома сегодня была личной официанткой, во как! Усталость усталостью, а Бензо тут же почему-то представил Ванду в наряде Норы, с цветастым пояском и звоном бусинок, и от этого стало на душе так непозволительно смешно, что он не удержался от того, чтобы мгновенно ознакомить Ванду с шедеврами собственного воображения. — А между прочим, — ещё один толстенный кусок колбасы исчез с масляной бумажки, — я была бы просто замечательной официанткой. Ты смеёшься, а я вот чудесно вижу, как меня хозяин назначает генеральной официанткой первого ранга! — Ох, — Бензо наигранно извиняется, подражая акценту пилтошек, — прощу прощения, глубокоуважаемая официантка первого ранга! Не соизволите ли подать вашу ручку? Пальцы у Ванды кривые — постарались и неприятели детства, и Мэггс. Бензо нередко подмечал, что такую об дорогу не убьёшь, и то было абсолютно верно. Настоящий ураган, она одной левой умудрялась заламывать Ванде руки, а порой и припечатывала её громадную тушу к стенке. С ней после ухода от криминальной группировки «челюстей» расставаться хотелось меньше всего, а потому Ванда попросту этого не сделала, раз в недельку похаживая на дальние заброшки, выбрасывая на это часы свободного времени и совершенно об этом не жалея. Мокрая до нитки, со стёртыми в кровь руками, она снимала свои перчатки, пока Мэггс подбадривала её якобы привидевшимся ей прогрессом. И каждая секунда того стоила — у такой женщины надо было учиться, пока она ещё жива. Холодный металл касается кожи, и колечко легко соскальзывает вниз — самые большие ведь первые в очереди. Золото и серебро, печати и перстни, аккуратненькие веточки, увенчанные цветами из кунцита и сюжеты, расписанные по финифти. Пальцы больше не сгибались, и последние надежды ухватить ещё кусочек колбасы растаяли на глазах. По запястью вниз устремились многочисленные браслеты, совсем у локтя маятничками раскачивались кулоны со светящимися кристаллами. К чему всё это? Так ведь каждый вечер одно и то же: Бензо её увешивал с ног до головы всем, чем только мог, потом что-то сверял, записывал в своей тетрадочке, высчитывал, а затем выкатывался из-за прилавка и Ванда, не смея даже дышать глубоко, скованными перешагиваниями следовала за ним к стеллажам и полкам. Ящички принимали в дар топазы и изумруды, слепки кистей озаряли своей красотой кольца, а медальоны и ожерелья опускались в полудремоту на маленькие белоснежные подушечки. Она сверкал тогда, как бумажная кукла из фольги, наскоро выброшенная посетителем «Джерико», и нередко думала о том, что в таком боевом снаряжении экзотические птицы Кумангры приняли бы её за одну из своих. Только она больше их раз в двадцать, это стоило учесть. За мыслями о пернатых волшебного края Ванда вечно не замечала какой-нибудь драгоценный булыжник на постаменте, чуть не валилась, благим матом покрывала и кристаллы, и фонарики, в которые она тут же врезалась, но почти сразу успокаивалась, и покорно следовала за Бензо к новым стеллажам. — Ну сейчас-то всё? Бензо оглядел магазин, ещё раз прошёлся по всей его немногочисленной площади, сдул пыль с искусственных цветов, поменял палочки рядом с поддувом (яблоко давно пора было заменить на иштальскую лилию), и только после этого, на радость Ванды, готовой в ту же секунду стартовать к «Капле», объявил об окончании работы. Они шли под знакомыми навесами, силуэтами мелькали в зелёной дымке, ныряли в неё, словно в бескрайнее море, срезали по безлюдным улочкам, пролезали под пневмотрубами и оказывались на распутье трёх дорог, прямо у подножия скалы, давно ставшей душой Линий. Пока кто-нибудь из пьяных дружков Фантома не выполз из «Капли» и не утащил Ванду разносить всем по тысячной кружке пива, просто необходимо было обойти гору стекла и металла, очутившись у подножия узкой лесенки, ведущей мимо разбитых полосок-окон и надписей, сообщавших о том что некий «Носач» очень даже «редкий лох». Когда они преодолевали и этот рубеж, минуя и оборванные провода, и мигающую небесной синевой химлапу, духота бесконечной лестницы сменялась спёртостью закрытого перехода. У Бензо часто вело бедро после беспрерывных подъёмов по чересчур высоким ступенькам, а потому нередко они брали перерыв. Так было и в этот раз, и Ванда, не любившая в таких ситуациях стоять у него над душой в полнейшей тишине, вслух зачитывала послания флуорокраской по ржавчине, объявления о поиске помощника в оружейную лавку и о новых спектаклях в Театре Бабетты. — Если мы сейчас не двинемся, я тут заночую. Этими словами Бензо решил себя подбодрить, и это у него почти вышло. Слегка прихрамывая, он двинулся прямиком в бесконечность перехода, плечом к плечу с валившейся с ног Вандой. Перешагнув через лужу разлитого на металл алкоголя, которым знатно провонял весь переход, они сделали последний рывок по лестнице и наконец-то ввалились в каморку, гордо именуемую «своим домом». Высокие потолки, с которых нередко текла вода, давно уже обзавелись своей флорой и фауной, да такой, что стоило брать с них арендную плату. Прямо над дверью находилась неброская ручка, за которой помещалось подобие шкафчика и приёмник для пневмопочты. Он нередко будил по утрам, но и к этому они привыкли. Пока Бензо плескал на лицо воду из шатающегося краника, ютившегося с приставленным к трещине в стенке подобием переносной плиты, Ванда задумчиво поглядывала в слишком низкое окошко, из которого вполне неплохо была видна «Капля», вышедший покурить Тоби, Итан, рекомендующий сонного Силко в помощники Фантому, Аллу, держащую в металлических пальцах свой неизменный мундштук. Веснушчатые руки, не до конца вытертые о грязноватое полотенце, всё же оттащили её от подоконника с наваленным барахлом, и вот уж примятая подушка напомнила о том, как же она чертовски устал за столь суматошный день. Лёгким шумом на фоне увядала музыка и громкие разговоры захмелевших богатеев. Она лежала в этой полутьме, не желавшая ничего больше заветного сна и целого выходного, обеспеченного им с Бензо завтрашней датой. — Проспим до обеда? — Ты ещё спрашиваешь? Пальцы, на которых так недавно сидели сверкающие своей роскошью кольца, теперь вцепились в резинку, держащую непослушные волны в тугом хвосте, с лёгкостью снимая и отбрасывая её куда-то в самый угол — будет что поискать утром. Ночные фонари объявили о новом часе, чуть приглушив свой яркий свет, и ничего не оставалось делать, кроме как растрепать тёмные кудри и поднять белый флаг в неравной борьбе с подкатившей сонливостью. Завтрашний день обещал быть чудесным. Обещал — ключевое слово. Разбудил их свиток, при этом далеко не единственный. Тысяча писем, птенчиками галдящая о самом неожиданном и самом неприятном: выходной отменялся, и отменялся он с горьким треском вперемешку с отвратительной обидой на весь мир. — Мира пишет, что если мы к трём не придём, то она тебя… я это дочитывать не буду, даже не проси. Бензо в полудремоте шарил рукой в углу в тщетных попытках найти резинку, и никакие материнские угрозы не могли избавить его от противного чувства ваты, забившей и веки, и ноги. Отвратительное дело — спишь мало, так голова ходуном, спишь много — того только хуже. — А вот в Кумангре вечером песенный рынок открывается… Ванда с заигрывающей остротцой давила на больное, как специально напоминая о том, что прекрасную традицию забывать о всех тяготах жизни и отправляться в мир магии и чудесной музыки они теперь не соблюдают. Пока Бензо прощался с последними минутами их свободного времени, Ванда одной рукой натягивала более-менее чистую одежонку, отдыхавшую на импровизированном складе на подоконнике, а второй разворачивала очередной свиток. — Она говорит, что сегодня вечером она с пилтошками решать будет, а потом к Акиму поплывёт, и что грузить до пса. Ух ё, — свиток с громким звоном выпал на пол, — снова через полгорода ведь бегать по мастерским-то! — Вот Бездна, — Бензо уже бросил затею искать резинку и перемотал волосы первым, что под руку попалось. — Это до вечера же? — Пфф, до ночи, ты не раскатывай губу. А что? Очередной свиток грохнулся на пол, и Ванда наконец-то сгребла их всех в одну кучу у самой двери, потирая сухие глаза и широко зевая. Увы, сегодняшние планы их изменились в одну секунду, самым неожиданным и самым неприятным способом, но что поделаешь? Уж не отказывать же Бензо собственной матери. — Да я думал на набережную, но с верхней стороны. А то что там без нас рыба хорошая простаивает. — Это верно, конечно, — Ванда накинула на плечи поношенную жилетку и подтолкнула Бензо к выходу, — но и разнообразие же в жизни надо! Вот ты думал опять пить, есть и горланить с мостов, а тут видишь какая возможность! Целый день за увеличителем, мммм. Пошли скорее. Они выходили из своего однокомнатного дворца, поросшего плесенью и испещрённого узорами трещин, оставляя за спинами тысячу драгоценных воспоминаний, которые и делали тот день особенным: будь то до слёз потешная фотография, отснятая на последние деньги на песенном рынке или же пустая бутылка «сапфирового льда». Чёрные карты таро с золотыми веточками на майке или плакат «Бей-Беги!» с автографами в самом уголке. Виниловые пластинки со стен подвала Сидни и Брэда или украденная из каюты картина с крабом. Сапоги по самое колено, наполненные дождевой водой на палубе или староватенький кошель. Всё там же, за спинами, оставались и высокие окна, и узкие лестницы, и спёртый запах душной сырости. Через знакомые переходы и крутые спуски они торопились навстречу самому рабочему из всех возможных выходных. Бензо мало жаловался на жизнь, но порой столько всего происходило в одно мгновение, а он, как человек вполне себе живой, крайне уставал и злился неимоверно на любые мелочи, вынуждающие кораблик его планов хоть сколько-то отклоняться от намеченного курса. Именно по этой причине он так неохотно отпирал дверь в магазин, совершенно не радовался звону любимого колокольчика, со вздохами зажигал лампы-фонарики, лианами свисавшие по всей площади потолка, совершенно не интересовался, насколько хорошо за ночь прочистился воздух и разошёлся аромат лилий. Сказать честно, понять его было можно: на бледной коже алым кольцом сверкали незажившие следы от металла закрепляющей конструкции увеличителя, а потому руки готовы были вывалить любые инструменты и заняться каким-угодно делом, но только не работой по мелочам. Все эти шипения и привычное «ну справимся через боль» хотелось отодвинуть в самый дальний ящик, что Бензо успешно и сделал. — Так, давай я пробегусь, а ты на месте если только что. Ванда уже расписывала по часам все дела, что Миранда свалила на них в свиточке, намертво укреплённом к одной из витрин. Работа в магазинчике прельщала её чуть больше, чем Бензо, хотя бы потому, что бывала она в нём крайне редко и недолго: так, заходила помочь на пару часиков, но уж точно не на целый день. А потому всякая возня с щёточками и камушками, походы до Миранды и трёх различных мастерских её скорее интриговали, чем расстраивали. — Мне оставить вывеску, что открыто? — Неа, — Бензо уже нашёл, чем заняться, усаживаясь за прилавок и поддевая замочек цепочки каким-то особенно замысловатым крючком, — Я когда на подготовку поставлю, такой гул пойдёт! Ты не слышала, а зря: всех распугает, зуб даю. Так что, — крючок чуть соскочил с замочка, плотно укрепляя его на положенном месте, — давай сегодня без этого. Если уж кому приспичит, и без того придут. — Понял-принял. С памятью у Ванды было не особо хорошо, а потому она ещё несколько минут переписывала указания Миранды на листочек чуть меньших размеров, пытаясь не перепутать, куда ей нести камни, куда — металлические листы, а куда — щётки на замену. Для Бензо, вероятно, время летело чуть дольше, ведь ему весь день приходилось сидеть за осточертевшим прилавком, прорезая веснушки крепителем линзы, а сам глаз — неестественной белизной специальной лампы, без которой, якобы, вся работа могла пойти насмарку. Затекало абсолютно всё, болело и ныло, и не спасали ни редкие попытки размяться в виде прогулки меж стеллажами, ни походы до подвала-склада и обратно. Во втором случае, конечно, был шанс хоть сколько-то освободить спину от оков жгучей усталости: классика жанра, что в квартирке, что в низинах «Последней Капли», не голый матрац, но всё ещё и не диванчик. Так, непонятное что, сколоченное сикось-накось, лампа, видавшая лучшие дни, перегоревшая лиана фонариков и всё барахло, которое не ушло на декорацию зала — искусственные цветы, вазы со сколами, вычурные статуэтки, череп какого-то необычного животного, сломанная печатная машинка, погнутый подсвечник… иными словами то, что в отдельности своей представляло собой хлам, но в целом создавало иллюзию переполненности дома богатеев и даже какой-то уют. Если после окончания работы не было сил возвращаться домой, всегда оставалась возможность отдохнуть тут, и что Бензо, что Миранда этой возможностью пользовались. Пользовалась и Ванда, один раз, правда, и попутно разбив своей тушей всё, чему не посчастливилось под неё попасться. Опять же, ничего отвратительного в том не было: ну подумаешь, доломала окончательно и без того расколотый декоративный поднос, не велика потеря. Ванда же, к слову, в отличие от Бензо, носилась как угорелая — успела отчитаться Миранде о своём приходе в одной из мастерских, первым же делом забежала за новенькими фионами и корневёртками, упаковки из-под которых чуть не уронила прямо на мостовую, притащила во вторую мастерскую побольше воска и даже помогла загрузить его в инжектор, забрала готовенькие восковые модельки, набрала металла на литьё, пыхтела за плечом мастера, держась на безопасном (как она полагала) расстоянии от плавильной печи. Столики, большие и маленькие, ванночки с ледяной водой, искры от сварки, блеск наковаленки для рихтовки, ароматы мастики и клеев — всё это отнимало уйму времени, но настолько захватывало, что она сама не замечала, как из списка дел вычёркивалось всё больше и больше поручений. — Вот гады, палево! Бензо ударил по лбу ладонью, стоило Ванде только пересечь порог с ещё одной коробкой. Шум от подвальных устройств действительно был довольно громким, но даже сквозь него можно было слышать то разочарование, с которым ювелир-самоучка восседал над незаконченным изделием, словно палач с топором-реактивом. Жертва яростно сопротивлялась, но реакция есть реакция — жидкость в ампуле не обманешь. — А мы сильно уйдём в минус, если без этого? — Ванда зашла за прилавок и поставила коробку у самых ног Бензо. — А то Миранда торопит уже отдавать: через час встреча, а потом корабль. — Да не, не уйдём, Аким из-за одной не разозлится. Я… я вот что тебе нашёл. Из ящика показались остро заточенные наконечники, которые Бензо удивительно спокойно и небрежно вывалил на стол голыми руками. — Если получится их забить и припаять на перчатки, то вообще все улицы твоими будут. Я завтра попытаюсь, начистим только сначала. Воды плеснёшь? Радостная новость и маленький перерыв, что может быть лучше? Такой недолгий, но от этого не менее приятный. Среди шума машинок, тусклого света лампочек и вееров из ослепительно сверкающих инструментов. Бензо понабрал первой попавшейся на глаз стряпни из соседней забегаловки, и пусть это далеко не ожидаемая рыба с вином где-то в богатейских уголочках за речкой, всё равно на душе невероятно спокойно. Ну как спокойно… так, до последних поручений на этот день. — Мама ждёт пасту, ты поэтому сначала занеси ей, а потом отгалтуй, пожалуйста, бирюзу за меня, а то мне столько сделать надо ещё, что я когда закончу, все йордлы от старости сгинуть успеют. — Что? — Я говорю, пасту занеси и… ты не знаешь, что такое галтовка? Ванда, — Бензо отставил в сторону стакан, — я иногда сомневаюсь в том, что у тебя нет какого-нибудь особо умного двойника, который за тебя сидит тут после смены. Я ж рассказывал. — Да не, не, — Ванда тут же встрепенулась, постаравшись сделать лицо посерьёзнее, — я помню, но… не очень. Бензо этого ожидал, конечно, а потому, не переставая посмеиваться через каждую пару предложений, в сотый раз рассказывал о том, что такое галтовка, да в какой барабан что нужно загрузить. Попутно сказал что-то про пасту, где какая лежит, какую точно брать нужно, а какая у него в целях «сугубо домашних» посиживает тихо в коробочке. Слишком сосредоточившись на бирюзе и её обработке, Ванда умудрилась каким-то чудесным образом забыть половину из сказанного, но спрашивать ещё раз для неё бы было пределом наглости, а потому, увлечённая мыслями о галтовке, она схватила первую попавшуюся коробку в подвале и в последний раз помчалась через половину Зауна — сначала к Миранде, а только потом уж к чудо-машинке, превращающей страшные сколы мутной сини в мягкую зеленоватую гладь, которая так приятно соударялась потом в коробочке. В коем-то веке все дела были завершены, и облегчённый выдох покинул вандовы уста — Миранда может спокойно ехать через половину Пилтовера на дилижансе, а потом качаться на волнах до самой Кумангры. Она же человек свободный. Так и не отдохнувший. Уставившийся на вечерние фонари. И кое-что задумавший. Несмотря на толпы народа на улицах, крики зазывал в магазинчиках и лавках, Ванда ощущала ту самую лёгкость, которую можно почувствовать только после упорной работы без единой минуты на продых. Лёгкое просветление, тут же ударившее в голову просто прекрасной идеей. Точно, сегодня же их маленький праздник, и пусть он идёт не по плану, но это же не вечер представителей Совета при свечах, можно организовать его прямо в магазине, что тут сложного? Вывернуть кошель в одном месте, пройтись воровской ручонкой в другом — вот и весь рецепт! Не всё же Бензо прикармливать её колбасой после смены. — Я столько бирюзы не заказывал… ты… ты это как утащила-то??? — Официантка первого ранга, — Ванда как ввалилась спиной, так ей же и захлопнула хлипкую дверцу, явно не ожидавшую такого сильного удара, — свои секреты не раскрывает! Сетки с рыночной продукцией устремились всё туда же — на широкие доски пола, жилет — на крючок рядом с трубой, коробочка с бирюзой — Бензо под нос. Вместе с запахами, да, о них-то явно забывать нельзя: специи и с верхнего рынка, и с нижнего, перебивающие ароматы палочек в дальнем углу магазинчика. Со скрежетом Ванда вытащила криво сколоченную скамейку, не дав Бензо и слова сказать и начиная во всех подробностях описывать всё, что умудрился подобрать его особо утончённый вкус: — Это вот, сказали, хорошо идёт подо всё, это вот рыбёха, как ты и хотел, собственно, это… Бездна в зад ему, потекло! У нас есть ненужная тря… а, ладно, поздно. Так… вот это вот свежее, я проверила, это вот дорого было, задушило до чертей, поэтому свистнула. Тут… я забыла, как оно называется, короче… ну… не, забыла. Но тебе нравится оно, только тут гребешков гору отвалили, это у пилтох сумела сторговать. Щупалец, как в Кумангре, не было, я у Бо попросила просто перца побольше. Пить не брала, потому что лучше придём к Тоби или к бате, они интереснее моего приготовят. Ну… так вот как-то. Бензо тогда моргал жутко часто, и не совсем ясно было, от чего это — не то от искреннего недоумения, не то от рези в глазах. — Ванда, да мне как бы… ещё гравировать надо. — А давай я подсоблю, м? Она уже пытался, начинающий художник, но это всё было работой черновой, явно не требующей использования увеличителя. Однако нельзя, нельзя Бензо сидеть, вытирая с щеки кровь уже какой час подряд, он устал жутко и только неаккуратно сделает, а Ванда-то бодрая, Ванду оживила ночная жизнь заунитов и пьянящий воздух пилтошек. Она подсела к Бензо, вытаскивая из его руки штихель и аккуратно ослабляя крепление окуляра, резавшего горячую алую кожу, которую отвратительно больно щипало от прикосновения мозолистых пальцев. — Только осторо… да, да, вот сюда. Ага, поправь только окуляр. Вооот, да! А теперь чуть-чуть вперёд поддай. Во! Всё, сейчас как обычно. Как обычно у Ванды прошло так давно, но она вспоминала усердно, и выходило всё не так уж и отвратительно. Раз уж Бензо своими ручищами управлялся с такой тонкой работой, то и ей по силам всё, и она успешно доказывала это тот бесконечный отрезок времени, пока в её руках уверенно пребывал длиннющий и удобный лишь самому Бензо штихель. Ничто не вечно, будь то марафоны по мастерским или же бесконечная работа, свалившаяся на них вместо праздника. А потому вскоре прекратился гул машин, стихло шуршание упаковочной бумаге, очистились инструменты и захлопнулись шкафчики. Им на смену пришёл другой шум — отодвинув лавку подальше от стеллажей, они уселись прямо на полу, сгрудив под собой вытащенный из дальнего угла тонкий коврик. — Ты куда? — Импровизировать! Веснушчатые руки не поленились пройтись по каждой лампе, отключая весь ненужный свет и оставляя лишь редкие лианы фонариков, в сверкании которых кристаллы казались особенно сказочными, а тёмные силуэты подставок под кольца становились причудливо-волшебными и необычными. Как в Кумангре. У моря в такое позднее время жутко холодно, а их лёгкие явно не были готовы к свежему воздуху и сильным ветрам. Промёрзли бы до костей, и никакая рыба была бы не нужна. То ли дело «Кольца Миранды» — места роднее и прекраснее не придумаешь, сиди себе тихо и спокойно, пока глаза разбегаются от маленького пира на расшатанной скамейке. — Надо почаще выходные проводить в ювелирном. Ванда всё ещё подшучивает над ним, протирая ножик и по привычке отрезая им то, что можно спокойно оторвать руками. — За открытие песенного рыка! — За него-родимого. Звон тарелок — чем же ещё закрепить такие чудесные слова? Стаканами скучно, а горькие огни Ванда персонально для них обещала вроде бы как в другой день. — Знаешь, — Бензо вытер ладони о штаны и чуть отсел от скамейки, позволяя Ванде навалиться на него своими плечищами, — может, хорошо оно, что сегодня всё с ног на голову. Я как снова в Кумангре побывал. — Ну так. Есть больше не хотелось, а уж пить и подавно, а потому всё, что оставалось — перебрасываться редкими фразами с обрывками воспоминаний, то и дело возвращаясь в настоящее и сравнивая суматошный рабочий день с планом на выходные. Вечер-то был, вот тут, прямо за окнами и запертой дверью, была и рыба, и перелив драгоценностей, оставался так, абсолютный пустяк, совершенная мелочь, естественная и ожидаемая. Ей не препятствовали ни стеллажи, ни витрины, ни камушки в коробках. Сегодня же праздник. Подростком Бензо целовался неплохо, а с годами сноровку не растерял, но она была не нужна человеку, не знающему, что такое галтовка, режущему тупым клинком колбасу из пулана и надевавшему увеличитель не той стороной из вечера в вечер на протяжении недель так трёх. Гончая Линий, чёрт побери, и кличке своей она слишком хорошо соответствовала. — Ванда! Разобьёшь товар — убью ведь! А гончая-то явно была увлечена чем-то помимо товара, перебирая волны меж пальцами по излюбленной привычке, не позволяя и слова лишнего сказать. — Ванда… да стой ты! Тебе на кой подвал обжит? Чтобы ты мне тут занозы в локти ставила? — А ты раньше не мог сказать? Мог бы. Бензо многое мог бы сказать, но в чём же тогда шарм лучшего праздника за весь год? Раз уж морская забегаловка переехала в магазин, та же участь вполне могла ожидать и ржавый однокомнатный дворец за пару улиц отсюда. Подвал здесь, конечно, далеко не как в «Капле», да и темнее в разы, а потому вновь упало что-то хрупкое, вновь Ванда не заметила какую-то громадину и впечаталась в неё больной поясницей, вновь повалилась, увлекая за собой неработающую лиану фонариков. Но Бездна с ними, их же сюда не для красоты свалили. — У меня на такие случаи… Бензо не договорил, слезая с двухметровой скалы и привыкшим к темноте взглядом высматривая коробку у входа. К ней же он и устремился какую-то секунду спустя. Импровизация, да, чудесная и прекрасная импровизация, пусть и не полностью, пусть и подстроенная совсем лишь немножечко, исключительно из предыдущего опыта и нежелания завершать этот вечер на столь наивной и лёгкой, почти что детской ноте. — … есть банки под… вторичное использование. Ладонь нашарила баночку из-под пасты для шлифовки, пока на лице проскользнуло предвкушение окончания столь внезапного и насыщенного рабочего дня. — Да неужели? — Да, я тут с прошлого раза ещё решил оставить… Не успел он вернуться, как его многоэтажные объяснения были тут же прерваны какой-то поразительной спешкой и присущим Ванде нетерпением. Лишь бы подмять под себя, лишь бы стянуть кольца с чёрной эмалью, заткнуть, обхватить, разгорячить, да что угодно, лишь бы без лишнего трёпа. Она не давала и слова сказать, а сказать надо было, очень надо было, настолько, что игривое «Ванда» на полушёпоте превратилось в резкое «Ванда!», заставившее чуть ли не поперхнуться от удивления. — Ванда… ты… это что? Бензо сидел на ней почти неподвижно с раскрытой баночкой, и по тёмному янтарю глаз сразу было понятно, что случилось нечто, Ванде на руку не игравшее. — Тут не вид… Напрочь отключенный мозг пришёл в абсолютно трезвое состояние буквально через секунду после того, как глаза навели в её душе полнейшую панику. — Ты что матери отдала??? Я тебя спрашиваю, ты какую коробку ей понесла??? О нет. Как бы темно ни было в этом подвале, только абсолютный слепец не смог бы углядеть, что вместо прозрачной и липкой субстанции в баночке преспокойно устроилась её законная жительница — шлифовальная паста, зелёная и плотная, а самое главное — распространяющая свои дивные ароматы ювелирной мастерской по всему подвалу. — Так… ты только не кипятись, — Ванда предприняла попытку вылезти из-под Бензо, и тут же бросила эту бессмысленную затею, когда её только сильнее вжали в пол — но, боюсь, что твоё вторичное использование… ну… это… уехало в Кумангру. ⠀ ⠀ ⠀