об убивающей нежности и стальном отчуждении

      Алекса приложило об стену так, что он надсадно охнул и даже чуть опустился вниз, пока Асирис не вздёрнул его за ворот рубашки и не пережал шею предплечьем. И хотя Долохов для постороннего выглядел невозмутимо, Алекс кожей чувствовал его злость, её испепеляющий жар. Долохов надавил сильнее — Алекс прикрыл глаза, чтобы не видеть (не додумывать) осуждение во взгляде, и приоткрыл рот в слабой попытке надышаться.       До этого асфиксия определённо не входила в список его кинков.       Они разосрались из-за пустяка, который как спичка поджёг всё затаённое напряжение и подавляемую долгое время злость, потолкались коленками под столом и в итоге перешли к неспортивному мордобою.       Алекс никогда не ставил в Колизее против Долохова людей. И себя бы не поставил уж тем более, но острый на язык и скорый на расправу Асирис решил за него: схватил волосы на затылке и ёбнул от всей души лбом об стол. Это было больно. Ладно, это было пиздецки больно. Освободить голову можно было только ценой клока волос, и Алекс послушным щенком затих, перемалывая ощущения. С закрытыми глазами могло показаться, что это часть какой-нибудь игры, вроде тех, что показывают в вечерних шоу закрытых клубов, но Асирис, будто мысли читающий, тут же повторил. Из головы тут же вылетело всё. Будь Алекс чуть стыдливее, он бы не сдался, капитулируя стонами и скулежом. Сейчас было всё равно, что о нём подумает Долохов, вояка без тела и боли.       Или это была часть плана. Или план пришёл в голову позже, когда ладонь разжалась, а Алекс прижался щекой к холодной столешнице. — Только посмей.       Он усмехнулся, приоткрывая один глаз. — Я ещё ничего не сделал. — Завали. Просто, блядь, завали. Хватит думать. Просто. Нахуй. Хватит. — Накипело? — наигранно сочувственным голосом протянул Алекс, обхватывая колени ладонями, чтобы не потрогать того, кого не надо. Не сейчас. — Заткнись. — Ты не можешь меня затыкать сейчас. — С хуя ли?       Блядь, ну что за человек, раздражённо подумал Алекс и сел, откинувшись на спинку кресла. Долохов хмуро пялился ему куда-то между бровей. Мог бы — убил бы взглядом.       Говорить что-то вроде «ты забыл, у кого находишься в подчинении?» было грубо (а Алекс старался не грубить людям без надобности) и опасно получением ещё одной шишки на лбу. Иногда МакЛагену казалось, что Долохов совсем не помнит о человеческой хрупкой природе своего господина.       Ещё можно было просто встать и уйти в спальню, наверх, сбежать и спрятаться, успокоиться самому и дать время остыть Асирису, позволить конфликту затухнуть, но приготовиться к его внезапному обострению в случае оральной несдержанности Алекса, и он правда лучше бы сбежал. Лучше бы оставил всё это и поступил как взрослый человек, как делец, а не как подросток безо всякого уважения к чужим границам.       Они долго молчали, пока Алекс не отвернулся к голопанелям и не попросил негромко: — Иди отдыхай. На сегодня твоя работа закончена. — Опять решаешь за меня? Не заебало? — Сири, пожалуйста. Просто иди. — Ну уж нет, — зло выдохнул Асирис и дёрнул его за рубашку вверх, вытаскивая из удобного глубоко кресла. — Нет, мы не закончили. Ты не сбежишь, — и сильно толкнул в грудь, наступая и с каждым шагом становясь будто всё больше и напряжённее. С последним толчком Алекса приложило об стену так, что он надсадно охнул и даже чуть опустился вниз, пока Асирис не вздёрнул его за ворот рубашки и не пережал шею предплечьем. И хотя Долохов для постороннего выглядел невозмутимо, Алекс кожей чувствовал его злость, её испепеляющий жар. Долохов надавил сильнее — Алекс прикрыл глаза, чтобы не видеть (не додумывать) осуждение во взгляде, и приоткрыл рот в слабой попытке надышаться.       До этого асфиксия определённо не входила в список его кинков.       Честно говоря, он бы обрадовался такой близости минут на десять раньше, не сейчас. Эмоциональные качели — от лёгкого раздражения до кровавой пелены перед глазами и вновь до какой-то бесшабашной радости — выматывали куда сильнее, чем Алекс привык. Может, он правда устал?       МакЛаген сипло втягивал воздух маленькими порциями, пока Асирис пристально его разглядывал и постепенно остывал. На смуглой от искусственного загара коже не было видно ни красных пятен, ни бледности, заставляющей Алекса некрасиво сереть. Сухие губы со сгрызенной от волнения кожей, незаметные синяки под глазами, там, где очаровательную родинку под левым глазом прикрывали ресницы, незаметные пока морщинки у глаз и на лбу, три расстёгнутые пуговицы на рубашке и примятые рукава — всё это было Алексом. Тем, кто сидел дома до поздней ночи за работой, прятался ото всех за делами и не позволял помогать себе в этом больше, чем было оговорено контрактом.       Этот Алекс был уставшим и насквозь больным. У этого Алекса не было лукавого или сияющего взгляда из-под ресниц, не оставалось сил на заигрывания для незнакомцев и неуклюжий, теперь уже вымученный флирт для самого Асириса, не было бордового цвета рубашки и тонкого галстука — этот Алекс выгорел.       Долохов сменил предплечье на пальцы, стараясь аккуратно (как с девайсами для калибровки силы сжатия руки) обхватить тонкую шею, не оставив синяков. Большой палец несколько раз лёгким движением прошёлся по коже, вызывая сонм мурашек. Хрупкость завораживала. Долохов боялся сломать, пусть никогда не говорил этого вслух.       Алекс послушно замер под его руками. Стоял, глубоко дышал и крепко сжимал кулаки, такой глупый Алекс, добровольно вверивший свою жизнь такому же выгоревшему человеку с военного полигона. Алекс, питающийся своей слабостью и любовью, Алекс, достойный восхищения за внутреннюю силу.       Долохов отступил. Сначала сделал шаг назад, потом ещё несколько, пока не обогнул стол и не скрылся в узком коридоре по направлению к своей комнате.       Иногда в межличностных вопросах Алекс проявлял необычную мудрость.       МакЛаген сухо сглотнул, растирая ладонями лицо, и, оставив все неоконченные дела в подвешенном состоянии, поднялся к себе.       Он так устал.