Коинойокан

Запах пыли оседает на языке, раздражая горло. В носу свербит и Казутору приходится подтянуть футболку выше, прикрывая воротом нос, чтобы не задохнуться. Коробку со всеми своими пожитками он ставит на небольшую тумбу для обуви, стоявшую в узком коридоре при входе. На потекшей, выцветшей побелке, все над той же тумбой, висит деревянная дощечка с тремя крючками, под каждым из которых написано имя того, кому он принадлежал. Грустно, что большую часть своей жизни, они пользовались только двумя из них. Хотя, чего уж там, всего одним. Самый потертый крючок был левым, в нижнем углу дощечки, предназначенный для связки ключей Ханемия-старшей — матери Казуторы. Тишина звенела в ушах, заставляя прислушиваться к ней еще сильнее. Он так надеялся услышать в этом доме привычный скрип половиц сломанной лестницы, журчание воды в ванной или стеклянный бой посуды на кухне. Но звуков не было, лишь гробовое молчание. Длинные, поучи пальцы касаются потрепанных, местами отклеившихся от стен, обоев. На них, четкими линиями отмечены полоски роста. Каких-то десять лет назад он с трудом дотягивался до 174. Надо же было так вымахать на тюремной еде... В общую гостиную он заходит неуверенно, зачем-то добавляя при этом, глухое: «Я дома». Приветливым «С возвращением!» ему ожидаемо не отвечают. Диван накрыт прозрачной, мебельной пленкой, как и кресло с пуфиком. Старые фоторамки на тумбочке у телевизора, опущены фотографиями вниз. В этом доме давно не живут. Он уже лет пять, как является обычной камерой хранения для вещей, пропитанных горькими воспоминаниями. Казутора мебели руками не касается, обходит ее стороной, с печалью рассматривая вмятины на мягкой обивки дивана. Здесь, в этих четырех стенах он никогда не чувствовал себя в безопасности. Первые годы его жизни, лет до девяти, зал этот становился местом побоев, скандалов и унижений. Казутора жмурится и боль шрамов, от тяжелых ботинок отца, фантомом обжигает кожу. Детство у этого парня было действительно тяжелым. Тюремный психолог говорил, что именно это и повлияло на становление его личности, именно это и пошатнуло его мораль заставляя сделать его то, что он сделал… Ханемия же считал это глупостью. Никто его не заставлял, он сам пошел на это, прекрасно отдавая отчет в собственных действиях. Среди его знакомых есть люди с более ужасной судьбой, но почему-то никто из них не опускался до уровня Казуторы. Наверное потому, что сам Тора был невероятно слаб душой. Он говорил себе это каждое утро, не желая искать оправдания совершенным поступкам. Однажды он уже попытался обвинить другого в своем преступлении. Закончилась эта история крайне паршиво, но об этом, пожалуй, мы поговорим позже. Неуверенно перешагивает на кухню. Все здесь кажется таким чужим, далеким, что за каждый свой шаг, прикосновение - мысленно извинялся. Он здесь всего лишь гость, на новый, неопределенный срок. Круглый обеденный стол завален какими-то бумажками. Кажется, все здесь — это письма. Казутора подходит к ним все так же медленно, неуверенно тянясь к конверту, желая перевернуть его, узнать адрес отправителя. Письма принадлежали ему. Он слал их маме каждую пятницу на протяжении пяти лет. Здесь, в этих кривых записях, он рассказывал о том, что сожалеет о случившемся, болтает о жизни в тюрьме и интересуется, все ли хорошо у матери. Она ему на них так и не ответила и, судя по нетронутой печати, даже не открывала. От осознания этого неприятно щиплет глаза. — Впрочем, этого стоило ожидать. — Письмо возвращается в родную горку бумаги, которую он, чуть позже, сметет в мусорное ведро. У Торы всегда были сложные отношения с семьей. С матерью, с отцом, дедом, которого он никогда, за двадцать пять лет своей жизни так и не повстречал. Ханемия вздыхает, потирая затекшую шею. Ему бы следовало проверить второй этаж дома, но для начала он вернется в коридор за коробкой. Вернется, чтобы отнести ее в свою комнату. ...Половицы лестницы все так же поскрипывают, шатаясь... — Стилист из меня был тот еще. — Он говорит это с грустной усмешкой, как только дверь спальни с характерны стуком открывается. Здесь, в его подростковой комнате, все стены завешаны плакатами девушек в купальниках, на полу красуется пушистый ковер с дурацким, тигровым принтом. На вешалке уже давно не висит одежда, а школьные принадлежности раскиданы по всему столу. Кажется, в его комнату мама не заходила. Слой пыли на здешней мебели гораздо толще той, что была в зале. Коробка падает на кровать поднимая за собой серую тучу. Казутора молиться не задохнуться в этом тумане. — Помимо еды, придется еще и чистящие покупать. — Хриплый кашель болью бьет о грудь, заставляя щеки бедного парня краснеть. — Если я тут подохну, — он выдыхает это тихо, предварительно подступая к окну, желая распахнуть его настежь. — Это будет просто отстой, не для таких подвигов я отсидел десять лет. Пластиковые створки рамы заели, не желая поддаваться напору парня. — Да чтоб тебя! — Казутора кричит это, глотая новый ком пыли. Тактически верным решением было спуститься в гостиную и открыть там окна, ведущее на веранду. На пушистый ковер, занимавший большее пространство гостиной, Ханемия садиться недовольно морщась. Плакали его светлые брюки черными пятнами. Первым делом парень решает осмотреть папку с документами, но там, впрочем как и ожидалось, не находится ничего интересного: Паспорт, мед книжка, рабочая карта, на которую начислялась заработная плата (копейки, если честно, но даже этой мелочи Казутора был рад), справка об освобождении, которую следовало предоставить в полицейский участок его района, для становления на учет, сертификат о окончании средней школы (заочно) и, в общем и целом, на этом все важные бумажки заканчивались. Папку он откладывает недалеко, на кофейный столик перед собой, зная, что скоро придется ей воспользоваться. К коробке с личными вещами тянется неуверенно. Пальцы его предательски дрожат от волнения, и тремор этот все никак не угасает. Он так давно не видел ее содержимого, что уже и не помнит, что там лежит. Скотч он отдирает зубами, потому что за ножницами в соседнюю комнату идти не хочется. — Ну ничего себе… — Удивленно выдыхает, чувствуя как внизу живота тянет неприятный узел боли. В этой маленькой, полупустой коробке было до ужаса мало вещей, но все они вызывали внутри самую настоящую бурю эмоций. Стопку писем, перевязанных каким-то шнурком, он бережно укладывает по правую руку от себя, ближе к бедру. Позже он обязательно их перечитает, пускай, кажется, и знает каждую написанную там строчку наизусть. Следующий лот коробки радует его чуть меньше. Куртка Вальхаллы… Старая, с засохшей на вороте кровью, которую никто так и не удосужился отстирать. В ней его забрали в участок. Он касается ее неуверенно, она сифоновая, совсем легкая и уже давно ему мала. Эту вещь он обязан выкинуть. Обязан, но вряд ли сможет от нее избавиться, ведь при одном взгляде на нее по спине бегут мурашки. Это не та вещь, что будет дорога ему как память, она служит горьким напоминанием тому, как человек может ошибиться. Он оставит ее в назидание себе же, пускай и запихнет в самый дальний угол кладовой. Следующее, на что натыкается его взгляд это маленькое фото. Он ведет большим пальцем по счастливым лицам и губы его сами вздрагивают в полу усмешке. Это старое фото. Ему уже столько лет, а выглядит как новое. На нем изображены основатели «Свастонов». Это имя байк-группировки, в которой ему однажды повезло состоять. Это имя его прошлого… Такого счастливого, до ужаса родного и желанного. Имя дней, которые уже не вернуть. В горле, от осознания ситуации, встает ком горечи. Не вернуть те дни, лишь по его вине, но об этом нам еще предстоит поговорить… Последней вещицей оказывается прозрачный целлофановый пакетик, внутри которого, поблескивая от тусклого света центральной лампы, лежала сережка. Длинная сережка-колокольчик. Казутора тянется к мочке уха, натыкаясь на маленький шрамик — заживший прокол. На серьгу он смотрит с задумчивостью. — У мамы в комнате должен быть швейный набор. Что же. Это был первый и последний раз, когда он делал в себе дыру цыганской иглой. Как отмывать кровь от проколотого пальца с белой прикроватной тумбы он не знает. Наверное, оставит так. Ну, или сожжет мебель, что более вероятно…

---

Ему бы следовало сходить в магазин за продуктами, сигаретами и какими-то таблетками, потому что тошнота, окутывающая тело уже восемнадцать часов — это не норма. Казутора лежал на полу общей гостиной рассматривая белую подсветку потолка. Он не мог заснуть уже пять часов. За окном вовсю распевались птицы, готовясь к началу нового дня. Где-то вдалеке слышался гул просыпающейся трассы. Токио начинал свой день. Казутора думал о том, что хочет оставаться на полу, под плотным пуховым одеялом, еще на пару часов. Если кто-то спросит о том, почему он валяется на полу, распластавшись на пыльном ковре морской звездой, ответ будет до боли простым: кровать слишком мягкая. За десять лет тюрьмы он привык к жесткой, узкой кушетке своей камеры. Привык к соседу, чей рот не затыкался до трех ночи, в беспорядке рассказывая ему о том, какой была жизнь до вынесения приговора. Казутора привык к ранним подъемам. Гулким ударом дубинки по железным прутьям комнаты. Здесь, в пустом доме, было до жути неуютно. Одиноко. Казутора ненавидел одиночество, хотя должен был радоваться спокойным минутам жизни, без криков, ругани, приставаний и попыток добраться до его задницы в общественном душе. Он не мог заснуть эту ночь из-за тяжелого ощущения в груди. Мысли душили, мучали, а темнота дома добивала своим безразличием. Казутору тяжело одному. Он привык всегда быть подле кого-то. Он привык следовать за кем-то, или хотя бы чем-то. Сейчас, после выхода из тюрьмы цели его были размыты… Их вообще не было. Он и раньше, еще за решеткой, задумывался над тем, что ему делать после освобождения. Куда он пойдет? Чем займется? Примут ли его в этом мире и хочет ли он, чтобы его приняли? Ответов так и не нашлось. Ханемия зевает, прикрывая рот кулаком (помня, как однажды ему закинули в горло непотушенный бычок сигареты), оборачиваясь на часы. — 5:10. — Тихо, себе под нос. — Магазины уже работают? С пола он встает, громко хрустя затекшей шеей. Нужно начинать этот день. Нужно учиться жить заново.

---

— Блять. — И ругань это заглушается громкими перекриками внутри магазина. Казутора стоял посреди огромного гипермаркета совершенно не понимая, куда ему нужно идти. Шумно, ярко, с огромной толпой людей, он ощущал себя здесь как в муравейнике, наблюдая за тем, как новый поток людей циркулирует между рядами высоких стеллажей. ...А на улице было так спокойно... — Твою мать… — тихо пищит, замечая, как какая-то бабка бьет мужчину по голове пучком петрушки, приговаривая о том, что она не свежая. Ноги каменные, впрочем, как и все тело. Он мечется из стороны в сторону, не зная в какой отдел податься. Раньше такого не было. Не было этих огромных магазинов в два этажа, не было тысячи людей в одном помещении за раз. Куда подевались его маленькие магазинчики с приветливыми продавцами, что сами подносят тебе еду? Как это могло превратиться в… Бои без правил. Ханемия позорно вздрагивает, в тщетной попытке подавить писк, когда его окликает вежливый голос человека в желтом фартуке. Рефлекторно желание заехать локтем поносу подошедшего, контролировать все же удается. — Отойдите в сторону, вы загораживаете проход. — Хрупкая девушка с громоздкой тележкой, заваленной какими-то заморозками, смотрела на него с таким недовольством, что у бедного парня по рукам прошлись мурашки. Он хочет возмутиться, но тормозит себя, извиняется, кивает, отступая в сторону. Девушка проходит мимо него бодро виляя бедрами. Казутора вздыхает так тяжело, словно на плечах у него лежит валун. — Я просто хотел йогурт… На вывеску «молочный отдел», на противоположной стороне магазина он смотрит с непередаваемой печалью. Если его не задавят в этом потоке людей — он поверит в Бога.

***

Запах кошачьего корма, шампуня и мокрой шерсти переполнял служебное помещение. Чифую давно стоит подумать над тем, чтобы нанять уборщиков и попытаться вывести это, кажется въевшийся в белую плитку стен, запах. Рабочий день начинался с рутинных, механических действий: проснуться, сходить в душ, выпить кофе (настолько крепкий, что язык сворачивался в трубочку), спуститься на первый этаж и приняться вычищать клетки, да готовиться к открытию магазина. Таким было его утро уже как три года, со дня открытия своего собственного зоомагазина. На самом деле это был небольшой аутлет, которому еще предстояло развиваться. Товары, с эмблемой магазина, да пару клеток с мелкими животными (попугаями, морскими свинками и прочими грызунами). Чуфую уже подумывал о том, чтобы открыть здесь грумми-салон. Лишняя комната у него имелась, да и работать с котами и собаками куда интереснее, чем торговать птицами. Помимо всего прочего Мацуно уже полгода старательно учился на заочном курсе ветеринарии, надеясь, что в дальнейшем, сможет попробовать себя и в этой сфере. В любом случае этот сертификат лишним не будет. В общем и целом, жизнь у Чифую спокойная, размеренная, наполненная своими особенностями. Все это вполне могло походить на счастливое будущее, если бы не сжирающее изнутри чувство горя и собственной беспомощности. Чифую ненавидел себя. Ненавидел за многое. За свои слабости, мысли, желания… Самые разные. О таком не говорят вслух, но часто размышляют. Мацуно сжирало чувство одиночества. Такое липкое, противное и тягучее. Конечно, у него были друзья, даже девушки бывали, но все это, от чего-то, не перекрывало дыру внутри. Чифую ненавидел одиночество. Ненавидел бродить в потемках и оттого извечна старался занять себя хоть чем-то. Загрузить работой по самое горло, а потом, недомогая от бессонницы, разгребать эти кучи дел. Вывиску магазина на «открыто» он переворачивает с тяжелым вздохом, как только стрелки настенных часов касаются отметки девяти утра. На губах красуется вымученная, дежурная улыбка. — Вот и новая неделя. — Говорит он это морской свинке на витрине. — Нужно не забыть заехать к Ханемия. — Фамилию парня он шепчет, смакуя на языке. — Дракен просил завезти ему кое-что. — На пакеты под рабочим столом он смотрит недовольно щурясь, замечая блеск золотых ниток выглядывающего наружу рукава. — Пускай он этого и не заслужил… За три года переписки он привык к Казутора, они узнали друг о друге достаточно, чтобы Чифую распознал в нем черты человечности. Но от чего тогда он все еще винил его за то, что тот с ним сделал...?

***

Ханемия помотало по всему гипермаркету. Он побывал во всех отделах, насмотрелся на кучу разной еды, но в итоге купил себе оранжевые носки с бананами, пакет йогурта, мятного чая, какие-то непонятные, посыпанные сахаром печеньки и пачку тяжелых сигарет без фильтра. На кассу он подходит потрепанный, с набухающим под шеей фингалом и мужественно выдерживает надменный взгляд кассира, силясь не высказать какое-то оскорбление, крутившееся на языке. Карточкой расплачивается молча. Благо в тюрьме небезразличные охранники научили его ей пользоваться. И вот, стоило бедолаге выйти на улицу, как глаза тут же в панике забегали по проходящим мимо людям. Когда он шел в магазин, на улице не было так шумно. Не было гулко кричащих детей в цветастой одежде, шумных автомобилей, со скоростью света проезжавших по трассе напротив. Казутора сглатывает, делая неуверенный шаг в сторону светофора. По сторонам оглядывается, надеясь зацепиться взглядом хоть за кого-то идущего в сторону его дома. Оживленных улиц он не видел давно и уже успел позабыть некоторые правила дорожного движения. Наконец-то он замечает, как по левую сторону от него становится какая-то девушка. «Отлично, перейду дорогу с ней.» — и только эта мысль усевает мелькнуть в его голове, как весьма симпатичная особа рывком перебегает дорогу на красный. Казутора в тот момент тихо вскрикивает, ведь стоило девушке коснуться пятками соседнего тротуара, как за ее спиной, с бешеной скоростью проноситься машина. Водители сигналят, матерятся через открытое окно и у Ханемия потеют ладони. — Я останусь тут жить… — он говорит это глядя на помигивающий синий свет. — Зато не от голода помру. Машина летит прямо перед его носом, - как только он собирается вступить на полоску зебры, - явно нарушая всевозможные правила.

---

Вечера в Токио, все же, были прохладными. Свежий ветер обдувал лицо, давая возможность выдохнуть после тяжелого трудового дня. Чифую медленно брел к дому, адрес которого узнал только вчера. В руках у него противно шуршал пакет. На самом деле идти сюда он не хотел. Не хотел встречаться с этим парнем, имя которого и так всем известно. Он бы предпочёл закрыть магазин, проверить все клетки, подняться в собственную квартиру, приготовить еду и поужинать под дребезжание дурацкой программы, извечно шедшей по вечернему ТВ. Но внутри него все же осталось то зерно «надо» и «ты делаешь это для себя», оттого он и стоит здесь, перед деревянной дверью, размышляя над тем, стоит ли нажимать на звонок. — Если я не переступлю через себя, и дальше буду держаться за прошлое. — Он говорит это тихо, протягивая тонкие пальцы к белому звоночку. — Мне нужно идти дальше, — вздыхает, так тяжело и грузно, зачем-то сжимая расслабленные ладони в кулак. — Так бы хотел Бадж… — Мацуно? — Раздается сзади, да так резко, что Чифую вздрагивает, выравнивая из рук пакет. Казутора жмурится, от неуклюжих действий парня и смотрит на него чуть виновато. Не ожидал он его сегодня встретить. — Привет. — Говорит это, не решаясь подойти к собственному дому. Чифуя молча кивает, а после, решая, что этого недостаточно, добавляет сконфуженное «Привет». На Казутору он смотрит призадумавшись. Парень этот выглядел устало, с темными мешками под глазами, растрепанными волосами и фингалом на шее. Брови к переносице ползут сами собой и Чифую, поднимая с пола уроненную им посылку, строго интересуется: — Ты ввязался в драку? — Ему не нужна эта информация, но вопрос выходит автоматическим. — Совсем идиот, ты ведь только вышел? Казутора тихо крякает. Пришли, значит, к его порогу, так еще и обвиняют в том, чего он не делал с таким укором! — Я в магазин ходил. — И ему кажется, что от этой фразой ситуация становиться яснее, но Мацуно лишь скептически выгибает брови. — Ты еще и в магазине подрался? — Не дрался я! — Он вскрикивает, тут же прикусывая собственный язык, опуская глаза в пол. Ему нельзя проявлять агрессию. Уж точно не на этого человека. Чифую, скрестив на груди руки, все так же ждет ответа. Казутора пристыженно ковыряет носком кроссовок рыхлую землю маминой клумбы. — Меня тетка какая-то окороком долбанула. — Говорит это неумолимо краснея ушами. Вот он: Страшный убийца, отсидевший суммарно двенадцать лет тюрьмы, отпизжен куском курицы. А нечего было без очереди к консультанту лезть, он тоже, в своем роде, виноват. — Окороком? — Чуфую нервно выдыхает, чувствуя, как в горле оседает приступ смеха. Казутора, все так же краснея ушами, раздраженно вздыхает, зачем-то пиная рядом валявшийся камень. — Я захотел йогурта, а там не магазин, а ебаный лабиринт! — Для убедительности он разводит руками в стороны, желая показать все масштабы трагедии. — И хер пойми, где этот йогурт валяется! — От нервов парень начинает ходить из стороны в сторону, почесывая свою татуировку короткострижеными ногтями. — Хотел спросить куда мне идти у продавца, а там какая-то бабка с ним о чем-то спорила, и…! — Он набирает в грудь побольше воздуха, в попытке перевести дыхание. — Попал под горячую руку. Мацуно тихо прыскает в кулак, старательно маскируя покашливанием приступ смеха. Нет, Казутора он по-прежнему ненавидит, но ситуация крайне комичная. Он замирает так же резко, как начинает посмеиваться. «Ненавидит»? Нет… Это не совсем подходящее слово. Да, он определенно не испытывает к этому человеку ничего хорошего, но это уже давно перестало походить на холодную ненависть. Что-то другое, неприятное, липкое, сжимающее до боли сердце, но точно не ненависть. — Зачем пришел? — Казутора, разочарованный в собственной болтливости, тяжело вздыхает. — А? — Дрогнет, поднимая глаза вверх. — Дракен просил тебе кое-что передать. — Пакет поднимает чуть выше, думая, что так Ханемия будет легче разглядеть содержимое. — Дракен? — Казутора щуриться, наклоняясь чуть вперед. Друг ни о каких посылках или передачках не предупреждал. Они молчат с минуту прежде, чем Казутора все же решается продолжить этот разговор. — Зайдешь? — Он мнется в неуверенности. — На чай. Я… — Ему неловко это говорить, да и в целом странно предлагать что-то подобное человеку, с которым вы даже до знакомых с трудом дотягиваете. Общение в переписках не похоже на настоящее, живое. В письмах Казутора звучал куда увереннее, собственно, как и сам Чифую, но здесь, столкнувшись друг с другом лицом к лицу все выглядело иначе. По-новому. Как с чистого листа. Мацуно хмурится, задумавшись. Им все равно нужно налаживать диалог. Ему придется переступить через себя. — Конечно. — В сторону отходит, позволяя Ханемия открыть дверь. — Чем занимался весь день? Казутора понура выдыхает, вставляя ключи в ржавую замочную скважину. — Пытался перейти дорогу. — В узкий коридор дома входит уже зная, что внутри его ожидает запах застойной пыли. — Что? — Чифую, неготовый к такому радушию дома, гулко чихает. Казутора на это удивление лишь пожимает плечами, направляясь в сторону кухни. — Когда я шел в магазин машин было мало, а когда вышел… — Пакет со всем содержимым он выгружает прямо на обеденный стол одним резким переворотом. — Я отвык от этого шума. Чифую молча проходит внутрь, замечая на полу скомканный ком одеяла. — Ты спал на полу? — На опущенные вниз фоторамки смотрит с печалью. — Я не спал. — Конфорку Тора зажигает лишь с третьего раза старой, полупустой зажигалкой. — Не смог. Здесь слишком пусто. Чифую хмурится. С такими темпами этот парень и недели не проживет на воле. Либо под машину попадет, либо не сдержится и пырнет очередную тетку, решившую доказать ему свои права. Ко второму варианту Мацуно, отчего-то, склонялся сильнее. Иногда в голову Чифую приходят идеи. Просто до глупости гениальные идеи. Зачастую, он сам же о них потом жалеет, но не высказывать их не получается. И от того, наверное, еще не до конца обдумав эту мысль, он решается уточнить: — Ты еще не нашел себе работу? Казутора, до этого пытающийся поджечь сигарету, рычит, тихо стукаясь лбом о стену над раковиной. — Еще и работа. Чифую пожалеет об этому уже через минуту. Он будет ругать себя за собственную бестолковость, но какое же у него, чтоб его, большое и доброе сердце. — Мне нужен помощник в зоомагазин. — Он говорит это глядя на пар вскипевшего чайника. — А еще у меня дома есть пустующий диван, тебе, правда, придется делить его с Пик Джейм, но это лучше, чем пыльный пол. Казутора подпаливает собственные пальцы. Шипит, ойкает, трясет пострадавшей рукой и на Мацуно смотрит, широко раскрыв глаза. — Ты зовешь меня к себе? — Пока не привыкнешь к нормальной жизни. — Встает, бочком подходя к плите, выключая чайник. — Это временно. За квартиру будем платить поровну, и тебе в любом случае нужна нормальная трудовая книжка. У Торы от непонимания внутри все болезненно сжимается. Чифую этот немой, полный непонимания взгляд, расценивает за положительный ответ. — Надеюсь у тебя нет аллергий на шерсть. И Ханемия кивает. «Главное не поворачиваться к нему спиной, — эту мысль Чифую предпочтет не произносить в слух даже шепотом, — А еще придется спрятать все ножи». Где-то в центре Сибуя, на втором этаже Зоомагазина, на мягком, красном диване умывается черный, желтоглазый кот, еще не подозревающий о том, с кем ему придется делить спальное место.