Это сюр

      Чонгук не конфликтный.       Его трудно вывести. А если альфа и вскипал, то и успокаивался после очень быстро.       Настолько, что даже не успевал сделать ничего, из того, о чем после мог бы пожалеть.       Настолько, что вспышку его агрессии можно было разглядеть лишь если нарочно дотошно искать.       Чонгука нельзя было назвать толстокожим, но и эмпатичным он, в силу своей природы не был. Просто хорошо себя контролировал и позиционировал. Как итог и конфликтных ситуаций в его жизни было так же мало, как и… вообще любых других контактов между людьми, которыми руководят эмоциональность и несдержанные порывы в отношении друг друга.       И не то, чтобы он грустил по этому поводу, так как о причине своего одиночества он прекрасно знал, но ничего поделать с собой не мог.       Природа, черт возьми, даже если и исковерканная, извращенная, куда против нее?              Чонгук пытался, но сопротивляться – лишь себе во вред. Как не старался себя в правильную форму выстроить, в истинную, все никак не выходило: крошился, ломался, а перестроить себя никак не получалось.       Слишком поздно?       Или просто еще не время?       Стать… как все.

***

      Чонгук не конфликтный.       Настроение у него сегодня прекрасное. Рубашка белоснежная, улыбка еще ярче. Погода радует, как и баллы по модулям. Солнце светит сквозь неплотные жалюзи, теплые лучи рисуют блики на стенах коридора.       День только начинается, Чонгук полон сил: после занятий ему еще на работу, провести там свою восьмичасовую смену – энергия хлещет по венам – это будет отличный день, он ждет повышения, и готов отдаться любимой работе еще в два раза больше.       Он знает, чувствует – это прекрасный, прекрасный де..       Мысль в голове обрывается на половине, стоит только картинке перед глазами ненадолго померкнуть, а затем озариться режущими вспышками боли, после того как ему в лицо прилетело резко открывшейся дверью. Чонгук охнул от неожиданности жесткого удара прямо в переносицу, сделав по инерции пару шагов назад, пытаясь сморгнуть мушки перед взором или уже на самой сетчатке глаза – тут не особо понятно. Он, через тревожный писк сосудов в ушах, услышал, как смех, с которым выходил кто-то из кабинета резко оборвался. Распахнув зажмуренные от неприятных ощущений глаза Чонгук увидел перед собой сначала пятно светлой шевелюры с вкраплением красной ткани и перед тем как фокус зрачков настроился на лице напротив, дав окружающему пространству четкость, Чон уже понял кто перед ним стоит. И кто эту чертову дверь так яро распахнул.       Ну разумеется, боже, кто если не он? Кто?       Между пальцев, прижатых костяшками к ноздрям, тем временем, беспечно потянулась тонкая кровавая полоса. Горячая, так неприятно ощущающаяся на коже.       — Ого… — выдохнул Ким, глядя в такие же удивленные глаза напротив, голос его впервые в разговоре с Чонгуком был настолько растерянным. Но наблюдая, как во взгляде, пытавшегося сморгнуть рефлекторно выступившие слезы, Чона все отчетливее проявляется злость и упрямая обида, тут же нахмурился, в раздражении прикусив губу, — не смотри на меня так… Ты сам виноват.       Шепот вокруг стихает, пытаясь в тишине уловить как можно больше чужих слов.       Неправильных.       Незаслуженных.       Чонгук хотел пойти в уборную, смыть кровь, остановить ее, промыть нос прохладной водой и хоть насколько-то снизить боль в пульсирующей переносице, давящих висках.       Он не хотел разбираться с Тэхёном вот так, в коридоре, в окружении других студентов, он вообще не любил с кем-либо конфликтовать, даже когда обида и злость бурлили в крови, припекая голову. Он прекрасно знал, что в таком уязвленном состоянии выяснять отношения с кем-то – себе дороже.       Чонгук хотел уйти, потому что и не надеялся на извинения. Только не от Тэхёна. Чон привык не ждать от него хоть чего-то хорошего, по крайней мере, в свою сторону.       Но услышать обвинения...       Как будто это Тэхён истекал кровью, черт возьми, да Чонгук в такой ситуации обязательно бы извинился, предложил помощь, отвел бы в медпункт, если бы этот упрямый мерзавец ему позволил. Но он ни за что бы не обвинил его. Более того, он бы не позволил подобной ситуации вообще произойти.       — Я? Ты серьезно? — Чонгук отнял ладонь от лица, кровь почти перестала течь, перед этим замызгав всю его руку, оставшись разводами под носом и мелких трещинах искривленных в неверии губ, пара капель впитались в белую рубашку, горячие, липкие, горькие. Он вскидывал брови в таком искреннем изумлении, но ему в ответ лишь снова поморщились, скривили губы, темные брови, даже глаза будто исказились, глядя на багровые потеки на лице почти что с разочарованием. — Я?       —Ты что от удара еще и оглох?       Ким не усмехался и не дразнился как обычно, он был рассержен: глаза то бегали безостановочно по чужому лицу, то замирали, безо всякого движения.       Если бы Чонгук опустил взгляд вниз – увидел бы с какой силой тот стискивает кулаки, как вздуваются под тонкой кожей вены: крупные, извилистые. Если бы он только мог отвести пораженный взгляд от этих бесстыжих глаз.       Чонгук так привык видеть в них издевку, злую иронию, что сейчас совсем не обратил внимания на обнажившуюся тревогу, страх.       —Тэхён…       Чонгук Хосока замечает как-то смутно, будто тот где-то далеко, а не за спиной у Кима. Тэхён и вовсе в его сторону не смотрит, грубо стряхивая чужую руку со своего плеча и тоже пристального, откровенного взгляда не сводит.       — Может это послужит для тебя уроком, и ты хоть иногда начнешь обращать внимание на то, что происходит вокруг тебя, туп… — Тэхён запинается, проглатывая окончание и смолкает обрывочно, не успевает закончить свою мысль, потому что Чонгук просто не может себя остановить.       Чонгук никогда не был конфликтным человеком, он всегда гордился своей крепкой выдержкой.       Но так вечно продолжаться не может.       Это не нормально.       И в какой-то момент ему настолько сильно надоедает выслушивать чужую необоснованную агрессию, обвинения и уничижительные насмешки, что он не сдерживается в желании хоть как-то наконец заставить Кима замолчать.       На лицо Тэхёна распахнутой ладонью прилетает затрещина такой силы, что этот громогласный шлепок эхом отражается от стен притихшего коридора, а собственная ладонь вспыхивает острой, почти жалящей болью, иглами впиваясь под кожу. Чонгук до конца еще не осознает своих действий, просто не успевает. Впервые собственные движеия опередили скорость мысли, и Чон только услышав позади чужой пораженный выдох, наконец видит и понимает, что он сделал.       — Он его ударил… — вторит один голос другому.       А у Чонгука перед глазами не чужая ухмылка, вставшая угнетающим воспоминанием, а сам ее обладатель, Чонгук смотрит на Тэхёна, и, наконец, видит: у того голова по инерции в бок от Чона, растрёпанная челка, выбившаяся из банданы прикрывает глаза. У него щека наверняка полыхает жутко, на ней: гладкой и мягкой, отпечатались красные разводы – Чонгук бил ладонью, которой прикрывал кровоточащий нос.       И вроде должно было отпустить, поутихнуть, ведь, наконец, дал отпор. Вот только от вида Тэхёна, такого смирного, молчаливого так и не проходится по позвоночнику долгим мазком, горячее удовлетворение.       Кима давно нужно было поставить на место, а не покорно сжирать все его шпильки, одну за другой, пока те не начнут рвать тело изнутри, прорываясь со всех сторон.       Давно.       Чонгук не должен сожалеть.       Вот только…       — …омегу, — испугано слышится девичий голосок.       — Пощечину ему залепил, афигеть.       Чонгук снова прикрывает нос влажной от крови ладонью. Мозг в этот момент не может сгенерировать ни единого слова, охваченный стрессом. Он медленно отступает спиной вперед, а после разворачивается и быстрым шагом идет в сторону медпункта. Руки дрожат уже не от боли. Он пускается в бег, как только заходит за угол.

***

      Парень пропускает первые двадцать минут занятия.       Рубашку приходится снять, оставшись в майке, но Чон надеется, что под пиджаком та все таки напоминает обыкновенную футболку. Медсестра наложила ему компресс, исключила возможность перелома и когда отёк немного спал, заклеила место удара пластырем, предварительно намазав переносицу плотным слоем пахучей мази. Чонгука на пару к счастью и во славу его непогрешимой репутации, пустили без вопросов и колебаний. В кабинете были те немногие, кто стал свидетелем того происшествия. Хотя Чонгук сильно сомневался, что прознавших о его… перепалке с Тэхёном по-прежнему будет так мало.       И он не ошибается.       — Это правда, что вы с Ким Тэхёном подрались? — к нему только успевшему разве что открыть тетрадь тут же оборачивается одногруппник.       — Нет.       — А что тогда с твоим носом? — не унимается тот.       Чонгук еле сдерживается от того, чтобы в успокаивающем жесте сжать переносицу, но вовремя спохватывается и вспоминает что сейчас это не вызовет ничего кроме боли.       — Нелепое.., — Чонгук вытаскивает ручку с щелчком открывая стержень, — происшествие.       И начинает записывать лекцию.       Сосед, видимо желавший получить информацию с первых уст, да побольше, недовольно от него отодвигается, будто даже задетый, будто Чон обязан был изложить всю правду как на духу, как только тот соизволит поинтересоваться.       Чонгук только про себя словно мантру приговаривает «он же младше, Чонгук, не проси слишком многого».       И только когда преподаватель начинает отмечать присутствующих, Чон вспоминает, что на практикум по европейскому Тэхён ходит тоже, а затем и понимает, что в кабинете его нет, хотя в последнее время тот вроде как взялся за ум и занятия не пропускал, даже задания домашние выполнял.       Не всегда конечно: через раз… или три, но прогресс-то на лицо!       Внутри что-то неприятно закололо.       Чонгук вновь оглядел аудиторию, а когда учитель озвучил имя Кима, но никто так и не откликнулся, только лишь убедился, что его в самом деле нет.       — Опять прогуливает? — хмыкнул мужчина, кажется ничуть не удивившись, — а говорил, что встал на путь исправления…       — Так и есть, — Чонгук впервые говорит быстрее чем успевает подумать, что его немало удивляет, но он не дает себе и минуты послаблений и уверенно продолжает… врать. — Он сказал, что ему придется отлучиться. По семейным обстоятельствам. И… просил передать Вам. Простите, что не предупредил сразу – это моя вина.       Мужчина некоторое время смотрит на него в испытующей задумчивости, но, видимо, вспомнив кто перед ним сидит, быстро сдается. Аудитория молчит, а чонгуково сердце трепыхается, оно лжи не любит, скребется о ребра, ругается.       Как Чонгук лгать не любил, кто бы знал.       Но, видно от удара двери сильно досталось не только носу, не зря голова болела, теперь сам разум твердит – ты должен был это сделать. За такую оглушительную пощечину, небольшой обман – совсем малая доля.       Пощечина.       Чонгуку становится тошно…       — Что же, раз предупредил старосту, то ладно, — и пропускает его фамилию в журнале, принявшись ставить пометки другим отсутствующим.       Чонгук медленно выдыхает через нос.       Чудо, что ему вообще поверили, потому что лжет он откровенно говоря скверно. Но тут опять же, сыграла его незапятнанная репутация интеллигентного юноши.       Которой Чонгук еще никогда так не злоупотреблял!

***

      Во время большого перерыва его находит Сокджин.       Чонгук, расположившись задницей на подоконнике, ссутулив плечи как раз проходит стадию принятия, в которой его и застают слова друга, кажущиеся в этот момент особенно уличающими и даже порицающими.       — Я все знаю.       Чонгук только еще ниже опускает голову, в пальцах сжимая полы пиджака.       — Боже, об этом теперь каждый что ли в курсе? — сокрушенно стонет, а потом, вздохнув, — Да что я за альфа такой?       — В смысле?       Чон лица Джина сейчас не видит, только его огромные кроссовки, но по тону может предположить насколько сильно от удивления вытянулась его бледная мордашка. И это заставляет его поднять на друга взгляд. Печальный, блестящий и такой пристыженный, как и буквально каждая частичка Чонгука.       — Ты не понимаешь? Я же ударил его. Джин... я ударил омегу. — Он смотрит на свою левую руку, как на оружие массового уничтожения, а затем, будто озаренный ужасной мыслью, вновь поднимает на Джина большие, сверкающие тысячами страждущих душ, глаза. — Да я же по сути еще и хён его. А я... Как я мог поднять на него руку?       У Чонгука от стыда в глазах мокро, а в душе гадко.       Давно он не чувствовал себя настолько ужасно. Настолько плохим. Испорченным.       Уродливым.       — Брось, — Выдыхает Джин, он рядом присаживается, Чонгук чувствует теплое прикосновение к своей сгорбленной спине. — Это же всего лишь небольшая затрещина. Он в драки с бетами и альфами, и по тяжелее встревал, и ничего, не хрустальный как оказалось. Тэхён в первую очередь мужчина, омега – это так, вторично. Да и не относится он к тому нежному типу, перед которыми нужно двери открывать. Он сам себя к ним не причисляет и отношения требует соответствующего.       Чонгук несогласно поджимает губы.       — То, каким он себя подает, не должно развязывать мне руки. Пусть, он далек от классического образа омеги, но… Он им по-прежнему остается. Для меня по крайней мере. И то что я поднял руку на того, кто слабее…       — Ким-то? — усмехается вдруг Джин, и Чонгук аж подбирается, с сомнением глядя на друга, — Считаешь, он не дал тебе сдачи, потому что не мог?       Чонгук медлит с ответом. Перед глазами всплывает тот взгляд Тэхёна – нервный, не сожалеющий, но…       — Знаешь, тогда, он ведь был отчасти напуган. Я это видел.       — Чонгук. Даже если это итак, едва-ли то было вызвано его страхом перед тобой. Ты конечно альфа с большой буквы «А», тут не поспоришь...       — Но?..       Джин поднимает брови, заискивающе глядя на Чона. Тот же молчит, ждет продолжения.       — В общем… — вздыхает альфа, запрокидывая голову, увлеченно глядя в потолок, будто что-то вспоминая, — Он вроде как тайским боксом занимается.       Повисает пауза. Джин больше ничего не говорит, ждет чужую реакцию.       Чонгук почти морщится от переполнившего его скепсиса.       — Издеваешься? — Чон думает, что друг его просто успокаивает.       Тэхёна конечно костлявым не назовешь, но и того что он занимается единоборствами по нему не видно.       Хотя, много ли Чонгук там вообще видел? Разве что только острые коленки в прорезях джинс.       — Моя сестренка ходит с ним в один спорт-комплекс. Я его там как-то раз встретил.       — Ты не говорил мне, — почти даже обвиняюще.       — Не думал, что тебя придется предупреждать, — а после переводит взгляд на Чонгука, чуть улыбаясь, — Но о том, что и утешать надо будет, тоже как-то не задумывался.       — Значит, он мог ответить мне…       Джин, тут же вскидывается, как будто уже во всех красках представил это.       И не раз.       — Ох, еще как! — улыбается широко, почти счастливо, так, что Чонгук подозрительно оглядывает его с головы до ног. А друг оказался вдруг… — Тайский бокс – один из самых жестких видов боевых искусств. Честно говоря, я бы посмотрел на Кима в деле.       Чон кисло улыбается, склонив голову вбок, вытягивая перед собой ноги:       — На то, как он избивал бы меня.       — Ну, так ты хотя бы себя виноватым точно перестанешь чувствовать.       — Я и так почти все.       — Я рад.       Так и сидят на подоконнике. Каждый думает о своем.       Джин конечно прав.       Чонгук не должен так сильно себя корить, в конце концов, действия Тэхёна к этому вели.       Чон – альфа, но он не может перетерпеть и пересилить все. А Ким Тэхён даже будучи омегой, не может остаться ненаказуем.       Хотя и тут своя загвоздка. Бить кого-то, будь это омега, бета, даже альфа – неправильно.       Чонгук даже если и признал себя таким, но поступать подобным образом он не хотел.       Он вдруг осознает, что Тэхён, который мог ответить на пощечину гораздо больнее – сдержался, а Чонгук – пределом которого всегда были слова – ударил.