Часть 1
11 августа 2022 г., 19:49
Когда до тебя доходит слух, что война окончена, ты радуешься. Впервые за тридцать лет своей жизни до конца осознаёшь выражение «слёзы радости». Даже не допускаешь мысль, что можешь остаться вдовой, что твой муж не вернётся в ваш уцелевший дом.
Пожилая соседка смотрит на тебя с жалостью, когда ты крепко обнимаешь её, думая, что самая мрачная часть твоей жизни уже позади. Поправляя платок у тебя на голове, баба Клава вымученно улыбается, вовсе не считая немецкие истребители самым страшным, что уготовила для тебя судьба. Ты не понимаешь тревоги в её голубых глазах, когда ласково сжимаешь сморщенные руки бабушки в своих.
— Мы выжили! — С детским востогром говоришь ей ты.
Она смотрит на длинный подол твоего белого платья и думает о похоронах.
— Не жди мужа, дочка… — эти слова звучат для тебя зловеще, но ты не принимаешь их близко к сердцу.
Баба Клава смотрит тебе в душу и не решается портить праздник. Она пожила на свете дольше тебя и знает, как война меняет людей. Но она не в состоянии тебе возразить.
— Иди в дом, Юлька, — с новой траурной улыбкой просит она тебя, бессознательно поглаживая твои худые плечи. — Нам ещё страну на ноги поднимать!
Ты только киваешь и легко, словно птичка, забегаешь в избу.
Падаешь на колени перед иконой святого Михаила и сердечно благодаришь его за спасенье мужа.
А в том, что Вал жив, ты не сомневаешься.
Когда до святого Михаила доходит твоя немая благодарность со слезами счатья на глазах, икона падает со стены на пол, разбивая стекло рамки.
Ты не придаёшь этому значения, а стоило бы.
***
Валера возвращается в одну из мрачных, дождливых, летних ночей. И ты вспоминаешь слова своей бабушки о тёмных, южных ночах. Тебя будит громкий лай соседского сторожевого пса и поскрипывание половиц дома. Спросонья ты думаешь, что вернулись немцы, и сжимаешься на постели в привычном испуге, обнимая руками колени, но когда глаза выхватывают из полумрака комнаты родные плечи, ты едва не теряешь сознания от нахлынувших эмоций, понимая, что рядом с тобой — Вал. Онемев, ты бросаешься ему на шею, прижимаясь к сильной, мужской груди. Первое время не веришь, что муж дома. Живой и здоровый. Родной. Валера вздрагивает, когда твои горячие ладони прижимаются к его шее, а натуральный хлопок твоей начнушки гладит его по голым рукам. — Милый! — Хрипишь ты, не в силах завести разговор. Ты так долго мечтала об этой втрече, что единственное, что можешь сейчас — рыдать на его плече, когда Валера заботливо возвращает тебя в постель, устраивая на своих коленях. Грубая ткань его военных штанов доставляет тебе неудобства, но ты не замечаешь их. Ты хочешь быть к мужу ещё ближе, и тебе кажется, что простых объятий уже недостаточно. Вал не говорит ни слова. Его губы заняты. Он покрывает поцелуями каждый сантиметр твоего заплаканного лица, вынуждая тебя улыбаться в ответ и по-детски морщить нос. Ты шепчешь слова молитвы, ощущая облегчения и пытаешься справиться с истерикой, помня, чему тебя учила соседка. Советский мужчина не любит эмоции, надо быть сдержаннее. Но как тебе быть сдержанной, когда твой милый вернулся живой с войны? — Тише, девочка моя, — просит тебя Валера, когда ты плачешь в его руках до самой зари, отчаянно хватаясь за рукав его кителя. — Разве так хорошая жена встречает своего мужа, милая? — Ты знаешь — Вал шутит, пытаясь успокоить тебя. Но ты почему-то всё равно вздрагиваешь от этих слов, и это не ускользает от проницательных глаз Валеры. — Прости, родной, — полувиновато шепчешь ты, выбираясь из его рук и поднимаясь с мужских колен. — Я сейчас тебя покормлю чем-то. Ты торопливо сбегаешь в кухню, снова сталкиваясь глазами с иконой, но быстро опускаешь взгляд в пол. Словно сейчас, когда Вал вернулся, тебе становится стыдно смотреть в глаза любому другому мужчине, даже ангелу. У тебя дрожат руки, когда ты стряпаешь мужу или поздний ужин, или ранний завтрак. Наливаешь в миску суп, неловко удерживая в пальцах деревянный половник. Валера стоит в дверях и изучает тебя, отмечая, что ты почти не изменилась за несколько лет разлуки. — Есть водка? — Спрашивает он, заставляя тебя вздрогнуть. Ты киваешь, доставая откуда-то из закромов бутылку деревенского самогона и опускаешь её на стол, приглашая мужа присесть. К твоему счастью, ты не шутишь про фронтовые сто грамм, наблюдая, как Валера наливает себе полную рюмку, а потом залпом опустошает её за один глоток, закусывая самогон чёрвствым хлебом и ложкой супа. Ты сидишь напротив него и обнимаешь себя руками за плечи, отмечая, что муж меняется на твоих глазах. Убеждаешь себя, что это война превратила его в настоящего мужчину, и тебе ничего не угрожает, но почему-то верится в это с трудом. Вал смотрит на тебя слишком хищно и холодно. Так, как не смотрел до войны. Ты сжимаешься под его взглядом и отводишь глаза в сторону. — Ты раньше столько не пил… — шепчешь ему ты, наливая мужу в тарелку добавку супа. — Раньше я не приходил домой с войны, — Вал грубит. Не зная, чем занять свои руки, ты гладишь мужа по голове, опуская подбородок на его макушку. — Родной, давай я помогу тебе раздеться, — предлгаешь, собираясь уже растёгивать пуговицы советской военной формы, но Валера рывком останавливает тебя, скидывая твою ладонь со своего плеча. Ты дёргаешься, словно муж ударил тебя, но снова списываешь его резкость на войну. Хочешь сделать шаг назад, отойти от его жёсткости хотя бы на полметра, но его сильные руки удерживают тебя на месте за талию. От того, как Валера лишает тебя свободы, становится не по себе. Ты накрываешь его предплечья ладошками и пытаешься вернуть себе голос, что спросить «за что?». — Скажи, девочка моя, — опасно начинает Вал, прищуривая свои ярко-синие глаза. — Ты оставалась мне верна? Ты краснеешь, не сразу осознавая слова мужа и то, что Валера совсем не шутит. Хочешь возмутиться, отталкивая от себя милого, но он настолько холодно на тебя смотрит, что всё твоё возмущение уничтожает его суровость. И сейчас тебе намного страшнее, чем под вражеским истребителем. — Да… — срывающимся голосом произносишь ты, пытаясь оценить на глаз, сколько самогона выпил любимый муж. Валера хватает тебя за подборок, не позволяя разорвать зрительный контакт. И твоя красота играет против тебя. — Ты хочешь сказать, что ни один солдат не положил глаз на мою красавицу жену? — Усмехается Валера, поднимаясь из-за стола. Тебе давит ваша разница в росте и физической силе, но ты стоически держишься, смотря своими уставшими глазами в его суровые глаза. «Красавица» почти отзывается болью в теле, потому что твоя красота не повод для восхищения этой ночью, а инструмент подозрений в супружеской неверности. Ты не можешь ответить мужу — «нет», потому что на тебя и в правду засматривались и ваши, и немцы, но ты не дала ни одному из них ни единого шанса. Не зная, живой ли Валера, ты оставалась ему верна. Его недоверие заставляет тебя поновой заплакать, подавляя обиду внутри себя. Ты сжимаешь кулаки и глубоко дышишь. — Я каждый день молилась за тебя богу, чтобы ты вернулся ко мне живым, а ты смеешь упрекать меня в измене? — Через зубы задаёшь мужу вопрос, превозмогая свой страх. Проходит минута прежде, чем ты возвращаешь себе способность дышать. Вал отталкивает тебя от себя, и ты в молчании трёшь подбородок, не веря, что муж способен причинить тебе боль. Валера не верит тебе, ты это видишь. Но в этом виновата война, поэтому ты игнорируешь его злое «хорошо» и собираешься идти готовить милому постель. Но Вал снова останавливает тебя, больно удерживая на месте за руку. Его пальцы грубо сжимают твоё нежное запястье, а ты закусываешь губу, чтобы подавить вскрик. — Ты хотела помочь мне раздеться, девочка моя, — довольно и зловеще проговоривает Валера, подтягивая тебе к себе. — Помоги! Начни с ремня. Тебе становится противно и почему-то ты чувствуешь себя шлюхой, когда выполняешь приказ законного мужа и ледяными пальцами растёгиваешь пряжку офицерского ремня, снимая его с пояса. Грубая и жёсткая кожа заставляет тебя всхлипнуть, словно ты уже понимаешь, почему Валера приказывает тебе начать с него. Ты нелепо пытаешься удержать ремень в своей маленькой ладоне и начать растёгивать пуговицы кителя, но Вал прерывает тебя во второй раз. — Достаточно, — его голос звучит или выстрелом из автомата, или приказом. Ты подчиняешься, опуская руки. Равнодушно смотришь, как муж забирает у тебя свой ремень, а потом садистки складывает его в двое, пряча в кулаке страшную, железную пряжку. Ты не в состоянии ему возразить, предполагая, что понимаешь для чего Валера хочет ремень. — Это несправедливо… — с дрожью в голосе говоришь ты, заискивающе заглядывая Валу в лицо. Ты однозначно не так представляла вашу встречу в конце войны. Ты не планировала переживать предательство и горечь от возвращения мужа домой. Отчего-то ты всё ещё не веришь, что Вал понимет на тебя руку, но офицерский ремень в его руках не позволяет превратить ночь в шутку. — Тогда прекрати врать мне! — Кричит на тебя Валера, теряя голову на фронте. Муж бьёт кулаком в стенку, заставляя тебя зарыдать ещё громче и сжаться в комок у стены. — Я люблю тебя, милый, — тараторишь чистую правду ты, выставляя вперёд руки, пытаясь хоть как-то защититься от гнева любимого. — Я люблю только тебя. Я бы никогда не посмела тебе изменить. Слышишь? Никогда! Вряд ли он разбирает хоть что-то в твоих рыданиях, но ты продолжаешь говорить. По тому, как ты летишь на кровать, когда Валера швыряет тебя на неё, становится ясно — ему наплевать. Он не верит ни одному твоему слову и собирается это доказать. Словно, порка его солдатским ремнём искупит твою вину, если бы только она была. Ты так сильно любишь мужа, что готова потерпеть этим утром, чтобы Вал никогда больше не сомневался в тебе. Чтобы Валера простил тебе то, чего ты не совершала. В слезах и соплях ты утыкаешься лицом в простынь, сжимая её в кулаках. Готовишься к первому удару и мысленно просишь мужа не бить тебя тяжеленной пряжкой, вслух не говоря ничего. Вал медлит, смотря на то, как вздрагивают твои плечи от страха и бескоенчных рыданий. Ему становится тошно от твоей покорности его воле. Муж видит, насколько тебе противно от того, что сейчас произойдёт, но ты не сопротивляешься, отдавая всю себя в его руки. Он борется сам с собой, понимая, что жестокости научила его война, но даже при всей своей безумной любви к тебе, он не может стать прежним. Даже с тобой. Даже ради тебя. — Если только ты врёшь мне сейчас, — наклонясь к тебе тихим голосом грозит Валера. — Ты пожалеешь, что я не выпорол тебя сегодня. — Хорошо, миленький, — стонешь ты, не испытывая облегчения. Не видишь смысла говорить вслух пустое «я не вру тебе». Особенно сейчас, когда ты чудом избежала жестокой и унизительной порки, которая больше походит на насилие над своей слабой женой, чем на урок воспитания. Валера пару раз со всей мужской силой бьёт ремнём по постели, сбрасывая свою злость, заставляя тебя сжаться в истерике, пытаясь успокоить бешенно колотящееся сердце. — Посмотри на меня! — Снова приказывает тебе муж, вынуждая сесть на кровати и заглянуть ему в глаза. Ты равнодушно смотришь, как Вал снимает очередную твою икону у косяка двери в спальню, бросая её на пол, и вешает вместо неё на гвоздь свой ремень. Тебе тошно, едва ты осознаёшь, что теперь засыпать с милым ты всегда будешь под взглядом его ремня, что каждый раз заходя в спальню, ты будешь вздрагивать, замечая его, что однажды Вал всё-таки применит его к тебе по этому назначению. — В нашей стране бога нет! — кричит тебе муж, хлопая ладонью по постели рядом с твоим бедром. И тебе ничего не остаётся, кроме как опустить голову, соглашаясь с ним. Валера уходит куда-то вглубь дома, а ты забираешься под одеяло и плачешь, накрываясь им с головой. Заря нового дня вашей семейной жизни окрашивает возвращение твоего мужа в цвет крови. Ты думаешь, что тебе было бы легче, если бы Валера не вернулся домой, что если бы твой Вал погиб на фронте, ты бы считала его героем. И ненавидишь себя за такие мысли. Тебе приходится смириться с его моральной слабостью, которую он компенсирует физической силой. И бабушка Клавдия оказалась права - нет для женщины ада страшнее, чем муж, возвратившийся с войны.
