Коинойокан

Начнем с того, что убивать людей плохо. В плане, я не собираюсь тут играть в педагога и нравоучительным тоном вещать о том, как ценна человеческая и жизнь, насколько важно уметь решать конфликты словами, и о том, что мы с вами не Боги, так что права отнимать чей-то шанс на счастливое будущее — не имеем. Я думаю, это и так всем ясно. Точнее, мне хотелось бы в это верить. Знаете, сейчас, когда я еду на переднем сидение старенького джипа, осознание этого пришло как нельзя яснее. Нет, я и раньше знал, что убивать плохо, но после, в общей суммарности, двенадцати лет в тюрьме, эта мысль стала почти осязаемой. Собственно, все что хотел, я уже сказал, так что, думаю, историю можно начинать. Сказка эта вовсе не сказка, а моя, чтоб ее, жизнь. Здесь вы познакомитесь с послетюремной адаптацией, с тем, почему я покупаю только жидкое мыло, боюсь переходить дорогу стоя на светофоре несколько часов, ненавижу супермаркеты и, пожалуй, такой глупой и одновременно грустной историей любви. Началась эта трагикомедия 5.07.2015. В машине было душно и жутко воняло освежителем. Эта маленькая зеленая елочка, повешенная на ручку зеркала заднего вида, мотылялась из стороны в сторону раздражая и без того пошатанную нервную систему Казуторы, источала солоноватый аромат, от которого нос парня непременно чесался. Солнце палило во всю и даже кондиционер, издающий странные, дребезжащие звуки, не спасал. «Плюс тридцать, — вещали по дорожному радио — аномальная температура для начала июля в Токио. — веселый голос ведущего сотрясал тишину, воцарившуюся в машине с самого начала этой недолгой поездки. — Запаситесь водой и кремом от загара, солнце сегодня беспощадно!». Вот такой он, первый день Казуторы на свободе: жаркий, неловкий, полный опущенных в пол взглядов. Наверное, следует начать с самого начала. Ну, или хотя бы в общих чертах раскрыть происходящее. 10:30. В здании было темно, а в узких каменных коридорах извечно гулял сквозняк, и оттого бледная кожа Казуторы покрывалась мурашками. Лязганье цепей от наручников эхом билось о стены, оседая в сознании звонким отчаянием. За десять лет к этому лязганью стоило и привыкнуть, но в них, временами, чудились знакомые голоса и оттого звуки эти становились мучительнее. Его вели в комнату выдачи. Казутора выходит на свободу. Внутри что-то пугающе сжималось, живот крутило, а к горлу подкатывал ком тошноты лишь об одной мысли о освобождении. Конечно, Ханемия нервничал. Тут, в этих стенах он стал совершенно другим человеком и не ясно как примут его старые знакомые. Если вообще примут… Он часто об этом задумывался. О том, с какими словами он подойдет к каждому из друзей со средней школы, о том, как те на эти слова ответят. Захотят ли они пожать его руку, будут ли готовы помочь освоиться там, в шумном Токио. Они ведь не обязаны принимать его обратно, но внутри все еще тешилась надежда о их благосклонности. За десять лет тюрьмы Казутора получал письма лишь от Дракена — давнего школьного друга. Тот писал ему с первого дня вынесения приговора. Поздравлял с праздниками, изредка рассказывал о том, что успело произойти в их, однажды большой команде. О некоторых событиях Ханемия предпочел бы не знать. Он часто винил себя в том, что его нет рядом с ребятами в самые, казалось бы, сложные моменты их жизни. Три года назад письма стали приходить не только от Дракена, но и от парня по имени Чифую Мацуно. Человека, который, по стереотипам мира, должен его ненавидеть и уж точно не обязан слать скомканные конверты. В них он рассказывал о том, как боролся с собственными эмоциями. На самом деле, в тех листах было не много слов, но много эмоций, на некоторых даже виднелись засохшие пятна от слез, пускай текст и казался суховатым, "лишь по делу". Казутора отвечал на эти послания, каждый раз борясь с дрожью в пальцах и давящим чувством вины в груди. — Твои вещи. — Хриплый голос охранника отрезвляет, возвращая задумавшегося Казутору в реальность. В руки падает не особо-то и громоздкая картонная коробка, запечатанная со всех сторон скотчем. Поверх закрытой крышки кладут свежую одежду, состоящую из обычной белой футболки, пары кроссовок и каких-то очень дешевых штанов. — Твои документы. — Охранник кивает в сторону деревянной лавочки, на которой, в прозрачной папке, лежит худой файлик со всеми необходимыми Ханемия бумагами. — Переодевайся. Щелчок наручников и облегчения в запястьях лучшее, что чувствовал Казутора за эти годы. В комнате выдачи чисто, пусто и холодно. Несколько секторных шкафчиков на кодовых замках, да одиночная деревянная скамейка, на которую Ханемия садиться с осторожностью и подозрением. «Не развалиться ли она под ним?», хотя мебель выглядела вполне новой. Тюремную рясу, ставшую для него второй кожей, он снимает, кривя губы. Пальцы дрожат, когда он касается замка, тяня его вниз. Ткань у новой футболки жесткая, некомфортная. Она сковывает движения и парню приходится пару раз нагнуться корпусом в разные стороны, в тщетной попытке ее растянуть. Штаны он надевает с трудом сгибая в них колени. Он давно свыкся к тюремной, свободной форме, так что ему определенно понадобится время, чтобы привыкнуть к нештатной одежде. В зеркало, висевшее на двери, смотрится хмуря темные брови. Тюрьма изменила не только его характер, но и знатно потрепала внешне. К своим двадцати пяти годам жизни Казутора подрос до 183 сантиметров, из-за тюремной еды, пускай и сытной, но крайне отвратной, сбросил несколько кило, да и мышечную массу потерял, пускай и сам себе в этом не признается. Волосы пришлось остричь еще в восемнадцать, как только его перевели в колонию для совершеннолетних. Теперь, вместо длинных, осветленных прядей, он бродил по коридору тюрьмы с короткой (чуть выше скул), ежеватой стрижкой, походя на лохматую елку. Неизменными оставалось всего пару вещей: песочные, безжизненные глаза, родинка на правой щеке и схематическая татуировка тигра, занявшая большую площадь его длинной шеи, сползая к ключицам. — Отвратительно. — Голос его тихий, надломленный, переполненный придирчивой строгостью к самому себе. Тянется к коробке, не забыв захватить с собой документы, спешно возвращается к двери, пару раз нажимая на внутренний звонок. Охранник тут же открывает дверь, позволяя ему выйти из комнаты. И вновь этот длинный коридор, но уже с виднеющимся в конце светлым проемом — дверьми на свободу. Железные затворы скрипят, терзая слух и Казутора силится не развернуться обратно. Вновь зайти в свою камеру, с надоедливым соседом, завернуться в пропахшее пылью одеяла и ждать указаний от надзирателей. Но развернуться ему не дают, настойчиво толкая в плечо, прося поскорее переступить порог тюрьмы. Ветер. Горячий, знойный порыв обдает лицо и Ханемия щурится, вдыхая застойный воздух с привкусом песка. Солнце палит и Казутора радуется, что выдали ему именно белую футболку со светлыми штанами. В черной одежде было бы действительно жарко. Тюрьма заканчивается у высокого забора, обрамленного накаленной проволокой. Там, за этими металлическими ставнями — свобода. Не такая уж и долгожданная, как чудилось за решёткой. — Тебя уже ждут на стоянки у поста приема. — Тюремщик говорит это и голос его смешивается со скрипом открывающихся ворот. — Сузуки-джип 2005-го. Казутора, отвлекшийся на созерцания мира (поле, да и только) за высокими стенами колонии, вздрагивает, сводя брови к переносице. — Но меня некому забирать. — Он шепчет это, в неуверенности. Мама его умерла около пяти лет назад. То был единственный раз, когда ему позволили выйти с сопровождением на увольнительную. Всего на день. Попрощаться. Отцу он уже давно не нужен. Он даже не уверен в том, знал ли тот о его приговоре. Дракен сейчас в другом городе, он писал ему об этом месяц назад. А больше он, по его предположениям, никому нужен и не был. Двери за ним закрываются с гулким, оглушающим хлопком и от звука этого, такого резкого и непривычного, Ханемия вздрагивает. Вот и все. Он вышел. Вышел в новый ему мир, ведь за десять лет в процветающем Токио столько могло измениться. Вышел в неизвестность, ведь как теперь жить здесь, среди нормальных людей внушительно не ясно. Он стоит в тишине еще пару минут вдыхая полной грудью воздух, что мало отличался от того, который он вдыхал в выгулочных павильонах тюрьмы. Вспоминает о том, что его кто-то ждет Казутору не сразу, спустя пять минут немого стояния у забора, в тени небольшого козырька на смотровой башне. — Интересно, не ошибся ли он? Идет, оборачиваясь назад чисто на всякий случай, вдруг надзиратели передумают его выпускать и назначат еще пару лет сидения в клетке? Но за ним не выходят. — Я ведь не заполнял бумаги о провожатом. — На всякий случай косится на папку с документами, надеясь найти там нужное прошение. Стоянка находилась ровно за поворотом, на углу длинного пугающего своей громоздкостью забора. Это было просторное асфальтированное поле с соответствующей разметкой, на краю которого располагалась небольшая бело-синяя будка — пункт приема. Машин здесь всегда было немного. Пару рабочих бусиков, да BMW начальства тюрьмы. Сегодня правда, на этих просторах, у самого края, в попытках прикрыться тенью деревьев, стоял небольшой серенький Сузуки, с желтоватой наклейкой на пол крыла задней двери, гласившая: «Зоомагазин. Все для ваших питомцев». Казутора, не сомневающийся в том, что именно об этой машине его предупреждали, хмурится. Зачем и кто за ним приехал? — Я, конечно, похож на бездомную дворнягу, но таких обычно в приют отвозят, а не в магазин на продажу. — Шутка та кажется ему смешной и от того уголки пухлых губ слабо дергаются. Даже за затемненными окнами авто было видно — за рулем кто-то сидит и этот кто-то, кажется, заметил вышедшего на середину стоянки, Ханемию. Казутору видит, как водительская дверь открывается и из-за нее показывается темная макушка пушистых волос. Внутри все сжимается, когда, облокачиваясь на крышу машины, на него, с ироничной смешинкой, взирают два зеленых, поистине кошачьих глаза. — С выходом, Казутора. — Голос теплый, бархатный, абсолютно знакомый ведь именно он преследовал Ханемию в кошмарах. — Мацуно. — Он говорит это тихо. В попытке проглотить вставшую посреди горла густым комом слюну. Собственно, так в машине с шумным кондиционером Казутора и оказался. Сидеть рядом с Чифую было неловко, некомфортно и стыдно. За все время их поездки (а ехали они уже около пятнадцати минут), ни один не проронил и слова. Казутора лишь назвал адрес дома своей матери который, судя по бумагам оформленных пять лет назад, теперь принадлежал ему. Помимо неловкости, буквально осязаемой на кончиках пальцах, у Казутору еще и в глазах рябило от тысячи цветных вывесок, встречавшимся ему в боковом окне. Токио действительно изменился. Он и в 2005 был достаточно цветастым, но сейчас эти огни и краски бросались в глаза даже днем. Все эти новшества… Нагоняли страх. После серых стен тюрьмы и пыльной, коричневой униформы, в которой Ханемии приходилось есть, работать и даже спать, подобные раскраски улиц пугали. Пугали, но не так сильно, как пожирающее изнутри чувство вины. «Зачем он приехал за мной? — первая и последняя мысль, бьющаяся о стенки подсознания Казутору, не дающая ему сосредоточиться. «Наверное сейчас свернем куда-то в пригород, и он меня застрелит на ближайшей заправке, — истерический смешок сам слетает с губ и Казутору боковым зрением замечает, как напрягаются руки Мацуно, держащего руль, — Если и так, то сопротивляться я не стану. Заслужил». Он давно подумывал над тем, чтобы покончить с собой при выходе на волю и то, с каким спокойствием он размышлял о собственной смерти прямо сейчас — не новость. Да, однажды он дал обещание не совершать подобной глупости, но, в последнее время, он все сильнее и сильнее желал его нарушить. Чифую молчал. Молчал не из страха или смущения, а просто чтобы не ляпнуть лишнего. Три года назад, когда он открыл собственный зоомагазин, в голову пришла мысль о том, что ему бы следовало пересмотреть свои взгляды на жизнь. Три года назад он вспомнил о Казутора Ханемия. Он и до этого о нем помнил. Все десять лет проклинал его имя, со слезами на глазах выкрикивая его у могилы своего лучшего друга. Но гнев ушел, сменяясь осознанием того, что Казутора наверняка чувствует по отношению к себе такую же ненависть. По крайней мере, от этой мысли Мацуно становилось легче. Позже Чифую стал слать ему письма, в которых, зачем-то, описывал свои мысли и чувства по отношению к Ханемия. Лишнего он не говорил, лишь то, что хочет наладить с ним отношения ведь так, он в этом уверен, желал их общий друг - Баджи Кейске. Наверное, дело бы так и ограничилось письмами, если бы не звонок Дракена с просьбой забрать Казутору из тюрьмы в день его освобождения. Тогда Мацуно боролся со странным, двояким чувством: с одной стороны, это могло стать хорошим толчком к началу становления их отношений, а с другой — ему все так же хотелось избегать встречи с тем, кто однажды причинил ему и его друзьям столько боли. Холодный рационализм, в итоге, превысил свойственную Чифую эмоциональность. Сейчас, сидя в одной машине с этим человеком, ему хотелось выпрыгнуть из нее на ходу. Слишком напряженно, слишком страшно. Страшно не от того, что этот Ханемия может что-то с ним сделать, страшно от мыслей, что сделать что-то может сам Чифую. Они молчали мучительно долго и вскоре терпение Мацуно лопнуло: — В пассажирском бардачке визитка, достань ее, — Строго, почти по учительский. Казутору вздрагивает, глядя на парня с опаской. Он настолько погрузился в собственный рой мыслей, что прослушал сказанное брюнетом. — Чего? — Стыдно, но переспросить просто необходимо. Глазами он моргает как глупая, промокшая под проливным дождем, сова. Чифую смотрит на него и не понимает, действительно ли это тот самоуверенный, съехавший с катушек парень из 2005-го. Повторяет, уже чуть громче: — Визитка в бардачке. — Наблюдает за сконфуженными, дергаными попытками Казутору достать из ящичка необходимую бумажку. — Это мой номер телефона. На прямоугольной картонке, в половину меньше руки Ханемия, яркими, цветастыми цифрами вырисован номер Мацуно, чуть выше нарисован рыжий кот играющий с буквой «О», в слове «Зоомагазин», как с клубком нитки. — Зачем? — Шепчет, не совсем понимая, куда следует эту самую визитку положить. Чифую смотрит на него как на дурочка. — Понадобится. — С минуты он думает, а после, тяжело вздыхает. — У тебя наверняка возникнут вопросы, как только ты начнешь осваиваться в городе по-новому. Казутора кивает. Возникнут. Они уже, медленно, но верно накапливались в его голове. Он еще раз смотрит на Чифую. Этот парень изменился с их последней встречи. Черты лица стали острее, мужественнее, волосы в черный покрасил, а взгляд стал строже, пускай и яркость зелени в них ничуть не потускнела. Перед глазами, яркой вспышкой возникла картина автосвалки и лицо, измазанное кровью. Тремор накрыл руки, а к горлу подкатил ком. Казутору пришлось зажмуриться, в попытке прогнать назойливое видение. — Тебя укачало? — Тихий, слабо-взволнованный голос. — Ты побледнел. Глаза Ханемия открывает не сразу и тут же натыкается на зеленый омут. В них читалось ровным словом ничего. Парень спрашивал его о самочувствие из чистой вежливости, впрочем, этого и стоило ожидать. — Все хорошо. — Лгать Казутора научился у своих сокамерников, хотя те и говорили, что выходит это у него паршиво. Чифую, скептически выгнув брови, кивает. Допрашивать здесь он никого не собирается. К дому Ханемия они подъезжают спустя десяток минут. Двери машины открывать бывший заключенный не спешит, с какой-то непередаваемой печалью разглядывая входные ворота дома. Чифую молчит, давая парню возможность собраться с мыслями. Ему бы хотелось, чтобы Казутору поскорее ушел, но старательно сдерживает себя от комментариев. Он ведь сам себе пообещал попробовать жить заново. Простить всех своих обидчиков и помочь тому, кто однажды его сломал. — Мацуно, — Ханемия произносит это тихо, одними лишь губами. Он хочет его кое о чем попросить и от того пальцы его сами собой мнут подол белой футболки. «Мне бы на кладбище…» — вертеться на кончике языка, но вслух не произносятся. Нет. Не может он просить о таком одолжении. Парень и так забрал его из тюрьмы, спасая от тяжелой дороги в шумном поезде и поиска такси. Лучше уж он, чуть позже, сам туда сходит. Один. Щелчок открывающейся дверцы рушит то напряженное молчание, вновь повисшее в воздухе. — Спасибо за помощь. И Казутора выходит, выволакивая за собой коробку с вещами. Чифуя наблюдает за его сутулой, удаляющейся к дому спиной с некой задумчивостью. Завтра он планировал приехать сюда снова, ведь у него свои планы на построения этих шатких, совершенно невыгодных ему отношений. — Еще сочтемся. — Тихо выдыхает, давя на педаль газа, выворачивая из спального района. Казутора, стоя у почтового ящика, заполненного письмами, думает о том, как же ему, все же, хочется выпить.