Softcore

Cage the elephant - Come a little closer

Дазай не любит признавать свою слабость. Как и не любит признавать, что существует нечто неподконтрольное ему, то, что может с лёгкостью выбить почву из-под ног, заставить руки дрожать, а сердце скакать бешено против собственной воли. Не любит, однако полностью осознает, как ему сейчас страшно. Женщина на кассе пробивает бутылку и кладет её в красивый подарочный пакет с эмблемой винного дома. Осаму расплачивается картой и старается не думать о той баснословной сумме, что вмиг исчезает со счета. Сейчас это не важно. Он готов потратить без преувеличения все, что имеет, лишь бы не увидеть ненависть в голубых глазах. Обиду. Презрение. Или ещё хуже — равнодушие. Ведь, черт возьми, Осаму понимает, что заслужил. Тёплый весенний ветер нежно сдувает каштановые пряди с лица, треплет подолы плаща и немного отрезвляет запутавшиеся в волнении мысли. Дазай пытается избавиться от липкого чувства страха, волнения, прикрывая на секунду глаза и вдыхая тонкий аромат цубаки вабиске*. Какой бы не был исход его выходки — он не пожалеет. Даже если Накахара разобьет об его голову бутылку и отхлестает этим самым букетом. Дазай вытерпит все. Потому что Чуя терпел дольше. Пожалуй, если бы не хитрые манипуляции Мори Огая, между ними никогда бы не возникло такой связи. Да ладно, они бы даже не запомнили имена друг друга: Дазай вполне мог лишь косвенно принять участие в инциденте с Арахабаки, даже ни разу не заговорив с рыжеволосым мальчишкой и уж тем более не вынудив того вступить в Портовую Мафию. Был бы такой исход лучше для них обоих? Возможно. Винит ли Дазай Огая в произошедшем? Отнюдь нет. Жалеет ли о том, что стал напарником эспера со столь тяжёлым характером и необычной способностью? Никогда даже не думал о подобном. Поначалу все было просто прекрасно с точки зрения Дазая: они друг друга восприняли в штыки, а сильное различие в характерах и подходах к делу только усугубляли положение. Парни постоянно ругались, периодически сходились в драках, дело доходило даже до сломанных рук и носов, но Огая это, кажется, даже веселило. Он не видел причины менять свое решение и на вопросы других мафиози и самих парней лишь таинственно улыбался. И если Чую такое положение вещей выводило из себя, то Осаму просто забавляло, ведь злить Накахару стало настоящим хобби. Дазай почувствовал неладное только когда понял, что тратит неимоверные силы, чтобы просто вывести рыжего на эмоции. Яркая злость или обида на миловидном лице быстро перестала удовлетворять — он пытался добиться от Накахары большего. Приятно удивить, по-настоящему обрадовать. Как-то он сильно потратился на бутылку Романе Конти, чтобы, по его словам, почувствовать свое превосходство над надоедливым коротышкой. У Чуи от такой формулировки дернулся глаз, но вино он все же принял, и даже распил вместе с Дазаем у себя в квартире. Именно тогда и прозвенел второй тревожный звоночек: Дазай весь вечер не сводил с пьяного Накахары глаз, особенно, когда тот, сняв пиджак и закатав рукава рубашки, завязывал свои ярко-рыжие волосы в хвостик, облизывал губы после очередного глотка и, боже мой, смеялся с его шуток, вроде бы случайно касаясь чужой руки на столе. Дазай понял, что попал, ведь, продолжая подшучивать над Накахарой, он уже не хотел всерьёз задеть его или подвергнуть какой-либо опасности. И, чёрт возьми, когда Чуя впервые схватил пулю, напуганный Осаму сразу же примчался к нему в палату и сидел там, пока Накахара его не выгнал. Осаму был очевидно влюблён. Но и очевидно глуп. Как бы не кичился своим потрясающим умом и аналитическими способностями, он до последнего не верил взаимности в чужих глазах. Не верил, что кто-то может по-настоящему испытывать нечто подобное по отношению к нему. Не считал, что достоин. Ему легче было списать возникнувшую бурю чувств на игру гормонов растущего тела и простое восхищение чужой разрушительной силой. Ведь Дазай не такой. Он — будущий исполнитель, наследник Мори Огая и важнейшее звено в деятельности Портовой Мафии. Он не нуждался в любви, не видел в этом смысла, ведь это лишь мелочь, слабость, которую враг обязательно использует против тебя. Ведь что бы Дазай не приобрёл, он все равно это потеряет. Сейчас он все так же считает, что привязанность к людям может сделать слабей, сделать больно. Смерть Оды только доказала это, однако она же и раскрыла ему глаза, позволив увидеть, что в жизни бывают не только чёрные полосы. Что он действительно может быть дорог людям. Что имеет право хоть на долю счастья. Осаму нервно поправляет воротник белой рубашки и окидывает взглядом отражение в зеркале лифта. Каштановые волосы как назло топорщатся, как бы Дазай не пытался их пригладить, а в карих глазах блестит тревога, обычно успешно им скрываемая. Он пытается нацепить столь привычную маску невозмутимости, но вовремя одергивает себя. Если он хочет быть по-настоящему искренним с Чуей, то всю фальшь придётся на время спрятать, обнажив своё нутро и подставив тем самым себя под удар. Что ж, а кто говорил, что будет легко? Дазай находит нужную квартиру и, сделав глубокий вдох, жмет на кнопку звонка. Через несколько минут ожидания за дверью слышится недовольное ворчание и щелчки замков. — Дазай? Накахара удивлённо вскидывает бровь и оглядывает нервного Осаму. — Давно не виделись, Чуя-кун. Не потревожил? — Нет, но я тебя не ожидал, — Накахара хмурится в непонимании. — Ты решил лично преподнести мне очередную херню в качестве подарка? Осаму усмехается и протягивает рыжему букет камелий, который до этого прятал за спиной. Чуя недоуменно хлопает глазами. — Ты че, ебу дал? — Я от всей души, Чуя! — в голосе Осаму слышится наигранная обида. — Нахуй мне этот веник? Засунь его себе в… — Не вежливо отказываться от подарков в свой день рождения, — букет упирается в грудь Чуи. — Будь добр, возьми. Накахара вздыхает и выхватывает камелии из чужих рук. — Ждёшь благодарности? — Надеюсь только на твоё гостеприимство. Пустишь? Чуя морщится в отвращении и собирается захлопнуть дверь прямо перед незваным гостем, но та упирается в ногу Осаму. — Ауч. Ты все так же невежлив, Чуя-кун. — Извини, красной ковровой дорожки не нашлось, — Накахара пинает его по ноге, но еще одну попытку закрыть дверь не предпринимает. — С каких пор ты даришь цветы членам вражеской организации? — Этой цели удостоился только ты, — улыбка Дазая настолько широка, что его глаза превращаются в узкие щелочки. Чуя чувствует подвох. — Пустишь, наконец? Можешь проверить, я безоружен. — Ты и с ершиком в руке представляешь опасность, — Чуя еще раз сверлит взглядом Осаму и, недолго подумав, открывает дверь шире. На лице Дазая мелькает облегчение. — Ты ведь как-то заявлял, что в мою конуру носу никогда в жизни не сунешь, — на слове «конура» Чуя показывает в воздухе кавычки. — Я изменил свое мнение, — Осаму, разувшись, выпрямляется. — А ты неплохо тут устроился. Дазай вертит головой по сторонам и пробегается по коридору, заглядывая в каждую комнату. На его удивление, шкафа с огромным количеством шляп, винного погреба и коллекции оружия на любой вкус и калибр он не обнаруживает. Хотя, это только на первый взгляд. У Чуи от такой наглости дергается глаз. — Не веди себя как дома, придурок. Чуя разворачивается и направляется, судя по всему, на кухню, ожидая, что Осаму последует за ним. Дазай догоняет его и садится за кухонный стол. — Смысла спрашивать, откуда у тебя мой адрес, не вижу, — Накахара заполняет вазу водой и помещает туда букет. — У меня свои источники, — Осаму задерживает взгляд на широкой спине, рыжих вьющихся волосах, собранных в низкий хвостик и, заметив в них пару разноцветных заколок, смеется. — Отжал у Элис-чан? И не стыдно? — Иди нахер, — ваза громко приземляется на стол. — Я шучу. Ты милашка, Чуя-кун. Накахара чужой добродушной улыбке не верит и закатывает глаза. Заметив подарочный пакет с торчащей из него бутылкой на коленях Осаму, он вскидывает бровь. — Это ты себе прикупил? Дазай, вспомнив про подарок, опускает на него взгляд и нервно сжимает веревочки пакета. — Не я сегодня именинник. Осаму неуверенно протягивает пакет Чуе. Накахара, напрягшись из-за неожиданной мнительности Дазая, вытягивает оттуда бутылку и с сомнением изучает этикетку. — Лафит-Ротшильд? Ты кого ограбил? — Честно заработал вообще-то, — Осаму складывает руки в замок. — Там ещё есть… кое-что. Чуя ставит бутылку на стол и с интересом достаёт аккуратный футляр. Открыв его, он замирает. Осаму чувствует, как гулко начинает стучать сердце в груди. — Это..? Чуя берет в руки бархатный чокер и поднимет на Дазая удивленный взгляд. Осаму задерживает дыхание. — Это же он, да? — Чуя, выслушай. Я долго собирался духом… — Зачем? Голос Накахары предательски надламывается. Осаму замолкает, видя, как дрожащие пальцы резко сжимают украшение. — Зачем ты это вернул? Напомнить решил? — Нет же, Чуя… — Дазай испуганно тянет к нему руку. — Я все и без тебя помню! — Накахара подскакивает. — Помню каждое твоё слово, каждый взгляд и прикосновение, каждую, сука, ложь! Я пытаюсь отстраниться от тебя, забыть, но ты вечно оказываешься рядом! Вечно напоминаешь мне, насколько я жалок! Ты за этим ко мне пошёл? Унизить? Сделать больно?! Осаму весь сжимается, воспринимая каждое слово Чуи словно удар. Обнаженное нутро противно ноет и кровоточит, прося о пощаде. — Поздравляю, блять, ты своего добился! — помятый чокер летит к ногам Дазая. — Чуя, я хотел попросить про… — Прощения?! Мне от этого легче не станет! — из голубых глаз брызгают слезы, а руки сжимаются в кулаки. — Я не могу верить ни единому твоему слову, Осаму, не могу! Все твои слова, обещания — все было ложью! Хоть что-то между нами было правдой?! Дазай опускает голову и крепко зажмуривается. Боль, обида, вина перехватывают дыхание и режут без ножа. — В самую первую ночь… — Осаму шепчет. — Я не врал тебе. — Да неужели?! — силуэт Накахары окрашивается в красный. Посуда в шкафчиках начинает дрожать. — Ты как был лжецом, так и остался! Воспользовался мной и бросил… Тебя никогда не волновали чувства других, тебе всегда было насрать на меня! Зачем ты вернуть все пытаешься? Спустя пять ебаных лет?! Скучно стало?! Чуя замолкает и поджимает губы. Свечение пропадает. — Ты мне противен. Не хочу тебя видеть. Не так ли ты мне сказал? Чуя почти что шепчет. Дазай испуганно поднимает голову и видит в потухших голубых глазах лишь бесконечную усталость. — Прости меня. Пожалуйста, прости. На лице Чуи не вздрагивает ни один мускул, когда он одной рукой вынимает букет из вазы и швыряет его в Осаму. Вода попадает на чёрные брюки, а красные лепестки разлетаются по комнате. Дазай замирает и, кажется, перестает дышать. — Лучше бы я тебя не пускал… Уходи, Осаму. И подарок свой забери. Холод в глазах и голосе Чуи проводит между ними черту. Равнодушие. Накахара все эти годы взращивал в себе равнодушие к нему. Он пытался его забыть. Одно его присутствие делает больно. Это осознание становится контрольным выстрелом для Дазая. Он медленно поднимается, убирает чокер в карман и, перешагнув букет, выходит из комнаты. У входной двери Осаму оборачивается. Коридор пустует. С кухни доносится всхлип, и Дазай выскакивает из квартиры с ощущением, что оставляет в ней частичку себя.

***

5 лет назад. Токио, р-н Эдогава

Hollywood Undead — Black Cadillac

— Дазай, приём. Как обстановка? Дазай. Накахара наклоняет корпус вбок, чтобы на высокой скорости обойти несущуюся впереди иномарку. Выровнявшись, он снова касается одной рукой гарнитуры. — Ты сдох или нет, приём. — А, Чуя, — в наушнике слышится шорох, когда Осаму наклоняется, чтобы изъять у трупа под ногами глок и проверить обойму. Улыбнувшись удачной находке, он убирает пистолет под плащ и поднимается. — Пока ещё жив. Въезд расчищен, ключ-карта у меня. — Так шевели своим задом и открывай, придурок. До связи. Огни ночного Токио размазываются в неясные цветные пятна, когда Накахара, давно превысив лимит, мчит по трассе на малиновом Сузуки, мысленно отсчитывая минуты, когда Осаму достигнет пункта управления и откроет ему въезд. Свернув и проехав пару кварталов, он ускоряется, позволив красному свечению обхватить мотоцикл, и влетает на территорию заброшенной военной базы. Подняв облако пыли, он тормозит и ставит одну ногу на землю. — И как мне понять, где ты? Чуя оглядывает окружающие его корпусы с облупленной штукатуркой и частично разбитыми окнами. Он знал, что военные покинули базу еще в 90-х, однако система охраны все ещё исправно работала в главных корпусах, затрудняя её штурм. С недавних пор тут расположилась группировка, сотрудничавшая с китайской мафией и затронувшая интересы Портовых в Токийском заливе. Что ж, они знали, на что идут, и было глупо надеяться, что иностранные союзники чем-то помогут. Дазай час назад проник сюда в одиночку и получил доступ к системе безопасности, открыв дорогу Чуе и отряду штурмовиков. — Пятиэтажный корпус чуть дальше видишь? Учти только, главный вход заминирован. — Это и так понятно. Несколько подручных, завидев Накахару, останавливаются и вопросительно переглядываются. — В чем дело? — Чуя приподнимает бровь. — Дазай-сан не давал нам дальнейших указаний. Вы можете с ним связаться, Накахара-сан? — Берите саперов и расчищайте главный корпус, о столкновении с врагом докладывать, — Чуя поправляет перчатки, пробегаясь требовательным взглядом по отряду. Штурмовики, немного замявшись, кивают и отправляются на выполнение распоряжения. — Чуя-кун, а ты разве достаточно вырос, чтобы отдавать приказы? — находящийся на связи Осаму усмехается. — Иди нахер, я уже одной ногой в исполкоме. — Ага, а Мори-сан об этом знает? Чуя на ржач напарника закатывает глаза и отключается. Добравшись до нужного корпуса, он обходит его и, приметив разбитое окно на третьем этаже, быстро поднимается по стене и запрыгивает внутрь. Хруст разбитого стекла под толстой подошвой ботинок и валяющиеся на полу гильзы сразу уведомляют о недавней перестрелке, краем глаза Чуя различает в темноте тело, лежащее под поваленным стеллажом. Накахара поднимается и пересекает комнату, чтобы выйти в темный узкий коридор и осмотреться, прикидывая свои дальнейшие действия. Способность красным свечением озаряет потрескавшиеся стены, мусор, привлекает внимание к Накахаре, на что ему, на самом деле, глубоко плевать. Действовать незаметно и аккуратно, пуская пулю в лоб не успевшим ничего осознать врагам, — в стиле Дазая. Чуя предпочёл бы сразу разнести все и взять то, за чем пришел (для этого ему не всегда обязательна порча), сэкономив при этом на оружии и жизнях соратников, однако обстоятельства не позволяли, почти никогда не позволяют, вынуждая Чую действовать по плану Осаму. Что ж, он признает, что исполнителем Дазай стал так рано вполне заслуженно и ему даже есть, чему у напарника поучиться. Однако самому Осаму это знать совсем не обязательно. Услышав тяжелые шаги за ближайшим поворотом, Чуя настороженно замирает и встречается взглядами с членом вражеской группировки. Грузный мужчина вопросительно поднимает бровь. — Не знал, что Портовые из одних детей состоят. В Токио вам не место, не забыли? Он окидывает взглядом Накахару и понимает руку с винтовкой. — Не вам решать, где нам место, — Чуя брезгливо морщится. — Вы лишь кучка зажравшихся отморозков, не забыли? — Какие мы грозные, — дуло оказывается напротив лица Накахары. — Жаль, не сможешь передать вашему боссу… Чуя обхватывает ствол оружия рукой, озарив её алым, и бьёт прикладом в чужую морду. Грузное тело вместе с винтовкой падает к ногам, заливая кровью пол. — Мори-сана не ебет, что ты там хотел передать. Накахара вытирает лицо от алых брызг тыльной стороной ладони и касается гарнитуры. — Чего тебе? — Чуя-кун, тут возникла заминочка, — голос Осаму еле удаётся расслышать из-за возникших помех. — Я, кажется, сейчас умру. — Что? — Чуя напрягается. — Газ… — Осаму кашляет. — Я забрел кое-куда и, видимо, сработала ловушка. Третий этаж, левое крыло. Тут табличка «вход воспрещен» и дверь такая массивная, не пропустишь. — Вот недоумок, только тебя там и ждали. Накахара цокает и быстрым шагом направляется дальше по коридору, чтобы выйти в холл и свернуть в указанное Дазаем крыло. Заметив горящую красным табличку, он со второй попытки выбивает ногой железную дверь и прикрывает рукавом нос. Среди тесного помещения, освещаемого единственной лампочкой над входом, заполненного едким газом и толстыми ржавыми трубами, Осаму он обнаруживает не сразу. — Ну ты и идиот, — Чуя подхватывает напарника под руками. — На какой хер ты сюда сунулся? — Дверь… — Дазай приоткрывает слезящиеся глаза. — Налево посмотри. Накахара замечает совсем неприметную дверцу в углу помещения и тащит Осаму к ней, чтобы, сломав замок, ввалиться с ним внутрь и захлопнуть её, сократив поступление газа. Дазай опирается руками о пол и приподнимает корпус, оглядываясь. Чуя, низко наклонившись, заходится в приступе кашля. — Ты еблан, — Чуя разгибается и от души пинает Осаму под бок, отчего тот опять падает. — Заебал меня, самоубивайся не во время вылазки! — А вот и не угадал, — хриплый смех Дазая переходит в кашель. — Мы тут по делу. Оглянись. Чуя хмурится и переводит взгляд с распластавшегося напарника на комнату, в которую они попали. В отличие от остальной части базы, в которой он успел побывать, это помещение хорошо освещается и периодически посещается людьми: пыли здесь не так много, а трещины на стенах, в которые встроены шкафы, зашпаклеваны. — Хранилище? — Чуя вопросительно выгибает бровь. Осаму, наконец поднявшись, кивает. — Оно бы не стали хранить что-то настолько ценное на виду. — Документация? — Накахара кидает на него взгляд. — Именно. Осаму вынимает из кармана магнитный ключ и, не задумываясь, подходит к отсеку с римской цифрой шесть. Открыв защитное стекло, он поворачивается к Чуе. — Тут нужен код, но у меня не было времени на пытки, так что не мог бы ты.? Чуя закатывает глаза и становится рядом с Дазаем, пихнув его плечом. Тонкий палец Осаму указывает на один из ящиков, и Накахара дергает его на себя, от резкости чуть не рассыпав все бумаги по полу. — А теперь не путайся под ногами, коротышка, — Осаму достаёт документацию и щурится, пытаясь разглядеть написанное. — Кто ещё здесь путается? Ничего без меня не можешь, — Чуя упрямо складывает руки на груди. Осаму перебирает бумажки, бурча под нос датировки и фамилии. На одной он останавливается и хмыкает. Накахара чуть приподнимается на носках и заглядывает в документ. — Договорённость с теми упырками, которых мы разнесли в августе, — комментирует Дазай. — На Йокогаму планы у них были давно. — Здесь же китайцы замешаны, — Чуя переводит на него взгляд. — Что босс собирается с ними делать? — Это уже у него спрашивай, — Осаму пожимает плечами. — Думаю, он скинет их на копов. Дазай убирает документы под плащ. — Мы насобирали достаточно, чтобы посадить их верхушку на несколько десятков лет. Можем со спокойной душой возвращаться в Йокогаму. — Сначала нужно выбраться отсюда, — Чуя задумывается. — Я не понимаю, почему база охраняется лишь кучкой шестерок. Никто не препятствует нашей зачистке? С каких это пор? — Меня тоже смутило количество персонала. Думаешь, засада? — Скоро мы это поймем. Хранилище они покидают быстро и тихо, общаясь лишь мимолетными переглядками. Во время спуска по лестнице на первый этаж Дазай внезапно выставляет руку перед Чуей, останавливая его, и прислушивается. — Слышишь что-то? — Что? Здесь тихо. — Вот именно, — Осаму поворачивает голову к Накахаре. — Почему даже наших не слышно? Чуя поджимает губы и обходит Осаму, чтобы бесшумно спуститься на лестничную площадку и осторожно выглянуть в холл. — Чисто, — он оглядывается на Дазая. — Это ещё ни о чем не… Внезапный выстрел эхом разносится по этажу, перебив Осаму. Он замирает, уставившись на проход, в котором секунду назад стоял Накахара. Они в него стреляли? Тогда где.? Дазай осторожно показывается из-за дверного проема и замечает вполне живого и целого Чую, стоящего к нему спиной. — Ой, я думала, ты будешь выше. Незнакомая девушка, ступая широкими уверенными шагами, выходит из укрытия и становится напротив вмиг нахохлившегося после её высказывания Накахары. Дазай, заметив на себе взгляд стрелявшей, невозмутимо подходит к напарнику и еле сдерживает усмешку, когда тот наклоняется за сбитой шляпой и, стряхнув с неё пыль, вооружает назад на макушку. — К вашему несчастью, вы ошиблись, — Дазай надменно приподнимает подбородок. — И этот коротышка вас уделает. Накахара раздраженно поворачивается к Осаму. — Ты хоть раз можешь… — Не могу, чиби-кун. — Да блять! — Поэтому я считаю, что детям здесь не место, — девушка кивает подручным, вставшим за спинами подростков. — Ваши перепалки играют для вас не самую лучшую роль. Сколько вы в мафии? Год? Два? — Достаточно, чтобы она успела мне осточертеть, — голос Осаму становится на несколько тонов ниже. Чуя невольно переводит на него взгляд. — Ах, Огай не изменяет своим привычкам. Все так же воспитывает будущую элиту? Как вспомню его методы… На долю секунды Дазай теряет нить разговора, осознавая масштаб ситуации, в которую они вдвоём попали. Она знает Мори? Член старой гвардии? Элита? Блять, бывший эспер мафии. Танака Кобоядси. — Чуя. Накахара вмиг активирует способность и бросается вперёд, намереваясь сбить девушку с ног. Вражеские подручные расступаются и открывают огонь, Танака ловко уворачивается и оказывается за спиной Чуи. — Не дай ей коснуться себя! — Осаму пытается докричаться до рыжего. — У нее парализующая способность! Чуя отталкивается от пола и взмывает в воздух, тем самым оказываясь в зоне недосягаемости от Танаки. Пули предсказуемо отлетают от его тела, рикошетом попадая в самих стреляющих, одна из них царапает девушке плечо. — Стреляйте в другого! У него документация! Вооружённые отступают и теряются, когда не обнаруживают Осаму в помещении. Чуя ухмыляется: у этой крысы опять получилось улизнуть. Танака срывает чеку и кидает гранату в опорную балку над его головой. Дазай лихорадочно перебирает в голове планы действий, пока несется по лестнице на верхний этаж, скользя по каменной крошке на поворотах. Автоматная очередь вынуждает его втянуть шею и прикрыть глаза из-за летящей пыли. Штукатурка со стен сыпется прямо на каштановую макушку, окрашивая пряди в грязно-пепельный. Мысленно он благодарит себя за то, что удосужился посмотреть план корпуса, пока вальяжно прогуливался по пустым коридорам в ожидании Чуи. Неожиданно для своих преследователей Осаму сворачивает в неприметный проход и, пролетев на невиданной для него скорости несколько десятков метров, захлопывает за собой дверь. Пораскинув мозгами, он с трудом сдвигает с места старый шкаф и валит его на пол, блокируя вход и поднимая кучу пыли. Так он оказывается запертым в тесном неиспользуемом помещении в кромешной темноте. — От Мори другого и не ожидал, — Дазай закашливается и вытирает выступившие слезы. — Предупреждать он никогда ни о чем не намерен. Он стягивает бинты с правого глаза, чтобы обеспечить себе хоть какую-то видимость, и, оглядевшись, примечает тонкую ржавую лестницу, ради которой полез в это забытое богом крыло. Несколько неуклюже Осаму забирается по ней и на пробу пихает дверцу, ведущую на крышу. Ощупав висящей на ней замок, он спрыгивает на пол, достает добытый ранее глок и целится вверх. — Надеюсь, я себя не переоцениваю. Танака стирает выступившую из носа кровь и с неугасаемым азартом продолжает выслеживать Накахару, удачно скрывшегося за завесой поднявшейся пыли и кучей обломков. Только заметив красное свечение, она стреляет. Пули поглощаются гравитацией и не приносят эсперу никакого вреда. — Думаешь, неуязвим? — она сдувает с лица выбившиеся пряди волос. — Это мы еще посмотрим. Чуя поднимается в воздух вместе с весомым обломком бетонной плиты, но Танака стреляет куда-то ему за спину, хищно улыбаясь. Накахара оборачивается, только когда толстый оголенный провод бьет его по спине. — Что ты скажешь насчет электричества, мальчик? Разряд тока проходится по всему телу Чуи, отчего он сжимает челюсти до скрежета зубов и, не выдержав, с грохотом падает в груду камней. Кобоядси тут же добирается до него и хватает за ворот футболки, обдавая чужое тело фиолетовый свечением. — Ты же тот сбежавший образец, не так ли? — она приподнимает Чую и всматривается в его лицо. — Арахабаки, не хочешь слетать со мной в Китай? Тело теряет способность двигаться, и Чуе хватает сил только, поморщившись, приоткрыть глаза. В чудом не выпавшем наушнике раздается шипение и запыхавшийся голос Осаму. — Чуя, жив? Накахаре удается издать нечто нечленораздельное. Танака недоуменно приподнимает бровь. — Ладно, слушай. Вся их шайка на пятом этаже, я на крыше. Используй порчу. Наши разберутся с остальными, главное — разнеси этот корпус. Дазай отключается, а Чуя, встретившись взглядами с девушкой, мысленно проговаривает активацию порчи. Танака, заметив выступившие на коже рыжего узоры, испуганно распахивает глаза и отпрыгивает в сторону. Ее способность проигрывает Арахабаки и теряет силу, благодаря чему Чуя поднимается на ноги и снимает перчатки. — Сейчас тут будет жарко. Советую убираться, — Осаму натягивает на лицо невинную улыбку и послушно поднимает руки вверх, когда один из мужчин выходит вперед и направляет на него оружие. — Брось пистолет на пол. И без фокусов. — Я разве похож на фокусника? — Дазай усмехается и швыряет глок прямо в лицо смельчаку. Мужчина громко матерится и хватается за нос, чем отвлекает на себя все внимание. — Извиняюсь, промахнулся! — Осаму в несколько прыжков оказывается на пожарной лестнице и начинает быстро спускаться. Внезапный грохот сотрясает весь корпус, вынуждая его ускориться.

***

— Признаю, слизняк, в этот раз ты не оплошал. — Ещё бы, я твою задницу спас. Чуя самодовольно хмыкает, поправляя шляпу, которую во время вылазки успело потрепать. Применение порчи в этот раз не лишило его последних сил, хотя, признаться честно, ей он пользуется еще не так уверенно и эффектно, как хотелось бы. А Осаму все ещё придурок. Гений, но придурок, вечно подвергающий свою жизнь опасности. — Моя задница не нуждалась в твоём спасении, — фыркает Осаму. — Да? А мне послышалось, что ты вопил как пятилетка и молился за сохранение своей тощей жопы. — Тощей? Ты что, рассматривал мою жопу? — Пф, больно надо. Накахара закатывает глаза под мерзкое хихиканье напарника. Они останавливаются перед массивной дверью кабинета босса, и Чуя заносит кулак для стука. Дазай опережает рыжего, резко распахивая дверь и вваливаясь внутрь. — Мори-сан, мы, к сожалению, живы! — Босс, извините. Чуя заходит следом, не удивляясь выходке Дазая. Как, впрочем, и Огай, отвлекшийся от отчётов. — Дазай-кун, Чуя-кун. Как всё прошло? — Мори приподнимает уголки губ в подобии улыбки. — Просто великолепно, — Осаму вытягивает из-под тренча слегка помятые бумаги и протягивает Огаю. — Он чуть не распрощался с жизнью. — Не распрощался же. — Только благодаря мне. Осаму обиженно фыркает и отворачивает голову от Чуи, сложив руки на груди. — Поэтому вы и работаете вдвоём, — Мори пробегается глазами по полученным бумагам и удовлетворённо кивает. — Все было по плану. — Хватит оправдываться. — Может, возьмёте несколько дней отгула? — Огай складывает руки в замок и поднимает взгляд на подчиненных. Парни недоуменно переглядываются. — Что, прям вдвоём? И без всяких бумажек? — Осаму озвучивает мысли, одновременно посетившие юные головы. — Нагружать я вас ничем не буду, вы хорошо поработали. До следующей пятницы? — Огай вопросительно приподнимает бровь. — Как скажите, Мори-сан, — Чуя облегчённо улыбается. — До пятницы, — Дазай кивает. Двойной чёрный покидает кабинет с неясным предвкушением. В конце концов, для мафиози выходные были редким событием, особенно для таких незаменимых членов, как Дазай и Накахара. А тут ещё целых пять дней даже без бумажной волокиты. Осаму догоняет задумчивого Чую и закидывает руку на плечо. Накахара вздрагивает от неожиданности и недовольно косится на Осаму. — Чего тебе? — Чуя-кун, у меня есть идея, — Дазай заговорщически понижает голос. — Именно с этих слов начинается что-то, о чем я жалею впоследствии. — Не будь такой врединой. Тебе понравится. Осаму предлагает пробраться в алкогольный склад Мафии, которым пользуется лично Огай и комитет исполнителей для проводимых корпоративов. Будучи не первый год в организации, Дазай был в курсе его расположения и за пару минут успел накидать план проникновения. Чуя поначалу бьёт Осаму по затылку и отказывается участвовать, но любопытство, приподнятое настроение и дипломатические способности Дазая берут свое. Именно поэтому Накахара вынужден бродить по коридору минус третьего этажа, чтобы убедиться в отсутствии лишних свидетелей у заветных дверей склада. Услышав звук шагов, Чуя напрягается, но быстро переводит дух, когда к шагам добавляется безмятежное посвистывание. — Идиот, мог ещё и акапеллу спеть. — Все равно здесь почти никого не бывает, — Дазай вытягивает из кармана связку ключей и прокручивает её на пальце. — Хироцу-сан сегодня, на удивление, невнимателен. — Он просто закрывает глаза на все твои выходки, — Чуя следит за тем, как Осаму нужным ключом отворяет деревянные двери. Дазай нащупывает на стене выключатель, и просторное помещение озаряет желтоватый свет. Взору открываются ряды стеллажей с множеством бутылок, деревянные бочки и ящики с многолетним слоем пыли. Чуя восторженно озирается и проходит внутрь. — Я столько алкоголя никогда в жизни не видел. Накахара подходит к ближайшему стеллажу и достает бутылку. Протерев рукавом этикетку, он прищуривается, чтобы разглядеть написанное. — Доминио Де Пингус… Мне это ни о чем не говорит, но попробовать хочется. Дазай подходит к нему и кидает взгляд на вино. — Оно неплохое, можем взять. — Ты пробовал? — Я много чего в этой жизни пробовал, Чуя. Осаму проходит дальше, скользя деловитым взглядом по рядам. Завернув за угол, он исчезает из поля зрения Накахары. В помещение раздается клацанье бутылок и внезапный чих. — Ты че тут делаешь? — Чуя выглядывает из-за стеллажа и натыкается на сгорбленного Дазая. — Ворую. — Осаму выпрямляется и трет нос рукавом. На вопросительный взгляд Накахары он показывает ему пыльную бутылку. — Бурбон? И ты такое пьёшь? — А ты привык только к детскому шампанскому? — Я не алкаш с двенадцати лет, в отличие от некоторых. — Ничего, у тебя все ещё впереди, — на распев произносит Осаму. Пока Чуя, как на экскурсии, ходил по складу и выискивал самые старые вина, с трудом произнося их названия, Осаму успел пробежаться вдоль и поперёк, нахватав самый, на его опытный взгляд, лучший алкоголь и распихав его по карманам тренча. — Все рассмотреть успел? Время посещения вышло, — Дазай с усмешкой смотрит на озадаченного Чую. — Оно старше меня раза в три. Накахара разворачивает бутылку этикеткой к Осаму. Дазай, прищурившись, читает название и цокает, выхватывая вино из рук рыжего. — Шато лучше не трогать, — алкоголь возвращается на место. — Тогда это, — в руках Чуи Пингус, которого носил под мышкой все это время. — Суй себе куда-нибудь. — Куда, гений? Карманы кожанки Чуи оказываются не такими бездонными, как тренч Осаму, и в итоге Дазай забирает бутылку себе вместо егермейстера, перекочевавшего рыжему под куртку. — Очередная блестящая работа Двойного Чёрного, — гордость от проделанной работы написана у Осаму на лице. — Мори-сан потом так же блестяще снимет с нас скальп. — Не ссы, он давно успел забыть, что у него тут пылится. Дуэт благополучно покидает этаж и подкидывает ключи назад Хироцу. На пути к выходу они теряют бдительность и натыкаются на Коё. — Мальчики? Вас разве не отпустили по домам? — девушка удивлённо оглядывает напрягшихся парней. — Мы как раз туда и идём, — Чуя пытается звучать невозмутимо. — Окольными путями? Накахара еле слышно цыкает и перевод взгляд на Осаму. — Мы обещали поиграть с Элис-чан, но планы успели поменяться, так что теперь пытаемся уйти домой целыми, — надо же, Дазаю понадобилась секунда, чтобы выдумать правдоподобную историю. Поразительная способность. Осталось только невинно опустить взгляд на пол и шаркнуть ножкой. — Ясно, — Озаки хмыкает и пропускает парней вперёд. — Хорошо отдохните. — Спасибо, Коё-сан! Дазай машет Озаки рукой, гремя бутылками в карманах. Накахара шипит и хватает его под локоть, как можно быстрее уводя с поля зрения наставницы. По дороге домой Осаму внезапно начинает ныть из-за усталости после бессонной ночи, боли в ногах, руках, левой лопатке, при этом цепляясь за Чую, выводя его из себя и умоляя выполнить последнюю просьбу умирающиего напарника, заключающуюся в совместном распитии награбленного алкоголя. Накахара не вдается в истинные причины такого поведения Дазая, но все же соглашается на его «клоповник», справедливо названный так за вечно раскиданные вещи (начиная упаковками из-под лапши быстрого приготовления и заканчивая трусами, пылью и предметами неизвестного происхождения (однажды Чуя наткнулся в ванной Дазая на огромный чёрный мешок, подозрительно смахивающий на те, в которых мафия вывозит трупы, но, слава богу, не стал смотреть его содержимое)). Не была бы квартира Осаму ближе, он бы ни за что туда больше не сунулся. Завалившись домой, Осаму вываливает всю стеклянную тару на кухонный стол, достаёт пару завалявшихся пачек чипсов и оставляет заказывающего пиццу Чую одного, заперевшись в ванной. Там он садится на холодный кафель и откидывает голову на бортик ванной. Если быть честным, Дазай правда устал и был бы не против поспать пару часов. Хотя бы попытаться. Чуя, по своей природе не видящий снов, спал и то чаще и крепче, чем Осаму, проводящий ночи с сигаретой на кухне или документами в незаправленной кровати. Обязанности написания отчётов боссу он частенько избегает, но вот с положением дел мафии предпочитает тщательно знакомиться, желая знать всё и про всех. Мимо него действительно ничего не проходит. Однако сегодня он чуть ли не силком затащил Накахару к себе. С какой целью? Что его на это побудило? Да, он прекрасно знает, как одиноко чувствует себя Чуя в холодной пустой квартире, где его никто никогда не ждёт. Но жалости и желания облегчить участь напарника он не испытывает, не собирается ради него жертвовать своим временем и потребностями. Возможно, он просто хочет разделить с Накахарой эту тяжелую ношу, отвлечься? Ему всегда было легко и весело рядом с Чуей, яркие эмоции рыжеволосого, вспыльчивость побуждали интерес Осаму, вызывали свойственное его натуре желание изучить Чую вдоль и поперёк и после, как это часто с Дазаем происходит, переключится на что-то или кого-то другого. Осаму будто бы заводит знакомства с людьми из-за чистого любопытства и теряет к ним интерес, как только те становятся слишком предсказуемыми для него. Однако, стоит заметить, в Чуе он продолжает открывать что-то новое и пока что не видит и границ личности Накахары. Сначала его поразила необычная, несвойственная мафиози доброта, способность не задумываясь убивать врагов, но при этом трепетно оберегать того, кто, по его мнению, этого заслуживал. Способность, несмотря на гордость, прощать даже самые подлые поступки тех людей, к которым привязан (и которые, считает Дазай, не имеют право и дышать рядом с Чуей). Впоследствии Осаму открылась часть прошлого Накахары, природа его сильнейшего дара, и он лично увидел всю самоотверженность, смелость и преданность Чуи, искренне испытал желание помочь ему и осознал, что смерть Накахары способна сильно его огорчить. Он стал больше проводить время с напарником, говорить на самые разные темы и с удивлением обнаружил, как глубоко может мыслить рыжий и насколько некоторые их представления о мире пересекаются. Как интересно слушать Чую, наблюдать за ним и работать вместе. Настолько, что Дазай задумался о том, как Накахара ему дорог. Задумался, но еще не признал. Осаму тяжело вздыхает, когда проходящий мимо ванной Накахара с горячей пиццей пинает дверь ногой. На доносящееся с кухни замечания рыжего про запор Дазай закатывает глаза и поднимается, чтобы умыться холодной водой, привести себя в чувства, закатить рукава рубашки и обнаружить на свежих бинтах выступившие красные пятна. Послать бы это все к черту.

***

Накахара зевает и несколько пьяно тычет в телевизор указательным пальцем. — Я ни черта не понимаю. Че за Адам? Лёжа на боку и подпирая голову рукой, он оборачивается к Осаму в ожидании ответа. — Как я понял, первый ангел, — Дазай подавляет зевок. Накахара разворачивается к экрану, хрустя чипсами. Осаму сгибает одну ногу в колене, а второй пинает Чую. — Дай мне. Чуя, не отвлекаясь от просмотра, сгребает горсть чипсов и заводит руку за спину. Дазай довольно закидывает жменю в рот. На двенадцатой серии «Евангелиона» Чуя бросает попытки понять сюжет, а Дазай в принципе перестаёт обращать внимание на экран. От выпитого алкоголя голова тяжелеет, мысли становятся спутанными, медленными, Осаму переводит взгляд с пустой упаковки из-под пиццы на Чую, лениво смотрящего аниме с начатой бутылкой вина. Он совсем рядом — досточно протянуть руку, чтобы коснуться спутанных рыжих волос, провести по тёплой нежной коже шеи и оттянуть зубами бархатный чокер. Кажется, его мысли движутся в неверном направлении. Чуя чувствует сверлящий взгляд и вопросительно поворачивает голову. — Ты чего завис? Дазай моргает, переваривая услышанное, и смотрит Чуе в глаза. — Скучно стало. Может, на кухню? — Ну пошли, — Накахара поднимается и отряхивает руки от крошек. Дазай подбирает опустошенные бутылки и выходит из комнаты. Собственные мысли настораживают Осаму. Выдыхая сигаретный дым в открытое окно, он воскрешает в памяти последние совместные задания с Чуей, походы в кино, игровые центры, караоке, пытается вспомнить каждую свою реплику и крупицы тех чувств, которые невольно вспыхивают в нем рядом с напарником, неожиданно пугая и заставая врасплох. Не слишком ли он расслабился рядом с Чуей? Он терпеть не может, когда что-то выходит из-под его контроля, когда он перестает кого-либо понимать и, тем самым, теряет возможность предугадать действия человека, теряет свое преимущество над ним. Особенно ненавидит, когда таким человеком становится он сам. Чуя считает, что понять Дазая просто невозможно и пытаться это сделать — пустая трата времени. И он чертовски прав, ведь Осаму понять себя тоже не в состоянии. Дазай чувствует движение за спиной и переводит взгляд на подошедшего рыжего. Чуя вытягивает сигарету из чужой пачки и закуривает, ёжась от веющего из окна холода. — Мне кажется, что ещё немного, и я буду обниматься с унитазом всю ночь. Осаму хмыкает и согласно кивает. Накахара разворачивается и опирается поясницей о подоконник, затягиваясь. В его мутном взгляде что-то мелькает, когда он задумчиво принимается разглядывать бинтованную шею. — Знаешь, меня обычно не тянет творить какую-то дичь, когда я нажираюсь, — Осаму смотрит на кончик тлеющей сигареты. — Потому что ты творишь её трезвым. — Возможно. Но сейчас я хочу сделать кое-что совсем дикое.

The neighbourhood — The beach

Дазай кладет руку на чужую щеку, слегка касается приоткрытых губ и замирает, спрашивая позволения Накахары. Чуя пораженно распахивает глаза, задерживает дыхание и медленно опускает занесенную для привычного удара руку. Губы Осаму трогает легкая усмешка. Он выбрасывает сигарету в окно и проводит рукой по напряженным лопаткам Чуи, чтобы удивление, испуг отпустили его, позволили столкнуться языками с Осаму, хватая его за футболку на груди, притягивая ближе. Пепел с тлеющей сигареты сыпется на пол, когда Накахара кладет руку на чужую талию; они поочередно покусывают губы друг друга, тяжело дыша, цепляются за одежду, чтобы не упасть из-за кружащейся головы. Дазаю начинает казаться, что он безбожно пьян: контроль за собой стремительно покидает тело, пальцы будто по своей воле проникают под чужую футболку, а в мыслях наступает блаженная пустота. Ему определенно нужно остановиться, подумать о последствиях, но в состоянии ли он? Определенно нет. Это же осознает и Чуя. — Мы должны прекратить. Дазай горько усмехается и кивает. — Должны. Он забирает забытую сигарету из чужих пальцев, делает затяжку и выкидывает её в открытое окно. — Но я не хочу, Чуя. На дне карих глаз плескается горячая страсть, горькая тоска и мнимое сожаление — жгучая смесь, которая существует только в душе Осаму, которую он прячет в себе из-за всех сил, но которую не в состоянии контролировать сейчас. Чуя чувствует дрожь во всем теле, чувствует, как больно сжимается сердце при осознании, что Дазай внезапно открылся ему, что он настоящий. Такой, какого Накахара жаждет больше всего на свете. — Я тоже. Чуя сам тянется к чужим губам, сжимает ткань футболки, пробирается пальцами под неё и оглаживает ребра, покрытые слоем бинтов. Осаму запускает узловатые пальцы в волосы, ставшие на несколько оттенков темней в вечернем сумраке, и целует, целует, жадно вдыхая аромат тела в своих руках, будто Чуя резко передумает, исчезнет, оставив после себя лишь пепел на полу и пустоту в сердце. Пустоту, которую потом ничем не заполнишь. Пустоту, наполняющую Осаму, казалось, всю его недолгую жизнь. Накахара упирается спиной в кухонный стол и отрывается от его губ, хватается за бинтованное запястье. Дазай перехватывает его руку и тянет за собой в спальню, где они оба падают на холодные мятые простыни. Осаму чувствует дрожь горячего тела под собой, когда неумело стягивает чужую футболку, штаны, слегка царапает напрягшийся пресс и избегает взгляда горящих в темноте голубых глаз. Чуя вздрагивает, охает, когда зубы Дазая смыкаются на его коже, пугается реакции собственного тела и теряется в ощущениях. Осаму не отрывается от его тела ни на секунду, не поднимая глаз, усердно пытаясь скрыть внезапное смущение вместе со страхом, что поселился в нем без осознанной причины. Он сам не понимает, чего боится, почему чувствует себя неопытным, голым перед Накахарой. Разум бьётся в агонии, требуя сейчас же бросить, прекратить, уйти как можно дальше, а сердце гулко стучит в ушах, отзываясь на каждый вдох Чуи, на секунду будто замирая, когда Накахара хватает Осаму за ворот и тянет к себе. Он испытывает гамму противоречивых чувств, а Чуя впивается в его губы, пытаясь придать уверенности им обоим, с силой дергает рубашку Осаму, заставляя её с треском разойтись и потерять несколько пуговиц. Дазай зажмуривается, когда его больно кусают в районе ключиц, дышит тяжело и пытается игнорировать нарастающую от опьянения головную боль, а Чуя трогает, целует, кусает, будто сорвавшись с цепи, наконец заполучив желаемое и впиваясь покрепче, чтобы никто не посмел отобрать. У Осаму перед глазами все плывет, он прижимает дрожащее тело к себе и упирается лбом в чужую грудь, прикрыв веки. Головокружение пропадает. Остаются только рваное дыхание и быстрое биение сердца, поделенные на двоих. Накахара хватается за его плечи, когда он полностью заполняет его, стараясь быть аккуратным, не причинить боли его Чуе. Рыжий откидывает голову на подушки, чувствуя, как чокер сдавливает его шею, не затрудняя дыхания, но при этом причиняя дискомфорт. Дазай замечает это и слегка оттягивает украшение одним пальцем, с улыбкой наблюдая, как Чуя морщится и хрипит, схватившись за его руку. — Отпусти, придурок. — Ты носишь его с того дня, как я тебе его подарил, да? Не думал, что он тебе так понравится. — Иди нахер. — Смешно слышать это от тебя в таком положении. Осаму выбивает из Накахары приглушенный стон и приподнимает чокер пальцами, чтобы пройтись языком по покрасневшей коже под ним. От агрессии Чуи не остается и следа: он кусает свои губы, жмурится, вздрагивает от попадания по простате, мечется по постели, потому что слишком. Всё слишком: касаний, поцелуев, чувств, Осаму. Он везде, он заполняет его изнутри, нависает над ним сверху, Чуя слышит только его вздохи, видит только его покрасневшее лицо с налипшими на лоб прядями. Он даже в воздухе чувствует только его запах: смесь Seven Stars, тяжелого одеколона, марли и алкоголя. Он никогда бы не подумал, что будет рад такому количеству Дазая, ведь одно его присутствие выводило из себя, отвлекало внимание, раздражало. Он осознает, что такие чувства были вызваны, в первую очередь, его злостью на самого себя: он не понимал, как его может тянуть к человеку, практически разрушившему его прошлую жизнь, притащившему в блядскую мафию. Злость на Осаму остыла, а эта самая мафия стала ему новой семьей, новым домом. Однако ничего из этого не отменяло отвратительную натуру Дазая, его двуличность, лживость. Накахара терпеть не может таких людей, но все равно следует за Осаму, спасает его гребаную шкуру, а сейчас отчаянно целует, прижимает к себе из-за всех сил и делится с ним частичкой себя. Что же им все-таки движет? Что он чувствует к Дазаю? Почему он не может дать ответ на эти вопросы? Не потому ли, что нечестен с самим собой? К черту все. Чуя знает точно только одно: сегодня они перешли черту и дороги назад больше не будет. Он ощущает себя глупым, наивным, но надежда, теплившаяся в нем где-то далеко внутри маленьким семенем, проросла, обвила его чувствительное сердце подобно плющу. Словно ханахаки она пустила глубоко корни и расцвела нежными камелиями, мешающими дышать. Эти цветы прекрасны, можно любоваться ими, аккуратно касаться алых лепестков, но от одного неверного слова человека, чьей рукой они были посеяны, они разорвут своего хозяина изнутри, окрасившись кровью. И став от этого только прекрасней. Чуя не выдерживает и касается ладонью щеки Осаму, ловит его взгляд и наклоняет кудрявую голову ниже для поцелуя. Оторвавшись от его губ, он опускает глаза, не в состоянии выдержать внимательного взора, и чуть слышно шепчет: — Пожалуйста, скажи, что это все для тебя что-то значит. — Значит, Чуя, — он нежно проводит пальцами по его скуле. — Ты не оставишь меня? — Я и не хочу тебя оставлять. Этого Накахаре хватает, чтобы утонуть в чувствах бесповоротно, позволить раскрыться последнему бутону. Он никогда не питал доверия к Дазаю, но почему-то именно сейчас верит его словам без сомнений. Возможно, потому что ждал их не один год. Может ещё и потому, что в чужих глазах видит долю искренности. Чуя не вспоминает о том, как часто Осаму перечит своим словам. Как часто делает нечто, совершенно им противоположное, наперекор собственным желаниям и убеждениям. Как часто делает больно, следуя каким-то целям, понятным лишь ему одному. Чуя пустил его в свое сердце этой ночью, о чем в будущем сильно пожалеет.