об убивающей нежности и стальном отчуждении

      У Алекса умиротворённое лицо, сложенные вдоль тела руки и тёмная пудра на лице, прикрывающая мертвенную бледность. Они не очень удачно попали в цвет его кожи, и Асирис поджимает недовольно губы и стирает пудру пальцами с шеи и щеки, трёт кожу и жалеет, что не чувствует её тепла. Рецепторы на подушечках плохо реагируют на температуру воздуха, и объективно тело не холодное, и Долохов всё равно выкручивает термостат на минимум, чтобы комната выстудилась до пятнадцати градусов.       У Алекса под рубашкой, едва завёрнутой под ним в подражании одежде живых, шесть пулевых в грудном отделе и два — в поясничном. Они тоже слегка загримированы, чтобы под полупрозрачной тряпкой видели по-прежнему привлекательное тело, а не очевидные причины смерти.       Одна пуля попала в сердце.       Нашли его слишком поздно.       В кабинете у него стерильный порядок на столешнице и хаос в ящиках, разноцветные пометки на стеклянной магнитно-маркерной доске и небрежно брошенный на постель планшет. Асирис никогда не понимал его тяги объединять рабочее и жилое пространство; Асирис в принципе никогда его не понимал: ни сохранённой в душе сострадательности, ни уязвимой мягкости, ни противной и искусной лжи, ни бесполезных, казалось бы, заигрываний.       Алекс всегда был будто выше и сильнее, хотя его сбивала с ног простуда и лихорадка, хотя он беззаветно любил и отдавал всего себя людям и делу, хотя он всегда шёл навстречу до определённых пределов — и не стеснялся бить на поражение, если кредит его доверия не оправдывали. Алекс не любил стрелять и кровь на одежде, холодный кофе, температуру ниже двадцати семи градусов и свой день рождения; он пил один и тот же ром, жмуря глаза и облизывая губы после каждого глотка с горла, парил сладкий-сладкий ягодный вейп и ложился спать после двух, то раскидывая руки в разные стороны, то сжимаясь на постели.       В нём не было покоя и твёрдости, не было постоянства, и если бы Асириса хотя бы раз в жизни спросили, что есть хаос, он сказал бы, что это Алекс.       Это всегда был Алекс.       На «церемонии прощания» присутствует один только Асирис. Он знает, что его память совершенна, что у них хранятся записи, но всё равно вглядывается в закрытые веки и старательно напоминает себе, что у Алекса были пронзительно-голубые глаза. Светлые-светлые, почти прозрачные, с тёмными прожилками в зрачке, с тёмной же каймой, такие запоминались — в такие влюблялись. У Алекса загримировали даже родинку под левым глазом, и Асирис стирает пудру, потому что эту деталь нужно видеть и помнить, как помнить сведённых с ума девушек, ведущихся на красивое личико.       Мать Асириса говорила, что покойников на прощание целуют — руку или лоб, но Асирис не может заставить себя двинуться и прикоснуться иначе, чем просто рукой. Он сидит часами, прокручивает в голове то, как светло и нежно улыбался ему Алекс пару дней назад, как мимоходом погладил по плечу и торопливо отодвинулся, и думает, что это несправедливо.       Как же это блядски несправедливо.       Слово «несправедливо» пришлось забыть в три года, вытравить из головы и из-под кожи, потому что константы не нуждаются в постоянном повторении и борьбы с ними, на то они и константы. Асирис тоже приспосабливается — боем не столько с обстановкой, сколько с самим собой приучает к новым условиям, как когда-то приучил себя к самостоятельности, самодостаточности, армии, аугментации и Алексу, как-то сломал предыдущие установки и привычное; каждый раз несправедливое оказывалось просто жизнью, но почему-то смириться с тем, как закономерно Алекс отошёл в мир иной, — невозможно.       Алекс должен был быть если не вечным, то хотя бы чуть более осмотрительным и осторожным, чтобы это Асирис умер вперёд, защищая босса, защищая… друга.       Почему он ушёл один?       Почему не предупредил?       Он был — и даже думать о том, что «был», невероятно тяжело — очень внимательным дельцем, соблюдающим контракты до последней чёрточки, ответственно относящимся к обязанностям сторон. Только почему-то о своей безопасности, тоже прописанной в их контракте до каждого вздоха, не заботился, то ли надеясь на всемогущее существо Х, то ли просто халатно относясь к себе. Не позволял Асирису делать больше, чем было прописано, даже если он хотел совсем другого.       Блядь, если он и хотел секса с Асирисом, можно было просто приказать или купить, но он упрямо ждал ответного желания.       Не дождался.       Асириса никогда не привлекали сексуально смазливенькие мальчишки, едва разменявшие двадцать лет, манерные, сучливые, от одного взгляда на которых хотелось крепко пожать им шею.       Когда Алекс перестал выглядеть, как сучливый подросток, он сам перестал просить — не без доли насмешливого раболепия — о близости, только смотрел больными глазами и отодвигался, не спеша испытывать границы своего терпения. Асирис видел и читал — в протянутых и застывших руках, в долгих взглядах и гляделках через зал, между строк, в тишине и болезненном: «Останься, пожалуйста», — сказанном так тихо, что можно было притвориться — не расслышал. Можно было — и он притворялся, а потом затаскивал пьяного Алекса на постель, укрывал одеялом и всегда, всегда уходил.       В контракте не было ни слова о том, чтобы дежурить у постели Алекса ночами.       Находиться рядом с ним было невозможно: он выводил словами, поддевал панцирь до тех пор, пока Асирис не приоткрывал потроха и мысли, и отправлял от себя, осторожный до трусости, зная, что за каждое слово получит сторицей; он желал искренности и никогда не был сам таковым до конца, он не желал проявлять инициативу и отступал, если кто-то сокращал дистанцию.       Алекс состоял из контрастов — и независимости, что при рабской привязанности звучит оксюмороном. Он был тем, кто тянет людей за собой; неясно было, что заставляет двигаться самого Алекса, и Асирис мог только догадываться.       Слишком пугало быть идолом. Слишком… ответственно. Слишком… высоко и почётно, слишком, всё было слишком.       Алекс выворачивал.       Асирис целует его лоб и закрытые веки.       Тело сожгут завтра с утра.       Преемник МакЛагена встаёт, оправляя пиджак, и выходит из своей бывшей спальни. От него ждут не меньшей жёсткости в делах и мягкости в переговорах, но поступать он будет как сторожевой пёс, как Долохов.       Как — теперь — независимый…