Но ангелов нет

Среди призрачных тушек секущийся каштан волос, кольца и хруст детских черепков в дереводробилке, — а потом мыть ладони в коричневой плесени и проверять тесты, — ветер срывает в голове все живые нити, и только бег, только чириканье кроссовок об асфальт, городок пропах сожжённой резиной, — передроблённые в белую пасту зубки, перемазанные в бородовой слизи переулки, — в погоне за плоско-призрачным с пальцев стираются ногти, с рук локти, и губы превращаются в разбитое крошево, — только вынимай стекло, поджигай хилые кострища и перечитывай оставшихся друзей, — Салли ставит кошмар на паузу, кадр на стоп, в зудящем от нехватки ленивого сна — дядюшки и оладушки, свиньи с пунцовыми задницами, — есть холодное место, нетронутое сыпучей лихорадкой. Не тронутое вообще никем, дети не ходят туда купаться, — врут, что купаться, — сами пропадают в душном розово-чёрном, — Салли уже не прячет глаз, когда по подворотням разносится треск чулков и бегущих по колготкам стрелок. Озеро встречает ртутной водой, холодным песком и зарослями белых кружевных цветков, розовые костяшки молний стригут небесных овец, они появляются только тёплыми ночами, — так говорит отец всех недопонятых, непринятых, — месяц растягивает лунную улыбку в багряный оскал, иссушённые безводные зубы-озера. Эшли хлопает Салли по плечу, он сам растягивается, — на траве и в расплавленно-мармеладном добром оскале. До озера у них целый мир в кулаке, в спичечном коробке, в кармане джинс, в проглоченной от смеха и слёз жвачке, — дынно-арбузная нежность, — и в бесконечном мопедном, — у Эшли первый байк, первый переезд, городок с отвинтившейся башкой, — внимание, в моду входят кислотные головы и фосфоресцирующие нашивки-змеи душат рюкзаки, — кашляет облетевшим забором и щёлкает челюстями скелетов, никакого медлительного солнца, только гарь, только вонь. Только натасканные голубями газеты, — а может, за сизыми перьями таится угольное, плавно тлеющее, Салли отводит это от себя, — пусть на время, на миг, на стук, «оно» убивает его друга, бежево-железную привязанность, Салли «его» достаточно, — и разобьёт железным прутом, если оно приблизится к Эшли. Хотя та бьёт чаще и резче, мочит в спирте рёбра, — но это в неоне нового места, лакированных барных стоек, а не здесь. Томный запах поднимается над ободками бумажных стаканчиков, — кофе похоже на торф, закостенелое, утонувшее в тине и трясине болото, болото напоминает кофе, — заправка, и до утра по пустой автотрассе на мопеде, салли просовывает пальцы в шлевки узких бридж, — Эшли кричит «Яру-у!» Клавиши позвонков лижет не ток, а скорбный ветер и эхо пропавшей в пространстве времени телевизионной программы, — экран визжит цветными полосами, — озеро же молчит, всегда, под грозой и плотным льдом, то ли таит что-то опасное, то ли просто спит, наслаждается иловыми снами, сгнившими в ржавчине болтами и размякшими до пыли утопленниками. Эшли настаивает, что в нем спят, — рисует рыбного переростка, минотавр с лазурным языком, кубики пресса как бока рыбы-фугу, а ирокез окрашен рыжим, и отлетающим, секущимся белым, — Тодд заводит рыбок-клоунов, они наплывают на карандаш Эшли, захватывают сонной водой блокнот и локти Салли, — хной по косточкам, по полтергейстам шрамов, по синеватой кожиц фея, — Салли хохочет, а Эшли прикусывает язык, выводя тату. И тяжёлые головы космических подсолнухов в пресно-океанском космосе, паровая техника, — Эшли хватает с собой блокнот с мягкими карандашами, а Салли хватает на придумывание, — и девчонка с веснушками под правой лопаткой выбегает к озеру из кровавого волчьего хоровода, озеро укрывает в темных водах, в заболоченных берегах, в лунном свете, — проклятые братцы не найдут. Кто-то меняет заклёпки на собственной смерти, кто-то на жизни, кто-то на протезе — Салли ввинчивает саморез, он меньше грёз и меньше слёз, выворачивает левую кисть, огонь под левым боком засыпает окончательно, — и «давай помогу» — руки Эшли воспитают гул мопеда, перерезанные тормозные шланги и газолиновые разводы в лужах, — под ядрёной нефтью труп котёнка с проломленной челюстью. Её ладони, скоро — как листья земляники, в мозолях и нарывах от упрямых гаек, сейчас — тонкая кварцевая кожица, грифельные тени гнутся как тонкая леска. Душа словно мякоть арбуза, — Салли дёргает серёжку, и хочет обмотать сахарное, водное, сладкое стрейч-пленкой, не дать побиться, заветриться, — Эшли клыкастая, языкастая, размажет любого нахально-пьяного языком в бензобак, и сумасбродный городок уже позади. Эшли рассказывает о новом, недалёком, воздушном, там нет призрачных туш, кровавых рубильников и перекусывающих горло собак, глины цвета каркаде в чашке. Она все ещё зеленоватая, под цвет сумасшедшего города, — и ворожея, зелёные ведьмовские глаза гадают по оспинкам звёзд, она ткёт веру в истории, но Салли знает, что не верит, и не поверит, — станет персиково-бледной, запахнет порошковой горной свежестью, рекламно заблестят губки, но не травинистая радужка. Салли сжимает переросший ладонь, руку, почти дотягивающийся до озера рукав кофты, Эшли говорит, что не помнит, как покупает, или вяжет это, — насыщенно-фиолетовое, крупной вязки с ней всегда, и в солнце и в ветер, ему нет начало и конца, — в него прорываются цепкие пальцы, Эшли скользит по мозолям от гитарного железа, «тебе нехорошо»? Салли мотает головой, — ему прекрасно, ему отлично, ему сказочно-замечательно, и в шрамах от восьмых зубов светятся звёзды, он утыкается Эшли в плечо, та нагоняет вежливый румянец, изгибает ресницы. Это Салли отглажен детской невинностью, выглажен разгоряченным утюжком, Эшли же натаскана скукой уроков, — одинаковые мальчики с пробором, они не носят тяжёлых колец и не ступают дальше городского радио, кабинки туалетов слишком хлипки, а глаза Эшли слишком грустны, — мальчики, всё как один, уезжают из городка, обрывают ниточки, — и начавший зелень лоб возвращает персиковый оттенок. Но в Эшли бьётся настороженный гром, — из озера подпрыгивает, хлопая хвостом, рыба, со звоном дёргается подвеска, — «ты уверен, что мы потом не пожалеем? Всё слишком опасное, Сал». И чувство, — первое, одинокое, зыбкое, — отрезает опасности крылышки, распыляет вдогонку мелкому дождю. Тычется мокрым носом, Салли смотрит глазами хаски: «не знаю, Эш, не знаю». И под платьем, свитером, всеобъемлющей пурпурной тряпицей скрывается кожа, — скоро в шрамах от заносов на поворотах, шумных разборок и огней, толпы и пьяного мегаполиса, он не просыхает и снова жжёт горло спиртом, он не засыпает, — только ест дорогущий сыр, — а сейчас чистая, как отбелённый, только натянутый холст. Бежевая мякоть дерева без коры, — чистая липа, запах весны, её не тревожат кровавые сны, — только черная сеточка поверх синих волос, Эшли содрогается, «Салли, будь осторожен». Гипс валяется под крыжовником, Салли покусывает Эшли за ухо, — три раза за хрящ влажно-горячо, как предвестник взрыва звезды, и один раз за мочку, — на небе вспыхивает сверхновая, Салли переходит на щеку. В её новом домике, — молочные стены, люпины в кадках и белый лабрадор с черным мокрым носом подставляет пузо дождю, — телевизор показывает не только помехи и растрескавшихся фарфоровых кукол, а сериалы, такие смотрят лёжа на животах, болтая ногами в ярких носках, — «мне нравится тот», «а мне этот». И выросший мечтательный мальчик, похожий на кота, учит её верить, — не всему, но многому, тканное полотно веры вьется дальше и дальше, в изножье седых гор, Эшли оборачивает Салли в веру. Грубая холщёвка, переплетения режут шрамы и рассечённые брови, краповые сломы скул, Салли уже не прикрывает щеку рукой, опрелое под марлей дышит водой, его чуть-чуть покалывает травой. Когда тканное полотно веры, — в переплетениях больше сомнения, — оборачивается чистой, детской, пьяной, и из-под сальных лиан волос глядят выбеленные глаза, футболка чуть надорвана, а буква f липнет к рёбрам, — яичный желток или кровь, Ларри, разве можно так испачкаться на той стороне, или тебя пачкают дети? И он не уверен, что это дети, а не агрессивные хорьки, что они существуют когда-то давно, и здесь, в ярком, объёмном, где краны-гуси грустно опускают клювы, — «это вообще пиздец, Эш, Сода хуже взрыва солнца, она мне все патлы повыдёргивает» — только бы успеть, сжечь покрышку в песок, руки в пепел, но врезаться в парик судьи, — Салли мотает небрежным хвостом и останавливает дрожь в плечах: «Эшли, я здесь, расслабься». Салли не хочет бежать вдоль времени, режет течение этой бурой реки поперёк, — озеро дарит холодный кров, а из костей выветриваются призрачные помыслы, — это все сон, отросшая, как синие волны, дурман-трава, щекочет обломок носа. Есть только мальчишеские коленки в рваных джинсах, есть девчонка, перед которой Салли ощущает себя жжёным сахаром, лестница к домику на дереве и аптечные колеса, спасающие от сезонных аллергий. Есть душещипательные, — иногда в прямом смысле, — диалоги и монологи, друзья не отворачиваются, не морщатся от красного, кожано-костяного, расщепляются до духовно-филосовского, — «мы всё соглядатаи, Сал, или соглядатаи все, кроме нас», и местный «хомяк» в школе, — Салли пробует терпкий алкоголь, а не землистую смерть, и на кедах шнурков селятся защищающие ангелочки. Но ангелов нет.