Отголоски лета

Темный вечер, уже ближе к ночи. Таверна непривычно полупустует. Лишь пару посетителей потягивают алкоголь из бокалов, которые тускло мерцают, не выражая никакого отношения к крепкому алкоголю. Сегодня никто не стремился напиваться. Вился запах вин и спокойное умиротворение. На улице мелко капал дождь, едва касаясь стекол, лишь тучи сгустились больше обычного, закрывая ночное звездное небо. Так, не дождь, а пустышка, который только раздражал. Так как людей было совсем немного, Дилюк уж хотел возвращаться на винокурню и закрыть таверну пораньше. Сегодня в воздухе летала сонливая усталость, хотелось поскорее отложить все дела. Но дел как всегда было много. Но в его дела никак не вписывалось еще одно. За окном послышались уверенные короткие шаги. Дилюк устало цокнул — догадался, кто так спешит наведаться на свидание с бутылкой. Не церемонясь, Кэйа хлопнул дверью и стряхнул грязь с ботинок на порог. — Йоу, здорово! — весело кликнул Кэйа, приветствуя Дилюка, словно он был его лучшим другом. А ведь Дилюк порой его терпеть не мог. Когда-то они действительно были друзьями, но сейчас все совсем по другому. И Дилюк не слишком разделял таких приветствий. — Что сегодня будешь? — раздраженно бросил он, протирая бокал, уже и так начищенный до блеска. Одевать хоть какую-то учтивость настроения не было. — Как обычно. — фыркнул тот. — Лучших коктейлей Мондштадта только от Великого Мастера Дилюка… — не услышать нечто похожее на подлизывание было невозможно. Дилюк многозначительно нахмурил брови, но принялся мешать фирменный коктейль. Он являлся одним из самых крепких, насколько крепок может быть коктейль. Дилюк знал, что после этого Кэйа закажет что-то еще с градусом выше, после 3 бокала его потянет на ужасно дурацкие истории про своих рыцарей, которые Дилюк уже знал наизусть. Любой уважающий себя бармен обычно принимается выслушивать пьяные бредни своих клиентов, и он тоже не был исключением. Но именно с Кэйей часто высказывал все свое недовольство кислым выражением на лице. Знал, что тому все равно, кто и с каким лицом его будет слушать. Почему-то эта участь вечно выпадала только бармену — все посетители уже уходили, когда Кэйа начинал сказывать свои басни. Правда, бывало еще хуже, если к нему присоединялся пьяный бард — вместе с Кэйей у них получалась какофония из рассказов. Лучше, если сестра Розария — она хоть не была пьяна да молчала, хотя пила столько, что Дилюк не понимал, как она умудряется оставаться трезвой. Размешав коктейль, Дилюк молча протянул его капитану кавалерии и приготовился к тяжелому вечеру.

***

— Ну вот я… ему… и говорю. — Кэйа дышал прямо в ухо Дилюку, и тот морщился от запаха алкашки. Кэйа нагнулся еще ниже скользнул влажной рукой по шее, Дилюк сильно отшатнулся от барной стойки. Кэйа едва ли не упал, но все равно продолжил, спотыкаясь: — Зачем…ты ее приве… вел… Ну, а он. Уже ничего не понимая в этом переплетении дуэта языка Кэйи с алкоголем, Дилюк был на грани того, чтобы выгнать этого пьяницу из таверны. Да и кучу раз делал это с другими такими же. Но не с Кэйей, хотя его выгнать хотелось больше всех. Сам не знал, почему не выгонял. — Налей еще… этого, как… это там… — Кэйа запинался на каждом слове. «Что, уже и имя любимого виски забыл?» — подумалось Дилюку. — Тебе уже хватит. Больше я тебе ничего не налью сегодня. — отрезал он, понимая, что сейчас будет еще хуже для самого Дилюка. Кэйа вдруг чуть протрезвел и принялся канючить, словно дитя у матери, выпрашивая игрушку, между прочим, почти четко выговаривая слова: — Ну Люк. — от этого обращения на затылке у Дилюка кажется пошевелся седой волос, — Сегодня же такой хороший день. Ты такой замечательный, то есть, — Кэйа зацепился пальцами за рукав бармена, — у тебя такие замечательные напитки… И руки, руки золотые. — на этих словах Кэйа потянул за перчатку. Дилюк вбесился окончательно: этот гад опять пристает к нему мыслями своей алкашной задницы! Летел бы лучше в ближайший бордель… — С меня хватит. — Дилюк вышел из-за барной стойки и подошел к двери, намереваясь выгнать Кэйю на улицу. Он схватил того за плечо и поволок. Кэйа не сопротивлялся ровно до двери, и когда Дилюк уже расслабленно отпустил его, Кэйа вдруг сам навалился всем телом к Дилюку, прижимая того к стене. Дилюк от такого ну просто уже был в шоке. Кэйа дышал от его лица всего в паре сантиметров. Дилюку стало тошнотворно жарко, хотелось как можно поскорее оттолкнуть от себя алкаша, который однако сдерживал его так сильно, будто был трезвым. Дилюк трепыхнулся, но Кэйа продолжал держать его. Дышать было почти нечем. «Душат в собственной таверне» — промелькнуло в голове Дилюка, захотелось рассмеяться. Наверное, от нехватки воздуха — нормальный человек в такой ситуации, не уставший от всего, смеяться бы не стал. Но то, что Дилюк услышал дальше, отбросило весь истеричный смех. И все остальное тоже. Кэйа начал неспеша. Он посмотрел Дилюку в глаза — серьезно и будто бы почти совсем трезво. Лишь тень на глазах выдавала в нем градусы выпитых напитков. Да и слова, которые последовали, казались не слишком трезвыми. И не разумными. Даже слишком. — Люк, я… Ты мне… очень дорог, и я не просто так… пью. Меня к тебе тянет очень сильно. В общем, я веду себя ужасно и противно, но… — Кэйа замялся, и повисло изумленное молчание, которое прервалось его тихим выдохом: — Ты мне нравишься. В том смысле, что по… по другому. Так, как люди влюбляются. Наверное, именно такое и ожидают услышать от Кэйи девушки, но уж точно не Дилюк. Кэйа слегка отпустил его, но Дилюк продолжил застекленно смотреть тому прямо в лицо. «Что за чушь ты порешь?» — четко читалось в темно-красных глазах, поблескивающих в темноте. По другому расфишровать слова «нравишься», «влюбляются» и «к тебе тянет очень сильно» кроме как они действительно переводятся было нельзя. Но чтобы разжевать и понять, что только что сказали, было гораздо тяжелее. Вдруг тот резко отодвинулся, толкнув Кэйю к противоположной стене. Изумление у людей быстро превращается в еще большую злобу. Кэйю он был готов терпеть пьяным, но пьяным и признающимся в какой-то хрени, он точно терпеть не мог. — Выметайся сейчас же. То, что ты говоришь ни в какие бутылки не лезет. Ты уже попутал все берега. Не хочу тебя видеть! — зашипел Дилюк, разворачивая Кэйю к двери. Дилюк сейчас хотел лишь одного — поскорее прогнать это глупое наваждение, состоящее из слов Кэйи. — И не увидишь в ближайшее время. — хмыкнул Кэйа, уже самостоятельно открывая дверь. — Я уезжаю, Джинн отправила в командировку. Пока на неизвестный срок. Все, что ты услышал — правда. — с этими словами Кэйа быстрым шагом вышел из таверны, уже не слыша сдавленное «Скатертью дорожка». Дилюк остался к таверне протирать и так начищенные до блеска бокалы и злился. Но не знал, на что именно. Ну да, Кэйа пьян, и не такое сказать мог. Однако больше его бесило собственное непонимание того, что он принял слова Кэйи за чистую монету, а не за пьяный бред сумасшедшего, хотя это и было пьяным бредом, черт возьми! Но что-то такое было во взгляде голубых, кристально чистых глаз, которые сочились такой странной проповедью, что Дилюк действительно в это поверил. И совершенно не понимал, как и не хотел все это анализировать. «Все, что ты слышал — правда.» Хотелось разобраться в странном поведении Кэйи, но мысли, как перебитые совы, не давали ему покоя. Они отбрасывали перья, которые вонзались в уставший мозг, будто стальные копья. «Допустим, если это и правда.» — состредоточенно начинал думать он. Но ему тут же мешала вторая мысль: «Нет, правдой это быть не может. Кэйа не из этих. Или из них? А что, вполне похож…» — вспоминая серьгу в ухе, лукавые глаза и слегка танцующую походку, Дилюка переклинило в осознание чего-то того, что лежало на самой поверхности, но он этого упорно не замечал. «Но почему я? И как давно…» — одна сова мыслей перебивала другую и вместе получалось лишь бестолковое хлопанье крыльев. Теперь, помня некие моменты на его памяти, Дилюк понимал, что происходящее с Кэйей случилось явно не сразу.

***

Летний день застилался легкой дымкой вкуса одуванчиков, что уже успели потерять свои желтые одежды, запахом только скошенной травы и тонким ароматом виноградника. Красноволосый молодой парень сидел на крыльце, небрежно поправляя волосы каждый раз, когда их касались порывы ветра. Глаза были безмятежно приоткрыты, тонкие ресницы поддергивались на солнце. Сегодня был слишком чудесный спокойный день. Не нужно было и пить вино, чтобы чувствовать нежную эйфорию. Сегодня нет ни работы, ни забот, лишь трепет листьев и травы, пение птиц и цветов. Рядом, облокотившись, полулежал еще один юноша — загорелый, растрепанный, но при этом довольно красивый. Это были два красивых человека, которых с уверенностью можно было назвать необыкновенно… живыми. Они дышали с такой легкостью, которой могла позавидовать любая бабочка в Мондштадте, любой цветок или дерево. Гармоничнее картины и быть словно больше не могло, но вдруг один из них тихо произнес: — Люк, можно к тебе на плечо? Второго не удивил этот вопрос, он был слишком расслаблен и безмятежен, поэтому совершенно не думая, сразу перебросил: — Валяй, раз лучше подушки не нашлось. Теперь картина казалась еще более идеальной. Юноша улегся второму на плечо и прижался боком. Картинка дрожала и искрилась: вот уже и Дилюк потихоньку вспомнил, как пальцы Кэйи нашли его руку и сжали. Прикосновения длились довольно долго, целых несколько секунд, пока не послышался вопрос, как гром среди ясного неба: — Ты чего? — недоуменно поинтересовался красноволосый юноша из воспомнинания. — Так… Извини. — Кэйа тут же приподнял голову и отдалился. — Я… случайно. Гармония картины нарушилась. Теперь все казалось не таким безмятежным. Дилюк попытался выдернуть из воспоминания взгляд Кэйи, но у него ничего не получалось. Он будто бился о ледяные холодные скалы его глаз, уже не помня, какими именно были глаза Кэйи. Но вот пазл постепенно начал собираться. Красноволосый изумленно посмотрел в лицо рядом сидящего. Тот отводил взгляд, но что-то явно недосказанное читалось в его глазах. — Все в порядке? — вопрос прозвучал неуместно и странно, но Люк просто не знал, что сказать, а молчать было до нелепости от чего-то неловко. — Да. — буркнул Кэйа и поднялся. — Я пойду, наверное… — с этими словами он покинул крыльцо. Люк по инерции сжал руку, в которой уже не было смуглой ладони.

***

Выйдя из воспоминания, Дилюк уже в который раз перетер один и тот же стакан. Было тогда нечто странное в Кэйе. Неужели — оно? Но что за оно такое? Кэйа был каким-то одухотворенным, странно и нежно смотрел на него, когда лежал на плече, Дилюк тогда чувствовал этот взгляд. Каким он был? Как назвать это чувство? Ответ пришел сам собой, бросился на волю, будто ласточка в открытое летнее небо: Кэйа был влюблен. Несомненно, Дилюк был заинтересован в этом. Он не понимал, что это значит: влюблен. Со стороны девушек он довольно часто слышал восторженные вздохи, их томные взгляды, но все это было как-то по другому. Никто не смотрел на него так, как смотрел Кэйа. Девушки видели его тонкие руки, его белую кожу, его высокие скулы и волнистые красные волосы с золотым отливом. Они видели в нем аристократа, наследника, воспитанного и интеллегентного мужчину, они видели в нем силу и некую властность. Но видели ли они то, что видел Кэйа? Дилюк не знал, что на самом деле его тонкие руки не просто тонкие: они изящны, поддергиваются когда тот нервничает, раслаблены, когда он перебирает любимые шахматы, легки и умелы, когда открывают бутылку. Его скулы были покрыты легким бархатом, они казались фарфоровыми и прекрасными, как и кожа. Волосы были не просто красно-золотыми: ночью они отливали платиной, утром ярким золотом, вечером янтарем. Он и вполовину не был просто аристократом, наследником. Прежде всего он был человеком. Человеком сложным, со своими устоями, с упрямством и уверенностью. И Кэйа видел это все. Но Дилюк этого не знал и поэтому по прежнему не принимал все слова, сказанные в тот вечер капитаном кавалерии.