об убивающей нежности и стальном отчуждении

      Долохов думает: «Он жалкий», — и ему не нужно смотреть, чтобы знать, что Алекс натянуто улыбается и едва держит себя в руках.       Реально, какой же он жалкий.       Его ужимки и попытки вести себя как жёсткий, но не жестокий делец проваливаются — для этого ему, может, стоило родиться не таким смазливеньким, не таким чистеньким, не таким по-глупому открытым. Он жалок. Он не умеет кричать, не умеет давить, не умеет угрожать, и от участи быть банально облапанным его спасает только зверская рожа Долохова, стоящего за левым плечом.       Асирис думает, что они не выживут в этом аквариуме.       Не с таким, как Алекс.       Что-то в нём меняется.       Долохов не понимает, когда.       Алекс не оглядывается в помещениях, не ищет глазами собеседников, не лезет первым, Алекс больше не вздрагивает и не ёжится, когда на плечо ему кладут руку и окидывают сальными взглядами.       Он больше не старается подолгу разговаривать и — что куда очевиднее говорит о переменах — уговаривать, Алекс теперь тщательно контролирует свою ярость, хорошо стреляет и не стесняется применять оружие, когда ответы его не устраивают.       Он не убивает, он просто жестоко калечит, с пугающим даже Асириса хладнокровием причиняет боль, спокойно повторяет вопросы и получает на них ответы.       Алекса боятся. И контраст между «сладкой сучкой» и дьяволом, который держит конкурентов на прицеле, нравится Долохову.       Может, Алекс не так плох.       Может, они даже проживут чуть дольше.       Конкуренты постепенно умирают, перегрызшись меж собой как стая стравленных крыс, а крысиный король сидит тихо и даже пытается наладить контакт, доброжелательно — и фальшиво — предлагая сотрудничать. Алекс игнорирует, оттаивает немного для других, учится заигрывать с потенциально полезными людьми, обращает внимание на мир за пределами их узкого бизнеса и налаживает старательно связи, обрастает бронёй из кокетства и опасной красоты, прикрывающей его змеиную натуру.       Долохов не знает, рад ли он этим переменам.       Чему он точно не рад, так это открывшимся чувствам Алекса.       Алекс — по секрету — тоже не сильно им рад.       Иметь слабые места опасно и ему — особенно.       Долохову кажется, что Алекс снова становится жалким. Не так, как в самом начале, немного иначе, но всё равно жалким: эмоциональным, открытым, слишком добрым для кого-то, слишком привязывающимся, всё теперь слишком. Его заигрывания иногда переходят границы, и Алекс ныряет в мир беспорядочных в общем-то связей и ночей, разделённых с кем-то.       Это опасно.       Это опасно для них обоих, и Долохов поджимает недовольно губы, когда выпроваживает очередную «постельную грелку».       Алекс делает вид, что не замечает ни недовольных взглядов, ни поджатых губ, не слышит ни вздохов, ни ругательств сквозь зубы. Но и замечает, и слышит, и это больно.       Он устаёт бороться с самим собой и ищет замену.       Он знает о своих нездоровых механизмах преодоления.       Когда возвращается Алекс-дьявол, Долохов прикрывает глаза, пряча тёмный триумф и восхищение, задерживает дыхание и жадно ловит каждый жест. Долохова влечёт опасность, влечёт чужая холодность и боль, и он предлагает своё оружие — гравировка, любовно смазанные механизмы — как самого себя, и Алекс принимает.       Алекс выпускает демонов, долго загоняя их потом обратно, влезает снова в рамки образа и пьёт, пьёт, пьёт и слепнет ото всего: от ужаса, от отвращения к себе, от усталости, от постоянного безразличия. Слепнет и малодушно этому радуется, потому что после недолгого сна слепота пройдёт и он столкнётся с результатами.       Кто бы что не говорил, Алекс никогда не убегал от ответов и ответственности.       Даже если ему всё чаще этого хочется.       Долохов смотрит на оболочку и едва видит за ней того, кого ненавидит и считает недостойным империи, которую они умудрились построить за столько лет. Долохов смотрит на полупрозрачную чёрную рубашку и глубокого винного цвета пиджак и едва помнит пацана в драных майках и растоптанных ботинках, на которого он даже не смотрел никогда — только скользил взглядом, как по неинтересному, недостойному внимания незнакомцу.       Долохов смотрит на образ и видит достойного, видит императора, и идёт за ним без сомнений, потому что жалкого в нём всё меньше и меньше, и этот холодный в общем-то человек влечёт.       Но Алекс помнит. Помнит, как пытался привлечь внимание, как учился заботиться издалека, никогда — напрямую, как узнавал через кого-то о проблемах и как решал их, когда ресурсов решать свои-то почти никогда не было.       Алекс помнит, как ещё подростком продал себя, вознёс на алтарь, когда его никто не просил. Он и сейчас ложится на холодный камень, запирает внутри любопытного и деятельного мальчишку и забывает о чувствах.       МакЛаген             жалкий,                   жалкий,                         жалкий.       Уж об этом он знает лучше всех.