об убивающей нежности и стальном отчуждении

      Алекс никогда в жизни так не вляпывался — чтобы до полной потери самосознания и гордости, и сидя в баре на окраине в старых вещах, придающих ему откровенно хулиганский вид, он пытается не смотреть в угол, куда всего пару минут назад сел Асирис. Улыбающийся девушке, ведущий её под локоть Асирис, такой, каким его никто не видел уже лет пятнадцать, когда взросление начало давать по мозгам и не было внизу ни одного парня, который бы не попробовал «женщину» в тринадцать или четырнадцать лет.       Алекс натягивает капюшон толстовки сильнее, не надеясь на маскировку из аэрозольной краски для волос и макияжа, отворачивается обратно к барной стойке и с сожалением отмечает за полками огромное настенное зеркало.              Он просит повторить, и ещё раз, и ещё, закрывает глаза и с удивлением отмечает, что не ревнует. Нет жгучего чувства несправедливости, нет злости, и стылая радость за Сири, нашедшего себе кого-то для расслабления, мешается с алкогольным дурманом. Алекс растекается по стулу, глаз открывать по-прежнему не хочет, и вздрагивает, когда чувствует чью-то ладонь на плече.       — Хэй, детка, — басит кто-то, наклоняясь к его уху. — Тебя угостить?       Он моргает, разглядывает в зеркале огромного — бородатого, прости блядь, — мужика, осторожно приобнимающего его огромной ручищей, и прочищает горло:       — Да. Знаешь, было бы неплохо, — и добавляет, когда мужик слегка расслабляется и притягивает его поближе к себе. — Или сразу к тебе?       Мужик сжимает его бок, и Алекс чувствует, как он напрягается, чтобы не использовать силы больше, чем хрупкий — в его руках — МакЛаген выдержит. Чувствовать, как тебя буквально могут носить на ладони, волнительно, и Алекс цепляется за бицепс, пока его стаскивают со стула и тут же подхватывают на руки.       — Как мне тебя звать, малыш? — спрашивает здоровяк, когда они выходят из барного смога и тумана в смог и туман уличный, едкий, жгущий глаза и нос.       — Мойша, — врёт Алекс, опускает голову на плечо и скрещивает лодыжки за спиной. — А тебя, здоровяк?       — Дольф.       — Что значит Адольф, но ты знаешь про Вторую Мировую 1939 года и стесняешься, — Алекс ласково бодает его и усмехается, когда мужик прижимает его ближе, прикрывая в защитном жесте спину. — До тебя далеко?       — Не очень. Потерпи ещё немного, малыш, и обещаю, что сделаю тебе очень хорошо.       Алекс мягко фыркает, обвивает руками шею и оставляет невесомый поцелуй на щеке, отдаваясь ситуации. Пусть идёт, как идёт. Он тоже умеет искать себе партнёров и не лезть к Сири со своими грязными, мерзкими желаниями. Сири достоин большего, чем Алекс, и даже большего, тем та вульгарная девица из бара.       Но он не имеет права лезть в его, Асириса, личную жизнь.       Вообще.                     Дольф целуется мягко, придерживает подбородок и голову, потому что шея быстро затекает, не старается доминировать и давить, и неожиданно быстро отступает, когда Алекс сам делает шаг вперёд, перехватывает инициативу и толкает Дольфа в сторону единственного проёма. Алекс продолжает идти к постели, и Дольф послушно опускается, ложится на спину, касается Алекса так трепетно, так мягко, как нельзя ожидать от человека с таким уровнем аугментаций.       Когда Алекс забирается на Дольфа сверху, тот только растерянно смотрит на него и приоткрывает рот.       — Ты такой красивый, Мойша, ты прекрасен, — шепчет он горячечно, и МакЛаген даже не дёргается, когда его зовут чужим именем. — Возьми меня, возьми, возьми…       Алекс наклоняется и обхватывает чужое лицо ладонями, гладит большими пальцами щёки, целует глубоко и размеренно, плавится от того, сколько ему позволяет незнакомец, увидевший его в баре только сегодня. Восхитительно ощущать, как он подрагивает под руками, льнёт в поисках ласки и нежности, трётся щекой о ладонь, как большой кот, и в его глазах — доверие. Это сбивает с толку и заставляет волноваться, и Алекс не понимает, как этот здоровяк сумел сохранить в себе не только его, но и невинное умение и желание быть мягким.       Он внимателен до конца и, сплетая с Дольфом пальцы, желает повторения не ради секса, а ради эмоций; он не отодвигается сразу — долго нежит партнёра, целует всё, до чего может дотянуться, и позволяет себе быть собой. Собой–МакЛагеном, жадным до чувств мальчишкой, романтичным, мягким, беззаветно любящим. Адольф тоже расслабляется, будто до конца не верил в то, что с ним можно так — до полного отключения разума, осторожно, потому что он человек, а не полумашина.       Алекс остаётся с ним до следующего вечера. Они делят меж собой паёк, тонкое одеяло, которого на двоих мало, узкую для двоих же постель, и Алекс выключает телефон, пропадает из сети и позволяет себе отдохнуть от маски. Он заласкивает Дольфа до полной невменяемости, в ответ получает не меньше, и ноги его едва держат, когда он поднимается с постели, собираясь уходить. Он открыто смотрит в глаза, мягко улыбается и пишет на стене ручкой свой номер. Дольф позволяет свершиться святотатству, отбирает ручку и приписывает корявое «Мой-ша» и дурашливо улыбается. Кириллица насмешливо стреляет острыми копьями чёрточек, и Алекс пририсовывает не менее дурацкое сердечко.       Они расстаются светло, потому что где-то в городе есть ещё один ласковый и мягкий, и не прощаются.              Алекс выходит из-за угла на улицу и замирает тут же: машина Асириса стоит прямо у тротуара. Он дёргает плечом, натягивает зябко на пальцы манжеты огромной Дольфовой рубашки, и идёт в сторону ближайшего автомата для вызова такси. Асирис трогается за ним, доезжает до парковочного места и открывает дверь.       — Садись, — бросает он и нетерпеливо отстукивает по рулю какой-то ритм. — Не выёбывайся и садись, МакЛаген, блядь.       Алекс вздыхает и садится, дверь закрывается за ним с едва слышным стуком, и они трогаются с места. И он молчит. Не будет оправдываться — или чего там от него ждал Асирис, — не будет извиняться за спонтанные выходные, ничего не будет делать. Он подпирает голову кулаком и смотрит не столько на город за тонированным стеклом, сколько на Асириса в отражении — и пустое выражение лица вовсе не гарантирует, что внутри у него также пусто и выхоложено.       Он не собирается дожидаться никакой реакции дома — сразу поднимается к себе, щёлкает замком в ванной и запирается там на многие часы, отмокая и снова собирая по кусочкам МакЛагена-дельца. Аэрозольная краска мутит воду до светло-серого, и Алекс с какой-то брезгливостью меняет воду несколько раз.       Мойша умер — может, и правда не навсегда, — и на его место вернулся Алекс, каким его хотят видеть. Он сушит волосы феном и укладывает их на бок, подводит глаза чёрным и надевает бордовую рубашку с костюмными брюками и жилеткой. Хочется по-блядски коротких кожаных шортов, колготок в сетку и анальной пробки, и Алекс решает развлечься так в следующий раз в клубе.       Одежда заставляет собраться, взять себя в руки, и он садится за работу — просмотреть, подумать, поставить подпись — и застывает в таком положении на многие часы, морит себя голодом и отсутствием сна, рисует схемы на панели и огромном «стекле планов» и забывает, что он тоже человек.       Не так уж это и сложно, когда голод подстёгивает мысли, планы и желания неряшливой картой раскидываются в одном ему понятном порядке и решения приходят отличные. Он засыпает в кресле, куда присел на секундочку, чтобы оценить издалека, насколько масштабным выйдет дело, и просыпается в постели.              Дело и впрямь оказывается масштабным, и Алекс кооперируется с другими талантливыми и по-своему способными ребятами. Он встречается с ними на своей территории, ходит «в гости» и совсем забывает за круговертью навалившихся обязательств и обязанностей лучшие свои сутки за последние года четыре.       Дольф не забывает, и когда он, грустно улыбаясь, подходит к Алексу на очередной встрече, тот замирает. Наверное, ужас, надежда и смятение так ярко транслируются, что Дольф не выдерживает и фыркает вполне весело.       — Я не злюсь, малыш, — говорит он и, бросив короткий взгляд Алексу за спину, аккуратно подхватывает тонкую ладонь, склоняется над ней и старомодно — у Алекса сердце ёкает — целует запястье. — Просто хочу, чтобы ты знал, что всегда можешь прийти ко мне.       Алекс тянет за его руку в угол, приподнимается на носках и, едва обхватывая шею руками, долго шепчет Дольфу извинения вперемежку с нежностями, трётся своим носом о его и улыбается так светло, что Асирис отворачивается.       Его не касается личное МакЛагена.              Новообразованный союз теряет своих членов, перегрызшихся меж собой, и Алекс с сожалением смотрит на безмятежное лицо Дольфа, прикрывшего собой своего нанимателя. Мальчишка, на вид немного младше Алекса, с тоской смотрит туда же, держится кончиками пальцев за широкую Дольфову ладонь, и МакЛагена пугает его плач — молчаливый, холодный, и срывающиеся с подбородка слёзы смывают кровь.       Алекс оборачивается, находит взглядом Асириса и немного успокаивается. Всё в порядке, он жив и рядом, и этого достаточно.       Адольфа жалко. Жалко, как Джовер в лице мальчишки и Алекса лишился нежности и ласки, тепла, отчаянно добирать которое придётся как-то ещё. Жалко, потому что Алекс не сумеет сохранить в себе ошмётки той обезоруживающей честности и ласки, не научит этому кого-то другого, и нежность забудется.              Он садится с планшетом в гостиной внизу, спиной к окну, но лицом к двери в комнату Асириса, ловит жадно его передвижения, отвлекаясь от работы, пока Асирис не смотрит на него тяжело в ответ. Алекс улыбается, шлёт ему воздушный поцелуй и думает: «Кто угодно вместо него. Кто угодно. Пусть даже я. Лишь бы жил дальше».       Он постарается сдержать своё слово.       Иначе он не Алекс МакЛаген.