Это сюр

      Чон Чонгук с детства знал, что он не такой альфа как другие.       Ему не была присуща типичная альфья темпераментность, пылкость, перетекающая в состязательную конфликтность.       Он был мирным и спокойным, как холодный бескрайний океан.       А в силу своей сущности, с самого детства инстинктивно чуял, когда стоит отступить и промолчать, а когда все же высказаться и поставить на место, не ввязываясь в перепалку, – как делала другая альфа-ребятня, – но твердо и упрямо давить на своем. Вот, каким он был.       Семья Чон хоть и представляла из себя класс простых трудяг из маленького города, состоящих из среднестатистических альфы и омеги, но некой интеллигентностью и воспитанностью, на грани прогрессивной педантичности, всё же отличалась.       Чонгук до сих пор помнит все те вышитые кружевом салфетки и полотенца, что окружали обеденный стол во время каждого приема пищи. Мама скрупулезно заправляла одну за воротник, другую расстилала на ногах. Сидела рядом, словно коршун тщательно следила за любой крошкой или пятном, оставшимся на лице сына после съеденного блюда.       В подобном пристальном надзоре находился весь их небольшой старый, но аккуратный домик.       Отец, несмотря на тяжелую, грязную и неблагодарную работу, любил носить светлые рубашки, которые мама Гука исправно отутюживала каждый вечер. У него было четыре чистящие щеточки: одна для зубов, вторая, с липучкой, для одежды, третья для обуви и четвертая для ногтей, которой он очищал грязь и песок, забившиеся под ногтевую пластину.       Подобная щепетильность относилась не только к бытовым делам, – она была частью жизни, и оттого, плотно устоялась в воспитании единственного сына, став одновременно путеводителем, эталоном и крепкими рамками для маленького альфы.

***

      ― Почему именно саксофон?       Чонгук по лестнице спускается на ходу приглаживая воротник рубашки. На рукавах пиджака ровные стрелочки от утюга, а парень все стряхивает с девственно-черной ткани несуществующие пылинки.       ― Другие девочки выбирают то скрипку, то пианино, ― миниатюрная, смуглая Бекки морщит нос и перепрыгивает через три ступеньки разом. Подъезд сотрясает грохот ее тяжелого приземления и Чонгук в который раз убеждается, что его юной соседке по лестничной площадке просто необходимо создавать звуки, вызывающие как можно больше страданий у окружающих. ― А я не хочу, как они. А саксофон классный. И он такой большо-ой.       Когда они выходят, Чонгук тут же чувствует резкую смену температур, от подъездного холода и до контрастно-теплого весеннего утра. Он не может сдержать глубокого вдоха и улыбки. И с улыбкой же говорит, глядя на девчонку:       ― Но ты не умеешь на нем играть.       Бекки тут же распахивает глаза, втягивая ноздрями побольше воздуха.       ― Ничего подобного, я отлично играю. ― И тут же следом, немого подумав, ― Моей бабушке очень нравится.       Чон как обычно треплет ее по макушке, прежде чем они разойдутся в разные стороны.       ― Насколько я знаю, миссис Джи глухая.

***

      Студенческая жизнь Чонгука была прекрасна: высокая успеваемость, кристально-чистая репутация, которая спустя лишь полгода уже начала усердно работать ему во благо, множество приятелей-знакомых, связи среди старшекурсников. И что уж таить, поклонники.       Сладкие, милые и нежные омеги.       И все как на подбор: ухоженные, яркие, совершенно не скучные.       Приглашали, звали его, Чонгука, в тематический клуб при университете, в ресторан, к себе домой, в свои объятия.       Звали, уговаривали.       Если не взглядом, словами. То обязательно – феромонами.       Омежий аромат преследовал Чона с подросткового возраста – подтянутый, умный, воспитанный, в своих постоянных рубашках с манжетами, он вызывал восторг у всех.       А с годами приобретенная харизма и чуткость лишь приумножили внимание со стороны омег.       Чонгука называли баловнем судьбы, уж слишком многим он симпатизировал.       И можно так сказать, почти что были правы…       Спустя нелегкие первые месяцы на новом месте, в совершенно незнакомом и чуждом Сеуле, жизнь Чонгука наконец-то протекала настолько успешно, что впору было изумляться и невольно искать подвох. Потому что настолько идеально, бывает разве что только в индийских фильмах семидесятых годов.       Чон переступает ворота с гордо поднятым подбородком, пышущий энергией и неуемным стремлением в продуктивность. Но как только в поле зрения появляется университетский дворик, а за ним и вид в сторону беседок, былой энтузиазм несколько поутихает, возвращая с небес на землю смачной оплеухой.       Чонгук, как после пинка прямо в пах, мученически выдыхает:       ― Ким Тэхён… ― тихо так, одними губами.       И только лишь имя этого омеги интерпретируется мозгом как сигнал sos, заставляя инстинкты напряженно подобраться.       Буквально чувствуя, как все его нервы скукоживаются в одну напряженную точку, он медленно бредет в сторону беседок. Потому как мимо пройти не позволяет ни статус, ни, проросшее с годами и воспитанием, в мускулы и кости, чоновское честолюбие. Конечно же, сначала Чонгук хочет просто проигнорировать его, пойти на занятия, забыв о существовании этого несмышленыша. Сначала, но потом он вспоминает, о своих обязанностях старосты, коим его назначил куратор, как самого старшего в группе, а также самого ответственного и вообще наиболее вызывающего доверие в этих своих светлых выглаженных рубашечках и открытым, добрым взглядом…       «Как у оленя», — вставил тогда Ким.       Чонгук не думает, что та реплика была комплиментом…       И всё же, вздохнув побольше кислорода, будто из воздуха насыщаясь терпением, на ходу меняет траекторию и идет в сторону одногруппника, что зависает у декоративных фонтанов в компании таких же разодетых, а оттого и легко узнаваемых парнишек.       Тот замечает его почти сразу:       ― Хай, Чон! У нас что, незапланированный утренник? ― вздернув свои нахальные брови, и, не давая ни секунды на ответ, прохладно ухмыляется. ― Ты бы хоть сообщил, староста, а то я платьишко свое с химчистки еще не забрал.       Чонгук ощущает, как в знакомом, привычном почти что недоумении несколько хмурится собственное лицо. Невольно оглядывает себя, пытаясь понять суть чужого подкола: рубашка, черные джинсы – все как всегда, но может быть такой же темный пиджак приносит что-то новое в образ, но так ветер же? Дует же. И, боже, почему он всегда цепляется к одежде Чонгука, как будто ни один подросток не наденет рубашку свободного кроя и не заправит ее под ремень. Его отец всегда так ходил и этот стиль очень нравился Чону. Аккуратно и просто.       Отец говорил: классика всегда будет в моде.       А мать согласно пела ему дифирамбы.       Чонгук, глядя на все это, с детства привык считать, что за подобный стиль, альфы всегда получают комплименты, оттого и обратная реакция теперь кажется ему странной, не заслуженной, тем более со стороны кого? Омеги. И если от других альф Чон слышал какие-то насмешливые ремарки, то вот омеги всегда были той категорией, которая от стиля Чонгука прикусывала губки и нет-нет, да пускала в его сторону феромоны, как самую положительную свою реакцию.       Он никогда не считал свой выбор в одежде зазорным, хотя и готов был признать, что выглядит среди других разодетых городских студентов как-то… официально, не как представитель молодежи, а офисный клерк с парочкой кредитов и детишек. Но чтобы постоянно тыкать в него из-за этого пальцем – это уже как-то слишком, тем более, что сам Чон вкус Ким Тэхёна не высмеивал никогда и даже не заострял внимания на всех этих джинсах с прорезями на худых коленках, ни на ярких бомберах и даже многочисленных кольцах и браслетах, которые, узкие омежьи ладони делали массивнее и будто даже сильнее.       Хотя в пуританском представлении самого Чона омеги выглядели немножко иначе. По крайней мере, те на которых сам Чонгук обращал внимание. По крайней мере те, на которых родители Чонгука хотели, чтобы Чонгук обращал внимание.       Так что, уж точно никогда бы он не взглянул на омегу в романтическом плане, которая волосы перекрашивает чаще, чем меняет куртку.       Тем не менее, никогда Чонгук не позволял себе умолять чужие вкусы, даже в мыслях. Оттого эта постоянная издевка казалась еще более неуместной.       Непонятной.       Свои метания, Чонгук, как и обычно оставляет копошиться внутри, проявляя лишь непоколебимое спокойствие, все же невольно пробежав рукой по ровному пробору уложенных волос. Он говорит уверенно, но заранее, почти примирительно.       ― На территории университета запрещено появляться со спиртными напитками, ― уже трудно вспомнить какой раз Чон произносит эту фразу, кажется, даже охрана так часто ею не пользуется, ― а если кто-то из преподавателей вас увидит? ― как маленьким объясняет Чонгук. Как маленьким, потому что знает, поучать их чему-то – бесполезно. Они свое веселое «агу-агу» в ответ-то скажут, но все равно его нихера не послушают.       ― Спиртными? ― Тэхён отлипает от периллы, к которой изначально прижимался спиной, примкнув к ней и растрепанной то-ли ветром, то-ли жестом, макушкой, и тянет губы в усмешке. Взгляд с концентрированным пренебрежением скользит по застегнутому воротнику чонгуковой рубашки, а длинный палец по металлическому боку, крепко сжимаемой, чуть запотевшей, банки, ― чувак, если для тебя пиво – это спиртное, то я даже предположить не могу как ты пережил посвящение. Ах да… ты же, вроде как, даже не пришел. Что, выпил какао и уснул в окружении плюшевых мишек, альфа? Или целую ночь укладывал своих куколок Барби спать? А может, Кенов?       ― Ну, Тэ. Хватит, ― слегка посмеиваясь отзывается один из его друзей, – бета с другого факультета, – откидываясь на спинку скамьи позади себя, раздвигая ноги широко в стороны, будто распахивая душу. Чонгук переводит на него взгляд в ожидании и Хосок продолжает, словно не заметив внимания со стороны, словно, его, Чонгука, здесь и нет вообще, ― вдруг это был его секрет? Сейчас еще заплачет.       Тэхён на это усмехается, громко, смачно, специально, чтобы Чон это четко расслышал. Взгляд у него смеющийся не по-доброму, он будто нарочно весь свой негатив умножает с каждой секундой, а Чонгук всё никак не может понять почему?       ― Альфам нельзя плакать, иначе они потеряют авторитет, да, Чон? ― Тэхён банку тянет к губам, делая пару глотков, кадык остро ходит под кожей, а глаза: темные, матовые, не менее заточено по лицу Чонгука. Холодный металл переливается на солнце, и он невольно обращает внимание на яркую марку и вбитое четко под ней крупным шрифтом: «алкогольное». Тэхён резко сжимает в пальцах гладкий корпус, и та мнется как бумага вместе с уличающей надписью, объемные кольца на фалангах переливаются бликами камней, словно играясь со светом. ― Хотя…, ― продолжает Тэхён и Чонгуку вновь приходится взглянуть ему в лицо, и это его выражение небрежной насмешки не предвещает ни одного хорошего слова, поэтому Чонгук заранее готовится сохранить спокойствие и не показать гложущей его обиды, ― тебе слезы простительны. Из тебя ведь альфа, как из меня… омега.       Тэхён усмехается: в оскале зубов мелькает ярким пятном язык, а после отворачивается, очевидно потеряв всякий интерес, – ветер подхватывает в повороте серые пряди. Он на ходу делает вальяжный пас в сторону мусорки – измятая банка выписывает в воздухе небольшую дугу, прежде чем приземлиться ровно в корзину.       Прямое попадание.       Как и всегда.

***

      ― Он буквально презирает меня, ― тянет непонимающе Гук, глядя на то, как Тэхён, ― острый на слово и взгляд Тэхён, ― широко и искреннее улыбается своей маленькой компании – своему лучшему другу – Чон Хосоку.       В беседке его встретил настоящий тигр, а в столовку будто прибежал маленький медвежонок.       Что за страшные метаморфозы?       Чонгук просто в ужасе.       Чон вообще иной раз думает, что у него просто галлюцинации и на самом деле Тэхён, как и многие другие относится к нему нейтрально. Ну не может с такой злой усмешкой глядеть человек, который умеет так ярко смеяться, просто не может – всякий раз уверяет себя Чон. А потом они вновь сталкиваются в коридорах или на совместных занятиях и из образа Тэхёна улетучивается всякая детская дурашливость и мягкость.       ― Тэхён – странный омега – это уже все давно поняли… И приняли, ― Сокджин, как и обычно Чонгука послушно выслушивает, но совершенно ему не помогает, — и поэтому не пристают. Хотя он со всеми своими ненормальными ужимками будто намагниченный окружающих притягивает.       ― Вернее это делают его обтягивающие кожаные штаны, ― говорит Чонгук.       Просто потому что недавние слова Кима его немного задели, просто потому что со стороны Тэхёна это действительно некрасиво. Чонгук не сказал ему ничего плохого, и если бы не роль ответственного за их группу, он бы вообще к Киму не подошел, никогда, но тот каждый раз будто и ждет, появления Чона, чтобы вылить на него весь скопившийся за день яд – это действительно обидно, нечестно и еще много чего «не».       ― Ты так сильно-то не переживай. У него вообще, как я понял с альфами не ладится. Там либо холодный нейтралитет, либо жесткое раздражение, на грани презрения и мордобойства, – говорит Сокджин, пытаясь палочками поймать горошек в своем контейнере, Чонгук взгляд поднимает от своего, непонимающе глядя на друга.       ― В том-то и дело. Почему?       За соседним столиком кто-то бурно обсуждает выход новой дорамы, а парень позади Чона (или это девушка?) давится лапшой и громко кашляет, Чонгук оборачивается ненадолго, убеждаясь, что это всё-таки девушка и с ней всё в порядке.       ― А мне откуда знать-то? Я с ним ни разу толком не разговаривал. Но как мне кажется, он из этих. Из прогрессивных, ― он описывает палочками в воздухе, с наколотой на кончик одной из них горошиной, непонятную волну и смотрит на Чона, после небольшой паузы все же поясняя. ― Ну знаешь, которые против вечно ведомой сущности омег и тенденции маскулинных угнетателей. То есть, ― в направлении Чона тычут кончиками деревянных палочек, ― альф.       ― Это, ― Чонгук хмурится, будто от недомогания, чувствуя как пропадает только проклюнувшийся аппетит, ― вообще-то, неправильно и...странно. Но знаешь, многое объясняет, ― кивает Чон обречённо, подперев подбородок ладонью, расплываясь в своем типичном выражении – Какой мир вокруг все-таки странный.       ― И такое сейчас не в новинку. Двадцать первый век все-таки. У нас омеги альфам предложение делают, сами альфы во всю на бетах женятся, а центральных героев игр с британской фамилией и белой мордой играют африканские актеры…       У Сокджина пухлые губы и буквально всегда безалаберный вид, тем не менее ясный, умный взгляд и Чонгук действительно рад, что подружился с ним, ему кажется, что они во многом похожи. Хотя Сокджин порой совершенно не следит за тем, что говорит и иногда может сказать совершеннейшую чепуху, Чонгук тем не менее никогда не считал, что некоторые высказывания Сокджина такой уж бред… Ну ладно, иногда считал, и тем не менее имел привычку задумываться над его словами, в отличие от многих других, которые даже не пробовали.       Может быть потому они так быстро сдружились?       Стали друг для друга братьями, которых никогда не имели.       Чонгук вдруг вспоминает недавно подслушанное, про Ким Тэхёна. Ну как подслушанное... В раздевалке после тренировок, альфы вообще охочи поболтать, мышцы приятно дрожат от напряжения, особой активностью не позанимаешься, зато языком-то еще можно же поработать?       Вот и сплетничают о всяком между собой, перебирая кости, похлеще бабушек, омег и бабушек-омег вместе взятых.       Чонгук не поделиться этим не может. Джин, если слышал и что-то знает, явно подтвердит или строго опровергнет. Потому, начинает осторожно:       ― Я слышал, что… Ким имеет привычку, ― Чонгук вновь бросает взгляд в сторону Тэхёна, тот по-прежнему лыбится: веселый, счастливый, такой довольный и искренний в этом своем маленьком мирке, что Чонгук диву дается как можно быть таким двуличным… Показывать порой такие трогательные стороны и при этом… ― спать с другими омегами.       Джин, паскуда, отвечает лишь после нескольких глотков чая, когда Чонгук уже несколько раз испытал и смущение, и стыд, и вообще это же не его дело, почему он задается такими странными вопросами?!       ― Ну, ― альфа отставляет кружку в сторону, скрещивая пальцы, упираясь в них подбородком. Взгляд у него философский, очень глубокий, пронзительный. Чонгук даже с такого расстояния видит в них свое отражение, ― каждый справляется с одиночеством в меру своей смелости. Правда, Чонгуки?

***

      Чонгука называли баловнем судьбы, уж слишком многим он симпатизировал.       Вот только сам Чонгук был им не доступен. Поскольку имел несколько иные увлечения…       Постель, некогда прохладная, свежая, принявшая его в свои объятия с головой, сейчас почти горячая. Чонгук лицом зарывается в мягкость подушки, и в нее же пускает влажный низкий стон. Там, под ним уже совсем мокро, он сдвигает обнаженные бедра, сжимает и так сладко становится, хочется опустить руку и сделать себе еще слаще. Но он только крепче вцепляется в складки одеяла. Раздвигает ноги он медленно, представляя, как чужая рука давит, требует, чтобы раздвинул. Раздвигает ноги и чувствует, насколько липкие его бедра.       Чонгук почти видит: мышцы напряжены, перекатываются под кожей, что плотная, белая, со склизкими каплями поверх и вновь стонет. Стонет воображая, только лишь фантазируя, потому что посмотреть на такого себя почти страшно. Он движется по наитию, и чувствует, как движется. Где трогает собственная горячая рука, что она трогает, знает, куда она переместится.       Она пройдется между.       Где градус явно выше положенного человеческого тепла, где влажно настолько что непристойно хлюпает, стоит только заветному спазму охватить напряженные мышцы. А Чонгук напрягается, потому что так острее, потому что так чувствуется каждый бугор и каждая шероховатость. Он касается пальцами самого горячего своего места.       Боже, он почти пылает.       Пот скатывается по виску, исчезая в кромке волос, он лижет губы и сжимает нижнюю меж зубов, до лёгкой боли, когда наконец касается основания пробки. Она боль приносит тоже. Она мокрая и пальцы дрожа соскальзывают ниже, касаются поджавшейся тут же мошонки. Чонгук чувствует морщинки, тонкие волоски и не сдерживается, грубо давит рукой, жестко растирая и тут же одергивает пальцы, стоит только новому спазму свести весь низ живота, стоит только полыхнуть где-то в лёгких, и зазвенеть от напряжения в ушах. Чон запрокидывая голос стонет почти сломленно. Слишком приятной и острой была ударившая по мышцам волна. Он всё не отрывается от ткани подушки, жмурится и стонет в нее, кричит в нее, и слезы удовольствия тоже – все в нее.       Он вновь касается пальцами пробки, понимает – она вошла глубже, и чувствует вдруг так ясно – действительно. Сжаться ему теперь труднее, а вход почти что печет от растяжки. И снова боль, лёгкая, тегучая. Интересно даже, сколько ее, такой жестокой, но такой нужной он может вытерпеть?       Пробка его небольшая совсем, но текстурная, с дополнительными уплотнениями – он чувствует каждое.       Если сначала совать в себя что-то было боязно и наготове была целая аптечка, то сейчас лишь только-только застеленная постель, смазка, полная уверенность в себе и дичавшая жажда удовольствия.       Чонгук не трогает член, нет, только не сейчас. Ни когда его тело так чувствительно от вторжения, и каждый нерв на грани крика, – в этот самый момент, стоило ему вновь крепко сжать бедра, сокращая мускулы, – почти что вопля.       Он выдыхает шумно, и, не сдерживаясь, вновь голос подает, мутным сейчас, совсем не на этом заостренном сознанием, слышит, какой он дрожащий, почти плачущий от наслаждения.       Ненормального.       Неестественного.       Но настоящего и такого чертовски желанного…        ― Блять!.. ― вскликивает, стоит только обхватить собственный член.       Касание это было не осторожным, совсем не таким как в первый раз. Чонгук не привык постепенно опускаться в холодную воду, несмотря на педантичную натуру, неспешно привыкая к температуре, ему нравится с головой, одним разом, за долю секунды.       Так и сейчас: слитным движением сжав всей ладонью член, дернув по инерции тазом вперед, со всей силы вдавливая затылок в подушку, напрягается всем позвоночником, каждой мышцей в теле, чувствуя, как внутри, там, в обжигающей глубине меняет свое положение и пробка, давит настойчиво на стенки, раздвигает, а Чонгуку мерещатся касания. Грубые и голодные, которые он, альфа, покорно принимает. Которые подпускает к своему безропотному телу. Которые позволяет.       Позволяет двинуться глубже, заполнить больше.       Позволяет сжаться сначала на члене, а потом ниже, там, где хорошие альфы себя не трогают. Там, где всё, несмотря на сопротивление, растянулось шире, где влажно хлюпает, как у омеги во время течки, и где пахнет и ощущается всё так сладко и извращенно.       Чонгук заведенно рычит сквозь зубы, жмуря глаза, он уже не носом в подушке, а острым подбородком к верху, вытягивая шею, раздвигая коленки в стороны. Дрожащими пальцами давит на натянутую кожу, будто в намерении проверить, а пролезет ли? Так ли плотно мышцы обхватывают пробку. Уступят ли напору?       Уступят конечно, только вот сейчас проверять не хочется, Чонгуку хватает удовольствия, он достаточно себя сдерживал, и в эту секунду для него желанен лишь исход, а не новые свершения.       Он второй вновь возвращается к члену, обхватывает ствол отточенным, быстрым движением, еще не так привыкла другая рука, касающаяся сейчас иного места: дрожит и млеет, перед каждой складкой, боясь сжать сильнее положенного.       Пока не выявил еще, где кончается то самое положенное, не рассмотрел еще границ.       Вот только есть ли они у наслаждения?