Последний сын

У Долорес мягкий округлый почерк, линии безупречно тонкие, а перо не царапает бумагу, едва-едва касаясь её. Он узнаёт её письма с одного мимолётного взгляда. Обычно открывает и сразу откладывает, не читая: если Долорес пишет своей рукой, значит, всë в относительном порядке, и нет смысла переживать. А вникнуть в суть письма можно вечером, когда с более важными делами будет покончено. Только этот раз — особенный. — Дозвольте полюбопытствовать, мой маршал? — денщик неторопливо собирает со стола уже подписанные, но отодвинутые в сторону распоряжения. Адъютант, молоденький сероглазый мальчишка Рихтеров, такой наглости себе не позволяет. Впрочем, он и не кэнналиец. Хотя на курносом бледном лице тоже отражается слабое любопытство. — Ты и без дозволения слишком любопытен, Рикардо, — задумчиво одергивает Алваро. Что-то не так с письмом, но он не может понять, что. Привычный наклон букв, привычный слог, но за ним мерещится тревога. — Это мальчик. С ним и герцогиней всë хорошо. — Вот и слава всем богам, — абсолютно по-еретически заключает Рикардо. И объясняет замершему адъютанту: — У господина герцога родился сын, маленький, стало быть... — Виконт, — прерывает его Алваро. — Или богохульствуй, или заговаривайся, Рикардо, но не всë за один вечер. И вычисти мундир, завтра будем показательно выдвигаться в сторону противника. — Виноват, за старостью лет… виноват, — радостно кудахчет Рикардо, с очень неплохой для своих лет сноровкой выметаясь за дверь выполнять указание. Даже сомневаться не стоит, что новость разлетится по лагерю этим же вечером. Впрочем, ничего плохого в этом нет. Радость начальства — развлечение и для солдат, особенно такая, которая всем им понятна и близка. — Позвольте спросить? — адъютант быстро учится чужим вредным привычкам, но не выглядит способным достаточно обнаглеть, чтобы доставить настоящие проблемы. — Ты уже спросил, Альберт. Всегда начинай сразу с сути, не трать чужое время. Ну? Побледневший, а потом покрасневший мальчишка все-таки глубоко вдыхает и выпаливает: — Мы ведь теперь разобьём Гаунау, чтобы посвятить победу вашей... посвятить её герцогине? Алваро разглаживает край расстеленной на столе карты, норовящей скататься обратно в компактную трубочку. Альберт похож на Карлоса, не лицом, а возрастом, может быть, повадками, юношеской беззлобной восторженностью. Иногда становится сложно не требовать от него по привычке больше, чем от остальных. — Мы разобьём Гаунау, потому что необходимо выдвинуть армию навстречу холтийцам, а я не могу оставить Бергмарк без защиты, когда в непосредственной близости встала чужая армия. Но если бы на востоке не назревало никакой угрозы, я предпочёл бы простоять здесь до осени без крупных стычек и потерь среди солдат. Я ответил на твой вопрос? Ответил, но не так, как щенок ожидал. — Да, мой маршал, — русые волосы падают на лицо от резкого кивка. — Позволите идти? — Нет, — Алваро прижимает беспокойную карту чернильницей. — Сядь и объясни мне, почему мы собирались стоять на границе до осени. Сложно скучать о том, кого никогда не видел, и Алваро не скучает по этому ребёнку. Но письмо Долорес внезапно напоминает, как давно он не видел Карлоса и Рубена. *** Слабые, не оформленные в слова подозрения отогнать не сложно. Особенно, когда от тебя требуют постоянного присутствия на советах и не дают ни минуты, чтобы задуматься о чем угодно, кроме дислоцирования войск. Но во время многодневного конного пути вдруг становится слишком легко размышлять. Он не позволяет себе слабости задать вопрос в письме, да и вообще отвечает на послание Долорес короткой запиской, обещая только по возможности вернуться в следующем месяце. Но ощущение неправильности происходящего не отступает, сколько ни принимай верных обдуманных решений. Это чувство нарастает, когда они въезжают во двор. Кажется, собственные слуги смотрят на него искоса, выжидающе. Долорес выбегает навстречу так, словно собиралась сбежать, но, застигнутая врасплох на полпути, замерла перепуганной птицей. — Что испугало герцогиню? Если это не мой приезд, — Алваро протягивает ей раскрытую ладонь, не торопясь касаться без разрешения. — Вы не видели меня столько месяцев и всë, что можете — это посмеяться? — она резко ударяет по его руке холодными пальцами, кажется, всерьёз разгневанная. — Я нисколько не смеялся, Долорес. Что-нибудь с ребёнком? — Идëмте, — теперь она сама сжимает его пальцы и тянет за собой. Рикардо, повинуясь движению руки, тихо ретируется, не пытаясь увязаться следом. Остальные слуги тоже не показываются на глаза. — Я знаю, что говорят здесь у вас, — Долорес все ещё похожа на испуганную птицу, крошечную розовую сойку, закрывающую своим телом гнездо. Тонкая кружевная шаль стекает вниз, словно крылья. — Что говорят у нас? — отзывается Алваро. Он чувствует себя так, словно похитил её насильно откуда-нибудь из Бергмарк, и не было всех этих лет, когда Долорес без него одна управлялась с огромным поместьем, гораздо больше её домом, чем его. Каким-то чудом его все-таки подпускают к детской кроватке. Скорее всего, потому, что Долорес и сама не знает, что сделать, как преодолеть свой и чужой страх. — Так всë-таки мальчик? Больше никаких неожиданностей? — Мальчик, — подтверждает Долорес, сжимая губы. Ребёнок хватается миниатюрной ладонью за протянутые ему пальцы. Синие глаза рассматривают отца со спокойным равнодушием. Кажется, присутствие огромного незнакомца, пахнущего лошадьми и дорожной пылью, нисколько его не пугает. — Он почти совсем не плачет, — признаëтся Долорес, наконец успокаиваясь и вставая ближе. — Но ведь так было и с обеими девочками? Но только я ведь слышала, о чем говорят... — Говорят? Они замолчат, — обещает ей Алваро. — Тем более что обсуждать здесь нечего. Еще один Алва, пока что даже не самый проблемный из живущих. — Рубен, — легко догадывается Долорес. — Рубен, — соглашается Алваро. — Расскажите мне о том, что он не удосужился описать в письмах, пока слуги подготовят всë для ужина. — Я расскажу, — соглашается Долорес. Рубен — самая безопасная тема для разговора. Слишком юный для службы, слишком спокойный, чтобы всерьёз попасть в беду — он всегда как нейтральная территория их споров. — Рокэ Алва. Его зовут Рокэ, — вдруг напоминает Долорес. — Рокэ. Я же писал, что одобряю выбор, — Алваро берёт её за руку, уводя к двери. Ребëнок, слабо хныкнув, затихает и не пытается требовать их возвращения. Зато Долорес оборачивается к нему с таким отчаянием, словно оставляет навсегда. Если мальчишка умрёт, она тоже этого не вынесет. Алваро задумчиво хмурится.