Отгалтуй, пожалуйста, бирюзу

⠀ — Ванда, посмотри-ка! — Ванда, тебе по пневме шифровка! — Ванда, наши в порту разместились, что им слать? — Ванда, сверь, пожалуйста. Голова кипит, и хочется кричать от громом свалившегося на её уши шума, а потому каждая новая просьба медленно выводит её из себя. И пусть это естественно при её-то должности во всей этой заварушке, хочется просто уйти от галдежа куда подальше, усесться к перчаткам, а все организационные вопросы оставить на Силко. Ребёнка. Умершего лет восемь назад ребёнка. Подрезанные клинком пакли и суровый взгляд, как у отца — Ванда возвышается над каждой душой в их крохотном штабе. Хочешь, чтобы никто не нашёл — помести на самое видное место. А потому она расхаживает сейчас по «Капле» мимо бунтовщиков, грохочет сапогами по половицам, то и дело закуривает трубку, открывает пробку графина и тут же опускает пойло обратно. И, вроде бы, нервничать-то не надо, потому что всё хорошо, потому что до её второй попытки, великого шанса, карминовой революции целых два дня, а она приказами разбрасывается, словно выступать через пять минут. Воин, зачем-то взвалившая на себя корону, она с каждой секундой осознавала, какую ошибку сотворила, но останавливаться было поздно — столько жертв унесла за собой грязная вода и неугасимое пламя, столько воспоминаний, столько родного и близкого. Отец верил в неё до самого последнего вдоха там, под обрушившимся в огне здании. Он ей гордился. А Ванда не трус. Ванда держит своё слово. И она будет бороться, идти до конца, жертвовать всем ради святой цели, ради венца свободы, который просто обязан опуститься на склонённую голову истощённого Зауна. — Ванда, Роу так и не пришёл пока, а мы без него не можем закончить. Девушка тычет ей в лицо какими-то бумажками, так и хочется их порвать, да нельзя: она же по делу спрашивает, да и сама вся трясётся, дыша со своим напарничком ей в живот. Вот таких точно только на возню со свитками и надо оставлять. — И Роу придёт если, то отоспаться нужно ему, а нам сейчас закончить надо… — Ну значит, — Ванда старается сохранить спокойствие, и получается просто ужасно, — когда придёт, тогда и закончите, что за детсадовщина?! А если спать будет, так отсечёте ему голову и себе приставите напару. — Ванда… — ДА ХВАТИТ! — кулак ударяет о стол. Она разворачивается ко входу, чуть ли не скалится — довели человека под самую ночь — но тут же расслабляется и так и стоит в неловком недоумении. — Ты пеной брызжи поменьше, а то раздерёшь ещё, кто лавкой-то заведовать будет, а? Бензо. Всё та же язва, он стоит у самого входа. И пусть у него нет специальной монетки, по которой пускают внутрь, каждый бык на входе знает его лицо. Ну как же, правая рука их любимого полуполководца. Ванда ведь написала ему свиток полчаса назад, всё не знала, придёт он или нет, так и ждала тут, за стойкой, не смея оставить суматоху под своими ногами, за ними ведь глаз да глаз. — Прогуляться надо. Эти слова раздаются тихо, на самое ухо, когда громадные лапищи по-дружески хлопают по спине. Слишком развязно для отношений, слишком затянуто для товарищества. Ни рыба, ни мясо, возня туда-сюда столько лет подряд. Ссоры и недоговорённости, долгие разговоры и неожиданные решения — болтанка затянувшаяся, в которой они живут, запутавшись, но настолько привыкнув, что делать шаги хоть в какую-то крайность не хочется. Да и не надо. Особенно сейчас не надо. — Ванда, постойте, а вы можете… Почти что рукой затыкая интеллигентика с картой на смех громилам за дальним столиком, Ванда отходит с Бензо к самой двери и заявляет на весь бар: — Всё, разбор полётов закончен, остальное завтра! В многоголосье, на разные лады повторяющем что-то в духе «ну Ванда», можно утонуть, но она вовремя выбирается из этого водоворота, с потолка выдумывая неплохое оправдание: — Завтра шифровки в порт писать! Вам нужно, чтобы я их носом целовала вместо печати? Нет? Вот и чудесно. Ласточка за главную, всё, я отсыпаться. Пока Ласточка попёрхивается пивом, Ванда уже проверяет карманы и, убедившись, что утащила с собой всё самое нужное, машет рукой куда-то в сторону, без единого слова увлекая за собой Бензо, хромающего в интригующую его неизвестность. А интрига была достойная. Камешки мостовой становились лишь песком, решёткой подъёмника, сырой грязью, холодным камнем, входом в какую-то непонятную пещеру за пять кварталов от центра, крутым спуском, ковром из светящегося мха, кристаллами неоновых солей и криками горных аксолотлей где-то так далеко, за каменной аркой, выводящей на обрыв, за которым вглубь уходил беспроглядный мрак. — Я её случайно нашла. Тут… эхо хорошее, слышно, если кто за спиной. Подходит. Для собраний, в смысле. — Ну да. — Ты… это… садись. Покажу кой-что. Не самое лучшее начало для разговора. Тяжёлое дыхание запыхавшегося ювелира и наступившее вскоре молчание. Ванда же не просто так сюда рвалась весь вечер? Уселась на самый край, вываливая на камень всё, что успела ухватить из бара — алый карандаш с картой, шифровальные свитки и какие-то списки, составленные мелким почерком… иными словами то, что можно бы было обсудить в подвале, просто запершись на радость больным коленям Бензо. А она его сюда потащила. Через узкие проходы и подземные озёра. Слушать живность где-то на дне и смотреть на кристаллы? О нет, не за этим, далеко не за этим. Она ведь держала в руках россыпь звёзд, и даже не подозревала о том, что их раскалённая белизна способна прожигать так глубоко. В бесконечность под ними канула целая эпоха. Ванда же всего лишилась: отца под завалом, Силко в море, оставался только Тоби, который не сегодня, так завтра отойдёт в мир иной. Своими нескладными ручищами она рассеяла пепел воспоминаний над бездной, и единственное, что связывало её со святым ликом совершенного прошлого — карие глаза, в которых сейчас окончательно погас весь свет. — Ох, сколько же барахла ты мне принесла! Тогда он говорил так о поделочных камнях, сейчас — о металлоломе. Бензо так и не выучился на ювелира, а магазин стал жалкой полу-лавкой и полу-ломбардом, который и отпирать было противно. Он перетащил туда свой колокольчик, он всё ещё проверял сдаваемые вещи на подлинность своим нелепо громадным увеличителем, но всё это было не таким. Никому не нужны были шикарные броши, элегантные накладки на кисть, серебряными реками стекающие на пальцы. Он принимал всё, что ему притаскивали, от масок до мечей, приторговывал безделушками. Он заворачивал в жёлтую бумагу украшения, зная, что покупателю не интересно, как называется камень внутри, и как долго Ванда когда-то над ним возилась. У него ногу сводит адскими судорогами, он наплевал давным-давно на всё, срезал свои идеальные кудри ко всем чертям, отрастил непонятно что по круглым щекам, он скрылся в клетке скворечника, опустевшего без Миранды, один ложился и один засыпал, глядя на белоснежные лепестки чайного цветка, который пережил и мать, и явно переживёт его. Так редко он заходил в бар, но уж если заходил, то смеялся непристойно громко, отмахивался и всё же играл в карты, пусть и не на деньги. Из кега вырывался пенистый водопад, а певичке с проигрывателя вторили пьяные голоса. Он казался таким неунывающим и искренне радостным в эту секунду, таким бодрым и живым, и не скажешь даже, что жизнь его тянется впустую, что ничего из задуманного он не сделал и никогда уже не сделает. Что он — настоящее воплощение Зауна. Не Ванда со своей трубкой и барным полотенцем, не Око Революции, чья кровь насытила бездонное море. Безысходность, одна и та же концовка. Сумасшедший лабиринт, наиглупейший, абсурдный — откуда не выйдешь, всё равно окажешься всё там же, на дне. — Может… не стоит тебе идти? Мы же пробовали, ничего не вышло. Тебя там пристрелят ещё, а я… — В прошлый раз не вышло, потому что соотношение не рассчитали. Сейчас получится. И как ты представляешь, чтоб я не пошла? Руби уж мне сказала, что пойдёт, так у неё дочери что вчера родились, мелкой от силы года четыре, вчера только под ногами возилась. И вот сам подумай, это она-то не боится, а мне бояться? Да и к тому же, я по прошлому разу план переходов перечертила, сидели всю ночь разбирали, что к чему, сейчас нормально будет. У Ванды больше не округляются глаза от одного только слова «галтовка», она — вылитый Итан. Медвежья спина и крепкие руки, она даже волосы теперь причёсывает, как отец. А отец бы ей гордился, он бы сказал ей те заветные слова, которых она ждала годами, и услышала только в пыли обвалившегося здания, голыми руками пытаясь свернуть неподвижную кладку пилтоверской жилой башни, среди огней и криках о помощи. Выучилась она денежной грамоте, медный лоб, взяла на себя «Каплю», снова выкупила над ней квартирку, перевезла туда Тоби, успевала и его выхаживать, и в баре расплёскивать вино по фужерам, и по подвалам заседать над чертежами и картами, и довести свои чудо-перчатки до абсолютного совершенства. Она каждый день набивала мишени в автомате, она стала сильнее Мэггс, она миротворцев по стенкам швыряла, словно детский мячик, который они с пацанами перебрасывали друг другу на пляже целую вечность назад. Она перестала напиваться по поводу и без, она не огрызалась на каждую язву в подворотне, а самое главное — она перестал себя жалеть. Строить из себя великомученика, которого никто не понимает и никогда не поймёт, которого надо по холке потрепать и сказать, что она хорошая девочка, однозначно заслуживающая уважения и заботы. И забота ей эта стала не нужна — она дарил её людям вокруг, тем, кому в жизни повезло в сотни раз меньше, для кого она стал тем самым Хранителем, грозной гончей всех Линий, защищающей от шакалов-пилтошек. Это она-то, никогда в жизни не стремившаяся к переменам, сейчас сидит и тычет в чертежи пальцем, что-то объясняет Бензо, а он не слушает её ровно так же, как Ванда никогда не слушала про подлинность камней. Ванда стал человеком. Как хотел Итан, как хотел Бензо. Ускользнувшая мечта, о которой можно навеки забыть, сидит сейчас прямо перед его носом. — Если и не идти, то только тебе. Без обид, Бензо, но тебе в центр точно нельзя, забьют. — А давай мы ещё подерёмся, кому идти, а кому нет? Чтоб заранее лишить вас лучших кадров? Ванда отвлекается от своих планов, что-то невнятное бурчит себе под нос и замолкает. Шуршание карты разносится по бескрайним просторам тьмы перед ними, их маленький оркестр, играющий не то торжественный марш близящейся победы, не то реквием. Власть, насилие, кровь. Последнее Ванду манило давно, с тех самых лет, когда она была ребенком отвратительно эмоциональным и, в необходимости ставить все те эмоции позади здравого смысла, скрывала их, переводя на единственный известный ей язык: удар чугуна. Она не верила в демонстрации, не верила в мир с Пилтовером, не верила даже в сотрудничество. Сейчас-то особенно, когда жизненные передряги подтвердили её догадки, а терять ей было нечего. Почти нечего. Остатки прошлого, уходящая в небытие семья: Тоби последние три года тяжелейше болеет, и самое малое, что Ванда может сделать для человека, фактически её воспитавшего — обеспечить ему еду, кров и лекарства, которые, увы, не помогают, но хоть сколько-то ослабляют страдания. Такое простое, кажется, осознание пришло к Ванде слишком поздно: отцов у неё было всё же двое. Одного она уже потеряла, а второго не могла отпустить. И меньше всего на свете хотелось делать выбор между ним и своими людьми, которые на неё возлагали надежды явно выше, чем на Силко, который ничем, кроме как символом восстания никогда не являлся. — Там руки да голова нужны, да и со стороны подумай, как оно выглядит, я их послала на риск, пока сама в кусты? А Тоби плох, я оставлять боюсь. Вот ты хоть застрели, а мне надо чтобы кто-то с ним побыл: ночью он сейчас спит беспробудно, таблетки сильные, а днём-то кричит бывает, я от него ни на шаг стараюсь не отходить без надобности, а тут-то? Мало ли когда вернусь, и вернусь ли вообще, это же не йордлу хвост отдавить. Я не о многом прошу же, не ходи просто никуда пару деньков. Я не разорвусь, а ты жив будешь и за Тоби есть кому смотреть. На спор нет ни сил, ни времени, ни желания. Одно только Бензо не ясно: вот что, что такого отвратительного и ужасного он сделал этой недотёпе переросшей, что она свои последние следы интеллекта спустила на чертежи, а не на то, чтобы догадаться не вести его через половину города только для того, чтобы зад отсидеть на обрыве? — Если ты просто так пришла план обсудить, то ты редкостная дура. Спасибо тебе, — кряхтя, Бензо всё же умудряется подняться, — от ноги особенно. Бензо уже протискивается через узкий зазор меж камней, проклиная весь мир за боль в коленях и стопах, когда его наконец-то останавливает почти девчачий голос из Города Развлечений. — Нет, я за другим пришла. Попрощаться надо. По-человечески. Она нашаривает в кармане и достаёт то, о чём Бензо за все эти годы уже почти и забыл, что-то из исчезнувшего прошлого, закрытого на замок вслед за последним покупателем в ювелирной лавке. «Я кольца не люблю. Тебе нормально, а мне… пендристо больно, я не буду носить». Каждый раз, когда официантка первого ранга служила подставкой под кольца, Бензо делал замеры. В перерывах бегал до кузницы к Луису с Фердом, ломал голову, показывая матери наброски. Не то кольцо, не то перстень, он хотел, чтобы было просто и красиво, Море Хранителя, омывающее холодную заунскую гальку. Так сложно было найти то чудесное сочетание, которое всё ещё восхищало, но не приводило безвкусие Ванды в полнейший ужас от слишком «пендристого» вида. — Я не играю больше с ним, ты что! Так… сплю иногда. Но ты этого не слышал!!! Силко тычет в Бензо своим тонким пальчиком и недоверчиво хмурится, пока он рассматривает заплатанную одежонку плюшевого мышонка. — Вот и прекрасно. Я положу сюда, в кармашек. — Ну уж нет, помиритесь когда, положишь. — Силко! — перстень опускается в карман игрушки. — Помириться мы всегда успеем, мне надо, чтобы она не нашла. Спрячешь? — Если помиритесь, то спрячу. Он кивал, убеждал в чём-то нескладного мальчишку, запихивал серебро подальше вглубь одежд игрушки, повидавшей в этой жизни не меньше него самого, говорил, что если Силко совсем чуточку ему поможет, то всё будет нормально, а потом просто пропал из барного подвала на несколько лет. Свечи гасли и зажигались, над половицами шумела и затихала музыка, кто-то кричал, переворачивая столы, кто-то молчал, сидя на бочке и держа на коленке всеми забытого мышонка, проводя пальцами по поразительно аккуратной гравировке — пик умений полу-ювелира и полу-картёжника. Смотреть на свою работу сейчас непривычно: он набрался опыта достаточно, чтобы видеть ошибки, но растерял сноровку, чтобы их исправить. Настоящий ионийский топаз, поражавший своей полупрозрачной синевой, за который в кассу пришлось столько вложить, но оно того стоило, а потому Бензо всё же аккуратно забрал его из поставок, привезённых матери. В колено вступает, и надо бы уходить, но камень так предательски красиво переливается, а на палец садится ещё лучше. Идеал. Ни больше, ни меньше, ровно под эти лапищи, стёсанные чугунными перчатками. Прямо как он и представлял. Как всегда представлял и как всегда желал. Старался, вымерял, а вышло как обычно. — Оно вылетело, когда я на полках копалась. Красивое, конечно, но… — Ванда стягивает кольцо и вертит его в руках, — всё равно франтовство. Будто я баронша какая-то. Наглая до ужаса, и не лечится ведь! Бензо только отмахивается, бросая в ответ что-то невнятное про то, как ещё несколько дней, и Ванда станет не только бароншей, если она правда всё подсчитала и продумала. В сотый раз разворачивается и в сотый раз останавливается. На этот раз не из-за секундной ностальгии, не из-за голубых отблесков на каменной арке. — Да ладно, иди сюда. Поговорить серьёзно надо, честно. Пара фраз, и он прихрамывающей походкой оказывается прямо у края, что, с учётом отвратительнейшего состояния его ног, является тем ещё риском. Ванда сидит сейчас над пропастью, волчьей шерстью стриженого каштана прижавшись к больной ноге, из холода камней вернувшейся к самому краю. Никому, никому эта махина не подчинялась столько, сколько Бензо. Ванда могла хоть в Ноксус собраться со своими повадками, но слово, одно лишь слово останавливало её за доли секунды. Доверие, зашедшее намного дальше недолгих бесед один на один в темном уголке бара. Полное преклонение, преданность до последнего вдоха. — Так ты же сказала, что в этот раз всё получится. — Да, — Ванда кивает, — но я оттуда не уйду в любом случае. Либо кровь в Совете, либо сдохнуть. Пойти… да, должно нормально, но всяко бывает. Я думаю, лучше так, чем не попрощавшись. Сегодня самое то. Завтра поздно уже было бы, послезавтра уж ясное дело. А тут… ну… можно спокойно, без лишних ушей. Где-то внизу начинается река, идущая в соседние пещеры. Где-то там же резвятся такие редкие в этих кругах горные аксолотли со сказочными цветами на спинах. Известно ли им о том, кто сейчас сидит над их головами? Кто сейчас рассказывает о ходах под Советом, о перерезке оповестительной системы, о том, как на воздух взлетит миротворческая башня вблизи главной площади, о перехвате дирижаблей в аэропорту и перекрытии химподачи на пока что не ушедших от химтековского освещения улицах? — А если они знают? Ты не подумала об этом? — Бензо говорит без упрёка, но достаточно напряжённо. Великий тактик прерывается, в задумчивости разглядывая цветные кристаллы, вживлённые в мрак окружающих их скал. — С чего бы им знать? У нас ни у кого на лбу не написано, когда и во сколько мы идём. Да и точек больше чем в прошлый раз, а с крысами у нас строго. Я, — Ванда резко возвращает кольцо на палец и встаёт с сырого камня, — ведь там без вариантов всё равно останусь, как ты не понимаешь-то? — Да, ты сказала уже. Смертница хренова ты, Ванда, Дева видит. Не ходи, я тебе дело говорю. Разведут опять мост и сожгут, вот и всё. Телом больше, телом меньше, тебе так лавр нужен что ли? И, — жестом он заставляет Ванду тут же замолчать, — это не предательство. Ты не военачальница, так и не корчи её из себя. Сдохнешь ты, а мне, Ванда, скажу честно, твоей рожи в лавке не хватать будет. — В лавке? — Ванда ухмыляется, встрепенувшись и прекратив рассматривать тёмную пустоту под ногами. — Так ты всё же останешься? Естественно, она только это и услышала. Колоссальнейший дура, «балда редкостная», да, слова Тоби остались чистейшей правдой даже сейчас. И пусть одной рукой она силовичков пилтоверских об фонтаны бьёт, а на лице застыла скрытность да чёрствая грубость, сменившая юную неуверенность, в полной мере Итаном она не стала и отличалась в первую очередь тем, что жизни она так и не научилась. Жизни ведь учатся через страдание, будь то на полу Дома Милосердия или же гнилого Муравейника, а она… о нет, она не была ни полководцем, ни лидером, ни политиком. Сесть в совет она не хотела, да и настолько далеко ходить не надо: она не знала, что делать, если переворот всё же случится. Силко знал, Силко видел, Силко всё решал. А сейчас Силко разодрали рыбы в Море Хранителя. И всё. Полнейшая беспомощность, просто туша, пушечное мясо, такой себе стратег и не особо выдающийся боец. Она ведь идёт кулаками махать, а не нести свободу Зауну. Око Революции растеклось кровавыми реками и сомкнулось, распахнуть его вновь у неё точно не получится. — Ладно, я в лавку, надо в хламе разобраться, сегодня натащили много. Далеко внизу раздаётся урчание аксолотлей, и какая-то особенно любопытная особь взбирается по отвесной скале, высовывает свою фиолетовую мордочку за острый край обрыва и, бесконечно испугавшись своей находки, тут же уползает обратно. Поразительно умные существа, Бездна их побери. Живут же вечно, а любознательности не теряют сквозь века. — А знаешь что? — Ванда вытягивает шею, наблюдая за тем, как лиловый хвост исчезает во мраке, выжидает немного, а потом с ехидной ухмылкой поворачивается к Бензо. — А пошли в скворечник? Приглашать человека в его же ржавый дом — идея наиглупейшая, однако особого выбора у Ванды в эту минуту нет — ведь не на подъемники же его звать, как подростка наивного, они это прошли ещё лет в тринадцать, когда Ванда слишком сильно саданула по рычагу и они сидели в кромешной темноте где-то под Мезонином, рассказывая друг другу небылицы и ожидая, когда мимо пройдёт хоть какая-нибудь кабинка. Мысли о том, что послезавтра они либо будут жить в новом государстве, либо догорать на мощеных улицах, пробуждают бесстрашие и неожиданно бодрят, а потому то, что казалось широким шагом за проведённую давным-давно черту сейчас является чем-то абсолютно неважным и незначимым. Ей ведь завтра по стокам лезть и согласовывать точки наступления, до зубов обвешивать себя оружием и молиться Деве, свято веря, что в этот раз всё пойдёт как надо. Главное — башню захватить, а там оно уж как пойдёт. — Так одним же путём к «Капле», — Бензо опирается о холодный камень, перенося вес с больной ноги на здоровую и распугивая маджентовых жучков, отдыхавших на холоде скалы, — какая разница? — Так да, к «Капле», может, и одним путём. Но в скворечник-то лучше. Тяжёлая подошва о сырость и грязь. Отдаётся эхом, распугивая волшебных обитателей впадины смерти и уныния, приближается такой самоуверенной походкой. — Лучше только пьяным в Ямах, так что давай без… Вот что-что, а замолчать Ванда может заставить мгновенно, не словами, так делом. Вгрызается в него, как псина похотливая, которая не знает, на что и кинуться, жмёт к скале, и не верится даже, что это та самая Ванда, что наивно сравнивала его глаза с янтарём, перевесившись через фальшборт идущего в Кумангру кораблика и как дитя тыча пальцем в восходящее солнце. Она отвратительно изменилась, как и весь Заун вокруг них, и сейчас эта мысль, когда-то являвшаяся простым предположением, полностью подтверждается. Яблочные палочки превратились в горечь трубки, аромат какой-то приторной воды, стащенной с первой попавшейся полки в парфюмерном канул в далёкое прошлое, он давно уже перебит потом и вонью бара, ладони огрубели ещё сильнее, а переломанные пальцы больше не шарят неуверенно, то поднимаясь к молнии косухи, то опускаясь к блестящей пряжке, не понимая, с чего бы начать. И за шкирняк же её не оттащить, она ведь сама как камень, два метра лютой несокрушимости — когда закончит, тогда и отпустит, а разогретая шумом бара, страхом будущего и голодом по ушедшему прошлому, она не торопится останавливаться. Какая-то доля секунды, и раздается шум металлических колец, впившихся в потертую искусственную кожу вставок на старых брюках. — Э не, не надо меня тут мять! Всё, убедила, скворечник так скворечник. Только этого и нужно было, чтобы догорающие огоньки вспыхнули новым пламенем. Абсолютная радость бьющей хвостом по мостовой дворняжки, подлинная и нескрываемая, маленькая тростинка, за которую она успела ухватиться, повиснув над бездной щемящей тоски бесцельной жизни. Какую-то секунду она обдумывает ответ в возвышенном недоумении и тут же вся меняется за какой-то миг, из собачонки выпрямляясь волком, скалится в ухмылке: всё по её планам всегда идёт и никак иначе. Великий революционер. Жалкий полководец. — До магазина, в принципе, быстрее. — Так вон ты как запела уже, значит? Об экономии времени нужно было думать раньше, когда она чертовски долго возилась в баре. И, может, шутки про это сейчас уместны, может, стоит забыть обо всём, перед концом света, перед неизведанным будущим, нависающим со всех сторон, стекающим по светящимся кристаллам, густыми каплями вбирая заунскую душу и тихо скатываясь по редким листьям горных цветов прямиком вниз, на радость резвящимся аксолотлям. И пусть будет огонь. Послезавтра. Чертежи, красный грифель по бумаге, пятна от пива на сотнях бумажек, на карте, на письмах со специально созданным шифром. Пусть будут приказы, пусть будет нарастающее волнение, пусть будет удар с трёх сторон. Пусть падёт миротворческая башня, пусть падёт и Совет. Послезавтра. Пусть Лея с Ласточкой проверяет химгранаты и флуородымовики, пусть Карлайл ищет Роу, пусть Санна просит Деву пощадить её команду, зацепившись подводником за дно корабля, входящего в консульские воды и затаившись там на целый день. Пошло оно всё. Хотя бы на минуту. Хотя бы на час. Хотя бы на полвечности. Эпоха перемен, чудо же, чудо, созданное их руками! Они обязательно полюбуются на него, обязательно, но только не сейчас. — Наверное, правда лучше к тебе, — Ванда нахально глядит в потолок каменной арки, чешет подбородок, а улыбка опережает мысли: опять ведь глупость скажет. — Только если ты, конечно, тюбики от пасты по вторичке и дома не используешь. Тогда они распугали всю живность своим смехом, и притихнуть заставило лишь нежелание быть придавленными скалистым массивом над ними. Уверенным шагом приминая флуоресцентный мох, они брели по знакомому лабиринту, в шутку торопили друг друга. Взбираться наверх и опускаться вниз на обратном пути было легче, и только один раз пришлось усесться на низкий булыжник: какая разница, где делать остановку — тут или же через пару пролётов неровной лестницы в многоэтажке. — Хочешь зубы вырвать, чтоб не выбили? Бензо посмеивался, пока Ванда старалась всем своим существом оторвать кольцо на куртяшке — глупейшая декорация, абсолютно ненужная и непрактичная. Она бурчала что-то в ответ, так и не выпуская металл резцами, лишь только потом сдавшись и отодрав его вместе с кожаной вставкой. — Вот теперь мы в расчёте. Ржавчина, еле налезшая на полный палец и серебро с топазом, контраста лучше не придумаешь. Конечно, лучше бы наоборот, но не возвращать же кольцо его талантливому создателю. — Предлагаю это, кхм, оформить. — В нужную сторону мыслишь! Вот уж и пещерные лабиринты позади. Сапоги ступали по мостовой, а души медленно поглощал город, пока ярче становились бутылочные фонари и неоновые вывески. Подошвой по подъёмнику, абсолютная классика. Они проталкивались сквозь толпу зевак на рынке, слишком громко переговариваясь и слишком близко прижимаясь к выставленному товару. — А ну верните обратно! В спину раздавались возмущения старичка, наивно решившего, что в такой час можно выставить на открытую продажу алкоголь на любой вкус и не встретить людей, готовых при первой же возможности его спереть. — Не бойся, папаша, — Ванда прикрикивала это уже шагов за двадцать от негодующего торговца, — воздастся за всё! Через пару деньков на золоте жить будешь, и меня отблагодаришь! Неудачный поворот, слишком увлекательная беседа… что угодно тогда вынудило в тысячный раз сглупить отвратительно и разбить даром полученный терпкий огонёк. Пена растекалась по мостовой, когда на неё махнули рукой, пролетая мимо бывшего ювелирного магазинчика и направляясь прямо к маленькой башенке в многоквартирном доме за полквартала отсюда. И тогда так хотелось верить, что можно попробовать ещё раз, и что выбор этот не столько правильный, сколько несущий мимолётное счастье, что внезапно заиграло искрами старых витражей. Билет на дилижанс в прошлое, на кораблик до Кумангры, да. Медузы в небе и сотни светящихся рыбок на руках. Волшебные инсталляции, украденные у совершеннолетних посетителей концерта документы. Тяжёлый рок и тишина водопадов. Звонкий смех нимф и хохот фотографа, достающего из проявителя такую смешную, но близкую сердцу карточку. В это правда верилось. Такая смешная и вместе с тем горькая иллюзия, но они шли к ней, как странники в шуримской пустыне, увидевшие райские миражи. Ведь сегодня они вернулись к тому, с чего начинали. Завтра они проведут целые сутки порознь, каждый на положенном планом месте, обдумывая и жизнь, и нависшую над ними обоими смерть. А потом прогонят её, ведь послезавтра всё разрешится. Послезавтра они станут отдельным народом, народом гордым и уверенным в теперь уж точно светлом будущем. Начнут дышать свежим воздухом, увидят небо, и, быть может, даже поменяют ржавое кольцо куртяшки на что-то чуть более подходящее, чуть более тёплое, чуть более янтарное. Этот день будет тяжёлым. Но он закончится. Он обязательно закончится, а за ним наступит рассвет. Они знали, что так будет, знали, что вновь увидят друг друга после кошмара погромов, в крови и пепле, но зато с победой. Знали. Верили. Надеялись. Надежда… вещь смешная, для слабаков, как Ванда всегда считала. Лишь показатель мнимого контроля над будущим, не больше. Но даже она, горе-полководец, воин-недоучка, надеялась. Надеялась, как ребёнок, прощаясь с прошлым и вступая на раскалённую дорогу революции. Она ступала в день надежды. День свободы. Долгожданный день полной независимости. В день, липкой кровью именуемый в прогнившей истории Зауна как проклятый День Пепла. ⠀ ⠀ ⠀