Часть 2
12 августа 2022 г., 16:30
***
О произошедшем под утро ты никому не рассказываешь. Когда просыпаешься, дёргаешься, оглядываясь вокруг, словно не можешь поверить, что муж действительно вернулся домой. Бросаешь взгляд на стенку, ожидая увидеть родную икону, но замечаешь вместо неё офицерский ремень. На ночной кошмар твою встречу с Валерой уже списать не получается. Пряча лицо в ладонях, ты напоминаешь себе, что милый прошёл через фронтовой ад, и тебе стоит быть терпеливее. Всё образуется. Нужно только дать ему время, позволить прийти в себя. Он обязательно закончит свою войну и будет жить мирно с тобой. Но когда ты смотришь на уродливые синяки на запястьях, на глаза опять наворачиваются слёзы. Эти отметины — символ того, что война Валеры будет длиться ещё очень долго и его главный враг на этом фронте — ты. Не давая себе опять заплакать, ты поднимаешься с постели, замечая, что не смотря на лето, твой дом к утру остыл. Зябко обнимаешь себя руками за плечи и пытаешься найти под рукой хоть что-то, чтобы накинуть себе поверх. Появляться перед мужем в одной ночнушке, почти голой тебе не хочется совсем. Как назло первое, что ты видишь — военная кофта Вала. С тяжёлым сердцем ты накидываешь её на себя, вздрагивая от суровости её ткани. Видит бог — ты ненавидишь эту форму сильнее немецкой или по крайней мере в такой же степени. Валеру сломал не Фюррер, и это прекрасно понимаешь. Поднимая глаза к потолку, ты шепчешь о том, как ненавидишь вашу страну. Ремень мужа тебя осуждает, сверкая солнечным лучиком от пряжки прямо в глаза, заставляя прищуриться, и ты даже вскидываешь руку, намереваясь убрать его, чтобы вернуть на место икону, но тебе не хватает на это смелости. Ты заставляешь себя отвести взгляд в сторону и просто выходишь из комнаты, с горечью признавая, что перед милым ты слаба. Не смотря на войну, голод и холод с Валом ты остаёшься женщиной. А женственность не позволяет тебе победить в бою с любимым мужчиной. Но как тебе жить дальше, когда муж вернулся, а его привычная защита превратилась в пепел? От утопии в мыслях тебя отвлекает стук в дверь, и ты вздрагиваешь, торопясь открыть её, зная, как Валера может отреагировать на громкий звук. Когда ты видишь на пороге бабушку Клаву, ты снова еле держишься, чтобы не заплакать, бросившись ей на шею. Соседка сочувствующие на тебя смотрит, и ты понимаешь, что твои громкие рыдания на заре и крики Вала не остались только между вами двумя. В отчаянни ты трёшь переносицу, не в состоянии даже сказать «доброе утро» той, кто для тебя уже как родная. — Дочка, — ласково говорит тебе бабушка, протягивая трёхлитровую банку с молоком, прикрытую марлей. — Откорми его хорошенько да обогрей. Он отойдёт. В её глазах отражается вся твоя скорбь, едва ты принимаешь такой ценный дар после войны, как свежее парное молоко. У тебя трясутся руки, но ты крепко прижимаешь банку к себе. — Спасибо, — сердечно благодаришь, неловко обнимая Клавдию свободной рукой. — Если что, девочка, — осторожно по-стариковски намекает тебе пожилая соседка. — Двери моего дома всегда для тебя открыты. Она по-родному целует тебя в щёку, гладит по преплечью и говорит, что ей пора — скотина не будет ждать, а кушать хотят все. Ты по-настоящему улыбаешься ей, испытывая облегчение. Тебе действительно становится легче на душе от доброты любимой бабули. Но когда за бабой Клавой тихонько закрывается дверь, мрак вашего с Валерой дома снова падает на твои хрупкие плечи. Ты думаешь только о том, что твой муж — не тиран, а приглашение соседки вовсе не намёк почаще заходить в гости. Это прямое предложение сбежать от милого, если милый будет тебя бить. В этих ужасных мыслях ты бредёшь на кухню, поверхностно радуясь, что сможешь приготовить мужу на завтрак не постную кашу, а кашу на молоке. Опускаешь банку с молоком на стол, собираясь с силами, а потом вспоминаешь, что по утрам всегда разговариваешь с богом. Опасливо озираешься, желая убедиться, что Валеры действительно нет рядом. А потом медленно стягиваешь вышитый рушник с деревянной рамки иконы святого Михаила и, нежно сжимая приятную ткань в ладонях, становишься на колени, закрывая глаза в молитве. Ты не жалуешься богу на милого, ты всего лишь просишь его и архангела помочь тебе проявить терпение и понимание к мужу. Просишь у неба сил вытерпеть любую боль от его руки, потому что Вала ты отчаянно любишь и не готова предавать его из-за горестей войны. Искренняя молитва притупляет твой слух, и ты не слышишь, как скрипят половицы избы, когда Валера идёт на кухню, переодевшись в гражданское. Едва муж видит тебя, стоящую на коленях перед нарисованной человеческой рукой иконой, но разговаривающей с чем-то, что находится выше, чем вы, Вал сходит с ума. Его трезвый рассудок снова накрывают воспоминания о войне. На фронте он железно усвоил — бога нет. И его злит то, что ты этого до сих пор не понимаешь и, унижая себя, преклоняешь колени перед творением человека. Валера уверен, что никакого ангела за иконой нет. Муж сурово опускает тяжёлую ладонь тебе на плечо, заставляя подавиться словами и совершенно забыть про «аминь». Ты холодеешь и дёргаешься, не решаясь поднять на него глаза. Рушник выпадет из твоих рук, и даже святой Михаил отводит от вашей печальной пары свой взгляд. Первое время даже Валу кажется, что он справится с гневом. Ты боишься дышать, пока он принимает решение. Он всего лишь грубо сжимает пальцами твоё плечо, а ты уже плачешь, в могильной тишине дома смаргивая капли слёз с ресниц. — Прости меня, — вырывается из тебя прежде, чем ты понимаешь — следовало молчать. Валера отталкивает тебя от себя, вынуждая упереться двумя руками в половицы, чтобы удержать равновесие. А после ты видишь, как икона летит с высоты его роста на пол, разлетаясь вдребезги. Он с силой бросает её со стены вниз, а затем отправляет к дровам в печь, стряхивая стекло. Ты не рискуешь ему возразить, убеждая себя, что — «Люди з кривавими рукавами Руйнували храми Але Бог літав між нами». — Кто научил тебя этому мракобесию? — Кричит на тебя Вал, совсем забывая, что ты православная верующая с самого детства. Хочешь ответить ему — «война!», но тебе слишком страшно. Муж хватает тебя за свою же военную форму в районе плеча, поднимая на ноги, чтобы через секунду впечатать поясницей в низкий стол. Ты не понимаешь, что его разозлило больше — твоя молитва или его широкая солдатская одежда на твоих тонких плечах. Ты готова признаться, что совершила ошибку, но ты не могла всего знать. — Один из твоих любовников? — Валера встряхивает тебя, как куклу, требуя ответа. Он жёстко стаскивает с тебя свою гимнастёрку, бросая её в тёмный угол. Оставляет свою жену совсем без защиты, в одном лишь ночном платье перед собой. Ты всхлипываешь, не понимая, как вы возвращаетесь ко вчерашнему разговору. — Миленький, — стонешь ты, не пытаясь вырваться из его цепких рук. — Мне страшно… Не знаешь, на что расчитываешь, произнося мужу горькую правду. Но одно ты осознаёшь точно — тебе повезло, что ты не убрала со стены ремень. При мысли, что Валера вспомнит о нём, ты пугаешься ещё больше, срывая голос рыданями. Ты хочешь, но не можешь пообещать ему, что больше никогда не будешь молиться, потому что лгать законному мужу — грех. Ты знаешь — твоя вера помогла Валу выжить и вернуться домой, и ты не можешь её предать точно так же, как ты не можешь предать своего мужа. Милый видит сопротивление в твоих глаз, а фронт прочно заставлял его это сопротивление ломать. По крайней мере, ты веришь, что Валера мучает тебя только поэтому. Муж зарывется пальцами в волосы на твоём затылке, больно запрокидывая голову. Отчего-то ты всё ещё сомневаешься, что он ударит тебя. Но Вал просто не в состоянии остановиться. В его голове прямо сейчас происходит бой на танках, и он его проигрывает. Он илюзорно-нежно поглаживает пальцем свободной руки твой подборок, чтобы через секунду коротко, но метко ударить тебя кулаком в скулу. Ты широко раскрываешь глаза от резкой, неприятной боли и хнычешь, как девчонка. Это больнее возможной пощёчины. Ты понимаешь — к вечеру на лице расцветёт синяк. Сейчас тебе безумно хочется прижаться к бабушке Клавдии и спрятаться от жёсткого взгляда Валеры. Муж снова встряхивает тебя, рассматривая след от удара, раздумывая о своём, а ты в ужасе ожидаешь его приговор. Вовремя прикусываешь язык и не просишь милого — «только не ремнём!», хотя внутри тебя цветёт чёрная дыра страха именно перед его лицом. Твой муж не считает, что ты достаточно наказана, чтобы осознать свой проступок, поэтому Валера толкает тебя на пол, желая показать, что никакой бог не убережёт тебя от него. То, что бог уже уберёг его твоими молитвами, он упорно не желает признавать. Ты больно бьёшься ладонями об пол, пытаясь смягчить падение, и смотришь на Вала снизу-вверх. Он практически сразу же поворачивается к тебе спиной, принимаясь разыскивать что-то в шкафах на кухне. — Праведной христианке — праведное наказание! — с ледяной усмешкой военного выносит, наконец, приговор муж. Пока ты растираешь рукой ноющую щеку, милый, наплевав на голод в стране, рассыпает на полу гречку в молитвенном углу кухни. Прямо там, где совсем недавно висела икона святого Михаила. И ты не знаешь, что тебя ранит сильнее — то, как Валера обращается с едой или предстоящее наказание. С каких пор оно стало христианским, ты не спрашиваешь. Когда муж подзывает тебя к себе небрежным жестом руки, ты покроно подходишь к нему, поднимаясь с пола, и внимательно изучаешь каждую крупинку гречки под ногами, вовсе не планируя их считать. Вал больно давит тебе на плечи руками, вынуждая опуститься на колени, и от этой боли тебя не спасает даже тонкий хлопок ночной рубашки. Однако тебе становится ещё горче, когда ты изо всех сил стараешься балансировать коленками на крупе, пытаясь найти положение, в котором гречка будет впиваться в твою кожу не так агрессивно остро. Тяжёлое послевкусие от маленьких крупинок затмевает собой все тикующие и тупые ощущения в скуле. Ты уже даже не вытираешь пальцами слёзы, глухо рассматривая стенку перед собой. В этом нет смысла. — Отныне, если ты хочешь молиться, то молиться ты будешь так! — громко обещает тебе Валера, жёстко опуская твою голову вниз, приказывая смотреть в пол и обдумывать своё поведение, не поднимая глаз. «Хорошо, миленький!» так и не срывается с твоих дрожащих губ. Ты клянёшься самой себе, что лучше умрёшь с голода, чем ещё хоть раз возьмёшь в рот ложку этой отвратительной крупы. И тебе всё равно, что это тоже грех. Валера выходит из кухни так же внезапно, как и пришёл, оставляя тебя в тишине. Ты не знаешь, когда тебе можно закончить так унижаться и встать с колен, поэтому ты терпишь боль до тех пор, пока за мужем не закрывается дверь.***
Ты стоишь на гречке настолько долго, что когда всё-таки поднимаешься на ноги, у тебя не сразу получается разогнуть колени. Вновь заливаясь слезами, ты оплакиваешь доброту мужа, которая оставляет вас в самый нужный вам обоим момент. Трёшь руками ноги, пытаясь разгладить мерзкие, красные отметены с глубокими следами от крупинок гречки, но они не поддаются тебе. В страхе и панике ты торопишься на выход из дома и, удерживая равновесие, хватаешься за стены. Больше всего ты боишься сейчас упасть. Не сразу понимаешь, как оказываешься на пороге дома бабы Клавы, не одеваясь. Она быстро открывает тебе дверь, в шоке замирая в проёме, поражённая, что ты прибегаешь к ней, даже не переодевшись. — Батюшки! — восклицает соседка, прижимая ладонь ко рту. Она окидывает тебя серьёзным взглядом с ног до головы и приглашает в дом. Как только ты переступаешь порог, ноги тебя не держут, и ты сползаешь по стене на пол, обнимая руками колени. — Да за что ж он тебя?! — эмоционально восклицает Клавдия, суетясь вокруг. Соседка быстро замечает синяк на твоём лице и приносит марлю, смоченную ледяной водой из колодца, пытаясь хоть как-то облегчить твои страдания. Ты прижимаешь тряпку к щеке и шёпотом просишь бабулю обработать твои колени водкой, потому что кожа на них щипет и горит, как от микропорезов. Баба Клава не торопит тебя отвечать на вопросы, не смотря на то, что такого она не видела в своей долгой жизни ещё никогда. Вместо пустых расспросов, соседка торопится за самогоном, а после своими руками размазывает его по израненной коже твоих колен. Она дует тебе на ранки, как будто тебе пять лет, и нежно гладит по голове. Ты давишь все свои глухие всхлипы внутри себя и молчишь. Не сразу замечаешь её взрослого сына в дверях, который старше даже твоего мужа. Он недовольно смотрит на плачущую тебя и хмуро закусывает кулак. — Валерка вернулся? — жёстко спрашивает он, смотря за стараниями матери и твоими страданиями. Клавдия хмуро смотрит сыну в глаза, одним своим взглядом говоря, что лучше бы Вал и не возвращался. Она бы выходила его Юлю, откормила, обогрела. Всяко лучше утешать вдову, чем спасать молоденькую девчонку от побоев героя-мужа. — Сашка, а кто ж ещё смог бы так с ней обойтись?! — возмущается бабушка, всплескивая руками. — Кому-то б другому наша Юлька дала бы отпор! Это только с мужем она покладистая. Ой, бедная… Это на войне Валерка герой, дома с ним мрак творится. Слушая причитания бабули, тебя снова накрывает. Ты опять принимаешься рыдать, всхлипывая и глубоко ловя ртом воздух, которого не хватает. Тебе кажется, что спасения больше нет. А потом Сашка присаживается рядом с тобой на корточки, пытаясь поймать твой заплаканный взгляд. — За что, Юль? — Будто бы была причина. Сашко так не считает, но ему правда важно понять «за что?», чтобы этого больше не повторилось. — Он запретил мне молиться… а я ослушалась его… — сбивчиво каешься ты, — он повесил свой солдатский ремень на стенку. Мне страшно… Вал… Вал верит, что я ему изменила. Соседка поражённо выдыхает, не представляя, что должно произойти с человеком, чтобы он полностью растерял всё своё доверение к богу и ввереной этим богом ему жены. Баба Клава крепко прижимает тебя к своей груди и, утешая, поглаживает по спине, приговаривая — «ну, тише, девонька, тише». Сашка отводит глаза. Он ни в чём не винит тебя, просто ему отвратительно смотреть на избитую мужем женщину. Потому что он испытывает жалость к тебе. Хватая свою летнюю куртку с крючка, он резко выходит из дома, бросая матери через плечо: — Позаботься пока он ней, мамо, а потом я вернусь, и она сможет пойти домой. Ты вздрагиваешь, пытаясь поймать Александра за штанину его рабочих брюк и удержать мужчину на месте. Тебе страшно за Вала, и только поэтому ты не хочешь отпускать Сашку. Твои пальцы скользят в воздухе — сын бабы Клавы легко выворачивается из твоей хватки. В его голове тлеет установка — так не должно быть.***
Сашко находит Валеру на пороге дома. Первое время, Вал его даже не замечает, борясь с собственными солдатскими демонами. Ему противно от содеянного, но он не может заставить себя испытать расскаяние. Фронтовые картинки не позволяют Валере ни на секунду усомниться в своих сомнениях. Он не верит жене даже не смотря на то, что сам не прикоснулся ни к какой другой женщине в окопе. Вал на них даже не смотрел. Усаживаясь на ступньки рядом, Александр протягивает Валу стеклянную бутылку домашнего самогона, и тот выныривает из закутков памяти. Молча делает глоток, не зная, что сказать. Да и нужно ли вообще нарушать это тягостное молчание. Сашка явно не поздравить Валеру с тем, что тот уцелел, пришёл. Отпивая горючего, Вал передаёт его Александру, в самом деле наслаждаясь присутствием соседа. Его близость помогает поверить в то, что всё нормально. Война окончена. — Моя Юлька у вас? — после очередного глотка всё-таки спрашивает Вал, смотря чётко перед собой. Прикрывая глаза от солнца, Саша вспоминает синяк на её лице. Эта картина слишком сильно резонирует со словом «моя», и мужчина вздрагивает. Не зная, как завсети с Валерой свой тяжёлый разговор. — Твоя Юлька боится тебя, Валер, боится сильнее, чем нашего врага. Теперь вздрагивает уже Вал. Он преданно защищал Родину, а жену защитить не смог. Валера понимает, что женщине достаточно одного удара, а в их случае — ремня на стене спальни, чтобы начать шарахаться от мужа. По тому, как Вал молчит, Сашка продолжает: — Все три года пока ты воевал, она каждый день молилась о твоём возвращении, просила бога сохранить и спасти тебя, — слова даются ему с большим трудом. — Она преданно ждала тебя. Ни один мужчина не переступил порог вашего дома, кроме меня и деда. А ты… ты веришь, что Юлька изменила тебе? Запрещаешь ей молиться? Грозишь солдатским ремнём, которым можно убить? Ты? Человек, верность и любовь к которому она так бережно хранила? — Я поставил её на гречку за веру в бога… — Валере становится плохо. Это не стыд, но это абсолютно точно расскаяние и огромная плита душевной боли. Он видит перед собой лицо своей молоденькой жены и ему хочется повеситься, когда он вспоминает, сколько мольбы и надежды было в её глазах. А как горько она вчера плакала, когда он стоял над ней со своим страшным ремнём. А как радовалась, когда проснулась и увидела мужа рядом с собой. Валера позволяет себе сморгнуть скупую, мужскую слезу, обдумывая всё, через что он её провёл меньше, чем за сутки. И Сашка даже верит, что Вал к ней больше не прикоснётся. — Валер, всё, что было на фронте, должно остаться на фронте, — заканчивает разговор Саша, собираясь уходить. — Ты вернулся, Юлька тебя дождалась. Цени это. Александр знает, что не может запретить Валере сходить с ума и гонять любимую жену по дому, и он даже не пытается ему этого запретить. Саша просто хочет убедить Вала, что в насилии больше нет смысла. Но в душе он надеется, что даже если Валера сорвётся ещё раз, Юля к ним не придёт. Он просто не выживет, если снова увидит такое её выражение лица. Сашко поднимается на ноги и бредёт по тропинке к себе домой. — Саш, — кричит Вал ему вслед. — Скажи Юле, что я жду её дома, когда она будет готова прийти. Я больше не трону её.***
— Родной… — робко произосишь ты, с опаской заходя в дом. Ты — хорошая жена, и, не смотря на свою обиду, возвращаешься домой практически сразу, когда Александр передаёт тебе, что муж ждёт. Не знаешь, чего ожидаешь, когда в шали бабушки Клавдии и куртке Сашки идёшь на кухню в поисках милого. Почему-то ты боишься, что он отчитает тебя или, что ещё хуже, ударит за то, что на тебе одежда чужого мужчины. Но муж тебя удивляет. Вал встречает тебя в коридоре, не зная, какие подобрать слова. Ты чертовски боишься, что он опустится перед тобой на колени, вымаливая прощение. И прошедшему через ад войны человеку ты не позволишь этого сделать. Но муж видит сталь в твоих глазах и всё понимает без слов. Тебе не нужны его колени, чтобы простить его. Цена твоего прощения вовсе не красивые жесты из чёрно-белого кино. Только поэтому Вал остаётся стоять, с болью засматриваясь на синяк, виновник которому — он. — Милая, — ты настолько сильно удивляешься этому обращению, что в ступоре замираешь на месте. — Давай начнём всё сначала? Если хочешь, иди в спальню, сними со стены ремень и надёжно спрячь его от меня, а потом приходи ко мне на кухню, а я пока сделаю нам мятный чай… Ты поражённо разглядываешь мужа, не зная, что сказать. Не уверена, что хочешь от него близости, но ты точно не против выпить с ним чай. Успокоиться. Киваешь головой, отправляясь в спальню, где с отвращением снимаешь с гвоздя ремень и прячешь его куда-то глубоко под матрас, вовсе не испытывая никакого удоволетворения. Ещё с минуту глубоко дышишь, приходя в себя. А потом идёшь к мужу. Вновь вверяешь ему всю себя.
