Softcore

The neighborhood - Female Robbery

— Рюноске, резче. Дазай отклоняет корпус назад, с лёгкостью избегая удара Акутагавы. Его руки не покидают карманов плаща, а лицо не выражает ни единой эмоции. Расемон огибает его фигуру и пытается ударить в спину, но Осаму в очередной раз уклоняется. — С каждой попыткой ты все более жалок. Тяжёлый удар ногой приходится Рюноске в челюсть. Он падает на землю, морщится и, сплюнув, улыбается окровавленными губами. — Вас будто с цепи спустили, Дазай-сан. День не задался? Такое сравнение Осаму не льстит, и в его глазах мелькает раздражение. Сжав губы в тонкую полоску, он следит за тем, как Акутагава, пошатываясь, встаёт на ноги. — Мы торчим тут полдня, хотя вы должны быть с вашим напарником за чертой города. Ослушиваетесь приказов босса? Следующий удар Рюноске получает в щиколотку, однако ему удаётся устоять. Он отскакивает от наставника на пару метров. — Тебя это касаться не должно. Мы больше не работаем в паре. — Это вы сами так решили? От каждой новой реплики удары Осаму становятся все жестче. Акутагава понимает, что ходит по тонкому льду, но желание вывести Дазая на эмоции берет свое. — Не думайте, что никто в мафии не следит за тем, как старательно вы с Накахарой избегаете друг друга. На это даже смешно смотреть. Дазай сжимает челюсть до скрежета зубов и стирает чужую усмешку своим кулаком. Из носа Рюноске начинает хлестать кровь, он сгибается и хватается за лицо руками. Кажется, опять сломана переносица. Чуя курит, оперевшись спиной о бетонную стену. Он флегматично следит за тем, как подчиненные мельтешат по складу, подбирая брошенное оружие и переступая через обезображенные трупы. Когда мафиози по его сигналу быстро покидают помещение, предварительно разлив по нему едкий на запах бензин, он бросает незатушенную сигарету и покидает склад, пока за его спиной вспыхивает огонь, стремительно охватывая все здание. В своей квартире Чуя скидывает заляпанные засохшей кровью туфли у входа, снимает шляпу и проходит на небольшую кухню. Там он достаёт виски, к которому пристрастился в последнее время, и садится за стол, расстегнув верхние пуговицы рубашки и обняв колени одной рукой. Крепкий алкоголь обжигает, но пьющий с горла Чуя перестает морщиться после первых глотков. Он больше не чувствует отвращение к себе за то, что такими темпами рискует спиться к девятнадцати. Желание отпустить все, забыться переполняет его, и он глушит свои чувства алкоголем и сигаретами, стараясь избежать чувство пустоты и разбитости хотя бы на одно мгновение. Это длилось около года. Они особо не говорили о том, что происходит между ними, не вешали ярлыков. Просто работали как обычно, по ночам приходя друг к другу и разделяя между собой нечто сокровенное, то, что они ясно видели, но боялись произносить вслух. Дазай целовал его часто-часто, шептал что-то невнятное, прижимаясь к нему со спины и перебирая волнистые волосы. Иногда он оставался и утром, просыпаясь поздно из-за того, что засыпал на рассвете. Тогда Чуя следовал своему какому-то внутреннему порыву и делал кофе с омлетом на двоих. Он привык к его запаху, начал курить те же сигареты и держать в квартире постоянный запас бинтов и вторую зубную щетку. На людях они взаимодействовали так же, с теми же перепалками и подколами. Только обеспокоенные взгляды, которые они кидали друг на друга в моменты опасности, могли их выдать. Но за этим вроде бы никто не следил. Чуя цвел внутри. Он с лёгкостью вставал по утрам, выполнял свою работу с полуулыбкой и волнующим предвкушением. Да, он мог коснуться его только там, в тесноте их квартир, ставших для них новым миром. Но он знал, что это покалывающее изнутри чувство взаимно, что холодными ночами он больше не будет один. Кто бы мог подумать, что это все может взять и закончиться. Чуя не знал, не помнил, что послужило точкой невозврата. И от этого становилось только больней.

The neighbourhood - Afraid

Это их совместное дело прогремело на всю Йокогаму. Дуэт мальчишек, за ночь уничтоживших целую вражескую организацию. Мори после вспоминал этот случай с гордостью, а Дазай с ужасом. Ведь только он помнил в деталях, что тогда произошло. Данных о той организации не доставало, и они были отправлены добыть, в первую очередь, информацию. Дазай предложил разделиться и сам отправился на встречу с информатором, пока Чуя проверял предположительные места хранения вражеского оружия. Информатор оказался подставным, и Осаму только потерял драгоценное время, ломая ему пальцы ради фамилии заказчика. Все пошло не по плану с самого начала, и, черт возьми, Осаму понимает, что должен был действовать быстрее, должен был предугадать, просчитать, забить тревогу сразу, как только Чуя перестал отвечать на звонки и сообщения. Должен был, но не стал. В первых двух точках из составленного им же списка Осаму ничего не обнаружил и совсем бы отчаялся, если б ему не сообщили о возникшем пожаре на старом складе в Нака-ку, куда он сразу же отправился, чуя неладное. Огонь освещал собой всю округу. Пылала даже сухая трава на территории, прилегающей к складу, столпы черного едкого дыма вздымались вверх, застилая ночное небо. Осаму бросился в самый эпицентр и пораженно обнаружил лишь трупы. Не один десяток трупов, через некоторые Осаму приходилось переступать, в каких-то он узнавал верхушку организации. Под с виду неприметным пыльным складом находился не один этаж вражеского штаба, и Чуя решил разобраться с ними всеми. В одиночку. Дазай отстреливал прибывающую вражескую подмогу, пока рыскал по местами горящим этажам в поисках Накахары, явно использовавшего порчу, звал его до тех пор, пока потолок склада не начал с грохотом рушиться. Он всегда будет помнить, как его тогда била крупная дрожь, дыхание спирало от поднявшийся пыли, гари, а глаза судорожно бегали по обломкам, пытаясь отыскать обессиленное тело. Он спотыкался, цеплялся подолом плаща за торчавшую арматуру, боролся с нарастающей нехарактерной для него паникой. Чуя нашёлся по хрипам, доносившимся из небольшой ямы под упавшими плитами. Осаму стоило большого труда раздвинуть их и вытянуть Чую, чтобы судорожно прижать к себе и обнулить порчу. Он нащупывал пульс, льнул к его груди, чтобы услышать дыхание, сердцебиение, точно убедиться в том, что не опоздал. Он не отдавал себе отчёт в том, что делает, и не сразу понял, что Накахара пытается ему что-то сказать. Лишь когда Чуя сжал его руку на своей груди, он перестал паниковать и замер. — Осаму… — Ч-что, Чуя? Ты в порядке? — Н-не уходи, пожалуйста… — Не уйду. Ты только держись, не отключайся, Чуя… Дрожащие пальцы размазывали кровь и грязь по лицу, касались спутанных рыжих волос. Чуя приоткрыл глаза и посмотрел на Осаму, с трудом выговорив: — Бесишь, придурок… И как т-только меня угораздило влюбиться в такого… Чуя после все же отключился, а Дазай застыл и перестал слышать что-либо. Он не помнит, сколько просидел там до тех пор, пока за ними не приехали. Он потерял счёт времени, перестал трезво мыслить и не мог внятно ответить ни на один вопрос. А когда убедился в том, что Чуя получил врачебную помощь, просто пропал с радаров. Его не могли найти около недели, он не появлялся ни в своей квартире, ни в одном из штабов. Мори просто надеялся на то, что не найдёт тело Осаму в какой-нибудь канаве, а Чуя лежал в больнице и не мог вспомнить ничего, что вынудило бы Дазая залечь на дно. Видел его и мог подтвердить, что он жив, лишь Ода Сакуноске, но он держал свое слово перед другом и никакую информацию не разглашал. В один из дождливых дней он встретился с Осаму в «Люпине», небольшом баре, который они заимели привычку посещать. Дазай был необычайно мрачен, и Ода не задавал ему лишних вопросов. Он лишь ждал, когда Осаму сам решится рассказать, что его гложет, и, как обычно, попросит совета. — Так… ты не виделся с этим человеком с тех пор? — Нет. Я трус, да? Осаму горько усмехнулся, зная ответ на свой вопрос. Сакуноске обдумывал, что он может ему сказать в такой ситуации. Дазай не называл имён, а Ода и не пытался догадаться, о ком идёт речь. Ему было понятно, что в это лезть не стоит. — Ты хочешь все вернуть? — Я… не могу, — Осаму подтупил взгляд. — Теперь, когда я это знаю, все не может быть как раньше. Чёрт, все зашло слишком далеко. — Ну, — Сакуноске задумался. — Если ты не намерен продолжать ваши отношения, то не стоит давать надежду. Ложные надежды ранят сильно. Осаму кивнул. Бармен подлил им ещё алкоголя, и Ода сделал глоток. Дазай не шевелился. — Тебе следует вернуться на работу. Скоро тебя начнут искать. — Знаю, — Осаму вздохнул. — Как мне теперь себя вести? — Это тебе решать. Но нормальный разговор никогда не бывает лишним. — Да, пожалуй. Спасибо, Одасаку. Ода кивнул, хотя не видел повода для благодарности. Осаму поднялся и покинул его, не сказав больше ни слова. Что-то с тех пор изменилось в Дазае. Что-то в ту ночь сильно задело, испугало его, вынудило пересмотреть свое отношение ко многому. Особенно к своему напарнику. Чуя почувствовал эти перемены на себе — для Осаму настала тёмная эра. Он вернулся на работу как ни в чем не бывало и не посчитал нужным объяснять свою пропажу. Перестал пререкаться с боссом и выполнял свою часть работы необычайно точно, быстро и хладнокровно. Мори не искал причину подобным изменениям, не рылся в голове Осаму, так как это было заведомо бесполезно, и пошёл на уступки юному члену исполкома, ведь видел в нем отличные перспективы. Чуя долго пытался выяснить причину такой внезапной перемены. Он названивал Осаму, пытался попасть к нему домой, выловить на работе. Однако Дазай, если и пересекался с ним, то был крайне холоден и неразговорчив. Он не задерживался рядом с Накахарой дольше пяти минут, в совместных миссиях практически не принимал участия. Это сильно ударило по Чуе, горькая обида начала гложить его, послужив отравой для цветущего сердца. Он голыми руками выдрал все цветы надежды, успевшие вырасти, и с тех пор замкнулся в своём маленьком мирке и перестал подпускать кого-либо слишком близко к себе. Да, это доставило ему много боли. Продолжает доставлять и сейчас, пока Чуя глушит крепкий виски, не чувствуя вкуса, ставит пустую бутылку на стол и закуривает. Чертовы Seven stars, которые курил этот мудак. Следы Дазая повсюду в квартире Чуи, в нем самом, их он видит даже в этом крепком табаке. Стряхнув пепел прямо на пол, он берет в руки телефон и открывает столь ненавистный контакт. Пальцы быстро набирают сообщения, которые никогда не удосужатся чести быть прочитанными. «Как же я устал от тебя.» «Думаешь, делаешь лучше, прячась от меня?» «Трусливое ссыкло.» «Лучше бы этого всего никогда не было.» «Лучше б ты вообще исчез, Осаму. Может, тогда бы дышать легче стало.» Чуя сверлит взглядом отправленные сообщения и с психом жмет на значок звонка абоненту. Длинные гудки прерываются, и Накахара, оторвав голову от стола, с удивлением обнаруживает, что Дазай взял трубку. Он пьяно хмурится и берет телефон в руки. — Осаму? — Привет, Чуя, — по ту сторону трубки слышится вздох. Чуя замирает, прислушивается к чужому тяжелому дыханию и сжимает челюсть до скрежета зубов, коря себя за неспособность быть равнодушным. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком навязчив? — Что? Навязчив? — Накахара хмурится. — Серьёзно? Это, блять, первое, что ты мне решил сказать за эти два месяца? — Да, потому что, видимо, до тебя так и не дошло. — Что, скажи мне, не дошло? Играющий в крови алкоголь замедляет ход мыслей, усмиряет горячий нрав Чуи, поэтому у него не возникает желание кричать и материть Осаму так, как он того заслуживает. К тому же, он слишком устал. — Что я решил порвать с тобой, очевидно же. Голос Дазая звучит так, будто он только сидел и ждал в три ночи звонка Чуи с заранее отрепетированным диалогом. — Ты решил? — подрагивающие пальцы крепче сжимают телефон. — А поговорить со мной по-человечески, нет? И с чего ты так решил, блять? Объясни мне, идиоту. — Тут нечего объяснять, Чуя, — Дазай говорит с такими тоном, что все-таки возникает желание приложить его головой о стол. — Поиграли и разбежались. Нам обоим было интересно — мы попробовали. Не могу сказать, что ты трахаешься прям ужасно, но это все как-то затянулось, о чем я жалею. Не знаю, что ты там себе надумал. Все на самом деле очень просто. — Жалеешь, да? — Чуя делает глубокий вдох. — У тебя просто зачесалось, и ты воспользовался мной, получается? Осаму некоторое время молчит. — Мы оба пользовались друг другом, разве нет? Прости, кончено, что забрал твою девственность, но тебя ведь никто не заставлял. — Блять, какой же ты мудак, — Чуя стукается затылком о стену позади. — А я ведь правда надеялся, что ты из себя такого только строишь, что на самом деле ты не такая редкостная, лживая, двуличная тварь… — Вот ты как всегда, с тобой невозможно разговаривать. Чуть что, и ты сразу начинаешь обвинять, унижать и орать на меня. Это меня в тебе и раздражает, — по голосу Осаму начинает казаться, что он и впрямь оскорблен. — Правду хочешь? Ладно, знай: ты мне противен, Чуя. Меня бесит одно твоё присутствие, я даже видеть тебя не хочу. И работать вместе желанием не горю. Спокойной ночи. Не звони мне больше. Звонок обрывается, а Чуя продолжает смотреть пустыми глазами в белый потолок. Он до последнего не верил в то, что Осаму может поступить так. До последнего искал ему какие-то оправдания. Ведь тот Дазай, которого он знал, который ему открылся за это время, не поступил бы. Насколько же все это было ложью? Настолько, как того хотел Осаму? Все было только в установленных им рамках? Если так, то получается, Чуя и вправду совсем наивный и слепой идиот. Окрыляющая влюбленность превратилась в холодную ненависть. Чуя не мог плакать, не мог злиться и кричать, чтобы стало легче. Он просто молча лежал и чувствовал, как что-то внутри рушится, осыпается лепесток за лепестком, будто красные камелии в дождливую майскую ночь. Двойной черный практически перестал действовать. Накахара не в курсе, что Дазай сказал боссу, но пересекаться они стали значительно реже. Он сблизился с Озаки, и та стала обучать его всему, что должен знать будущий исполнитель. Чуя правда многому обязан ей: она не позволила ему погрязнуть в нахлынувшей боли, тоске, угробить весь свой потенциал; ему удалось направить всю свою скопившуюся ненависть и обиду на усиленную работу, самосовершенствование, желание доказать что-то в первую очередь самому себе подстегивало его к стремлению превзойти всех, особенно Осаму. Осаму, который, в один из дней обнаружив на своем рабочем столе бархатный чокер, сильно полюбившийся Чуе когда-то, еле смог удержать вечно холодную маску. А потом Дазай ушел. Он первый раз в своей жизни прервал миссию и нарушил приказ, отправившись на спасение друга. Что-то тогда произошло между ними, каким-то образом Ода смог сподвигнуть Осаму бросить все, что он имел, и полностью сменить свой жизненный вектор. Он ушел, забрав с собой только возвращенный ему чокер, часть накопленных средств и напоследок подорвав недавно купленную машину Чуи, будто в качестве напоминания о тех временах, когда они делали все, лишь бы привлечь внимание друг друга. Но Накахаре тогда было плевать на эту детскую выходку. Ему казалось, что он остался совсем один.

***

настоящее время

— Дазай, что бы не происходило в твоей личной жизни, это не даёт тебе право шляться где попало в рабочее, мать его, время! — Куникида с громким хлопком кладет перед Осаму папку. — Особенно, когда у нас такое дело! Дазай переводит пустой взгляд со стены на принесенную папку и медленно, словно в трансе, моргает. — Дело? — Нет, вы посмотрите на него! — Доппо взрывается новой волной злости. — Хоть немного интересуйся своей работой! На его вопли секундное внимание обращает только Рампо, выглянув из-за своего компьютера. — Дазай, полистай. Это по твоей части. Осаму пододвигает к себе документацию и с крайне скучающим выражением принимается листать страницы, еле пробегаясь глазами по тексту. Куникида с психом вырывает у него папку, открывает нужную страницу и кладет перед ним. — Это тебе о чем-нибудь говорит? На нескольких фото запечатлены трупы: два мужчины и одна женщина, все среднего возраста, убиты выстрелом в грудь. Тела найдены в реке Оока-гава спустя три дня после смерти. Внимание Осаму привлекает факт, что все трое являются сотрудниками Специального Отдела по Делам Одарённых. — Почему дело рассматривает не полиция? — Дазай наконец поднимет взгляд на Доппо. — Танеда-сама лично отправил дело сразу нам. У тебя есть повод позвонить своему дружку из МВД. — Что показало вскрытие? — Ты читать разучился?! — Ничего интересного, — к разговору подключается Йосано. — Все убиты из одного оружия девятого калибра примерно в одно время. Следов насилия нет. — И улик тоже, — Рампо кидает взгляд на Осаму. Дазай вздыхает и откидывается на спинку кресла. В офисе воцаряется молчание, разбавляемое лишь игрой Эдогавы в тетрис. На встречу с Анго Дазай отправляется в этот же день, впервые за долгое время испытывая желание погрузиться в работу, так сказать, с головой. Уж лучше заняться мозговым штурмом по поводу дела, чем привычным самокопанием, загоняющим его во все большее отчаяние вкупе с апатией. — Спасибо, что пришёл. Не думаю, что ты рад меня видеть, но я на личной встрече не настаивал. Осаму протягивает Анго меню, которое за время ожидания успел изучить вдоль и поперёк. — Да, я не в восторге. Но высылать такие материалы сейчас крайне небезопасно, — Сакагучи устало вздыхает. — В чем причина? — Взлом базы доступа прошлой ночью. Всё быстро успели восстановить, но не факт, что утечки информации удалось избежать. Сейчас ведётся проверка сохранности всех данных. — Это явно не совпадение, — Осаму задумывается. — Сообщишь мне результаты проверки. Как я понимаю, касательно троих убитых все чисто? — Чисто, — Анго поправляет очки. — Вся информация на них у меня в кейсе, можете перепроверить. — Да, я понял, — Дазай мученически вздыхает. — И почему бы Рампо-сану не разобраться с этим всем? К их столику подходит официантка, и Осаму, кокетливо улыбаясь, заказывает кофе. Сакагучи ограничивается стаканом воды. — Ты на диете? — Очень смешно, — Анго закатывает глаза. — Сейчас такой завал, что и кусок в рот не лезет. — Неудивительно. Осаму благодарит за принесенный кофе и делает глоток. На некоторое время воцаряется молчание, из-за которого неловко себя чувствует только Анго. — Как личная жизнь? — Ты серьёзно думаешь, что я тебе расскажу? — Ой, да брось. — Без изменений, — Сакагучи закатывает глаза. — У меня нет на это времени. Что насчёт твоей? — Ну… Могло быть и лучше, — Осаму отвечает на удивление честно. — Беседуем как настоящие друзья, это так мило! Анго открывает рот, чтобы сказать пару ласковых, но в кармане Осаму раздается телефонный звонок. Дазай быстро берет трубку. — Я понял, — он отключается и обращается к Сакагучи. — Срочные дела, мне надо бежать. Приятно было увидеться. — Невзаимно, — Анго отдаёт кейс с документами. Осаму выскакивает из кафе и отправляется до ближайшей автобусной остановки. Добравшись до места назначения, коим является центральная городская больница, он шлет сообщение Йосано и попадает внутрь здания. — Дазай, — Акико встречает его на ресепшене. — Пошли, у меня есть результаты экспертизы. Девушка позвонила Осаму, как только в офис агентства поступила информация об еще одном трупе, выловленном в Оока-гаве. Акико вместе с Дазаем должны были лично проверить, относится ли обнаруженное тело к расследуемому делу. — Сато Окинава, тридцать семь лет, — Акико пробегается глазами по заключению судмедэкспертизы. — Обычный механик из Цузуки-ку. Убит выстрелом в затылок в понедельник, предположительно в 11 вечера. — Несколько позже нашей последней жертвы, — Осаму хладнокровно рассматривает вынутый из холодильной камеры труп. Раздутый, потемневший от многочасового нахождения в воде, он напоминает Дазаю, что утопление — мерзкая идея. — Взгляни, — Акико протягивает Осаму заключение. Заметив, как на его лице мелькает догадка, она спрашивает: — Есть какие-то мысли? Случай явно наш. — Наш, — немного помолчав, он продолжает. — Думаю, преступники просто прикончили его как свидетеля и, тем самым, подкинули нам улики. Смотри - по углу и высоте выстрела понятно, что стрелявшим является другой человек. Есть гематомы в нижней части живота и ссадины на руках: его сначала избили, а после пустили пулю в затылок с близкого расстояния, в отличие от нашей троицы, чье убийство было запланировано и совершено с небольшой разницей во времени с использованием оружия одной марки. Здесь же расстояние до дульного среза отличается и патроны не те - другое оружие. Пишут, что не удалось определить калибр… Давай перевернем его. Йосано помогает Осаму посадить тело в сидячее положение и наклонить голову так, чтобы рассмотреть след от выстрела. Акико, ощупав рану, задумчиво произносит: — Его, конечно, не хило разнесло, но пули использовали явно другого калибра. Не совсем понимаю, какого… — Это не Парабеллум*, — Дазай кивает и сверяется с заключением. — Да неужели..? Акико вопросительно приподнимает бровь. — Если учесть долгое нахождение тела в воде, то можно предположительно определить патрон: где-то 8 на 22-22,5 миллиметра. Такие данные не характерны для современного оружия, однако соответствуют японскому Намбу, скорей всего, 94 типа, чей выпуск прекратился в сорок пятом году. Осаму поднимает взгляд на Йосано. Акико после некоторого молчания усмехается. — Псих, использующий коллекционное оружие? — Даже звучит смешно.

***

Чуя водит курсором по экрану компьютера, бездумно глядя куда-то сквозь. Голова, ещё совсем недавно пухнувшая от количества мыслей и пережитых эмоций, кажется абсолютно пустой, ватной. Он в очередной раз заходит на рабочую почту, пролистывает полученные сообщения и шумно вздыхает. Какой дерьмовый день. В дверь его кабинета стучатся. По характеру стука Накахара сразу узнает Акутагаву. — Входи. Рюноске неуверенно становится на пороге, удерживая дверь открытой. — Накахара-сан, я не один. Чуя переводит взгляд с монитора на вошедшего. — А с кем? Акутагава проходит вперёд и пропускает внутрь Хигучи, Хироцу, Гин и Тачихару с сомнительной коробкой в руках. — Вечер добрый, Накахара-сан! Не помешали? — бодро произносит Хигучи. — Смотря с чем пришли, — в голосе Чуи проскальзывает недоумение. — А вы как думаете? — Тачихара ухмыляется и выступает вперёд. Гин поднимет крышку коробки и демонстрирует Чуе небольшой шоколадный торт с несколькими свечками. — У нас не хватило свечек, так что представьте, что вам снова шестнадцать, — Рюноске неловко кашляет в кулак. Накахара удивлённо поднимет брови. Торт? Ему? Он привык к коротким и вежливым поздравлениям, которыми его одаривают коллеги каждый год, но никак не к сладким подаркам. Да ещё и со свечками. Последний раз такое выкидывал Осаму много лет назад, да и торт у него был куда уродливей. От воспоминаний о бывшем напарнике на Накахару опять накатывает злость. Да уж, хорошо, что ему уже давно не шестнадцать. Хироцу достаёт свою излюбленную бензиновую зажигалку и поджигает свечки. Чуя выходит из-за стола. — Мы написали поздравление, — Мичидзо указывает пальцем на середину торта, где красуется слегка кривоватая надпись с сердечком в конце. — Не судите строго. — Вы же любите шоколад? — Ичие нервно улыбается. — Не переборщили с посыпкой? — Накахара-сан, если мы отвлекли вас от чего-то важного… Чуя понимает, что его замешательство вызывает панику, и жестом тормозит возникшую тираду. — Нет, все хорошо. Я люблю шоколад, — на его лице возникает мягкая улыбка. — Спасибо вам, я просто не ожидал таких поздравлений. — Тачихара предложил устроить вечеринку-сюрприз, но Хироцу-сану, к счастью, удалось его отговорить, — Рюноске кидает недовольный взгляд на Мичидзо. — Да, вам это бы явно не понравилось, — Хироцу качает головой. — А что такого? Думаю, многие бы согласились поучаствовать. Гин, не смотри на меня так... — Я не считаю свой день рождения достойным поводом для подобного, — Накахара вновь смотрит на торт. — Мне обязательно задувать? — Куда ж без этого! — Желательно, Накахара-сан. Чуя делает глубокий вдох и разом задувает все свечки. Хигучи и Акутагава начинают хлопать, Тачихара выкрикивает поздравления. Гин радостно улыбается. — С днём рождения, — Хироцу кивает. — Поздравляем! — Растите бо… — Мичидзо получает подзатыльник от Гин и замолкает. Чуя хлопает по карманам пиджака и благодарно кивает, когда Рюноске протягивает ему перочинный ножик. Он ставит торт на свой стол и делит на кусочки. — Сам я его не съем. Чай? Кофе? Хигучи уходит за тарелками, а Чуя заваривает чай на шестерых. В груди возникает что-то тёплое, волнующее, когда он искренне улыбается из-за заразительного смеха Тачихары, замечаний Акутагавы, окунувшегося в воспоминания Хироцу. Они непринужденно беседуют, шутят, расслабляются в компании друг друга, и Чуя ловит себя на том, что чувствует благодарность. Он рад, что у него есть те, с кем просто, хорошо и весело, от кого не ожидаешь ножа в спину. Это именно то, чего ему не хватало. Когда стрелки часов приближаются к одиннадцати, его приглашают в кабинет Огая. Чуя, привычно поклонившись, удивляется, обнаружив в комнате только Коё. — Анэ-сан? — Присаживайся, — Озаки кивает на мягкое габаритное кресло рядом с собой. Второе такое занято ей, а третье остаётся пустовать. — А как же Мори-сан? — Чуя неуверенно садится. Коё разливает сухое вино и протягивает ему бокал. — Он присоединится позже. Нам двоим нужно кое-что обсудить, не думаешь? — Что именно? — Накахара, пригубив напиток, хмурится в непонимании. — Твое состояние, Чуя. Что-то случилось, не так ли? — Озаки с мягкой улыбкой наблюдает, как Накахара испуганно замирает. — Ты можешь рассказать мне? Я волнуюсь, пойми. — Анэ-сан… — Чуя опускает взгляд и крепче сжимает бокал. Она все знает. Она всегда все знает: у нее есть глаза и уши по всему городу и даже больше. Глупо было надеяться, что что-то касательно Накахары обойдет ее стороной. — Чуя, — девушка касается его руки. — Ты же знаешь, что ничего не выйдет за стены этого кабинета. Не делай вид, что мы чужие друг другу. Меня это расстраивает. Чуя сглатывает и поднимает глаза. Нотки волнения в столь теплом взгляде Коё коробит его совесть, ведь он меньше всего хочет, чтобы Озаки переживала или расстраивалась по его вине. — Зачем он приходил? Что-то в груди Чуи лопается, и то, что он с таким трудом сдерживал весь день (или эти долгие пять лет?), заполняет его легкие. — Прощения просил, — горькая усмешка трогает его губы. — Букет с подарком притащил, вернуть все хочет. Он переводит взгляд на ночную Йокогаму, которая во всей свое красе сияет за панорамными окнами кабинета. Этот вид всегда его завораживал, однако сейчас только окунает в воспоминания о тех днях, когда все было несколько иначе. Когда они были по-глупому счастливее. — Что ты думаешь по этому поводу? — Тут и думать нечего, — он качает головой. — Как раньше уже ничего не будет. Он трус и предатель, который хочет все и сразу. В этом плане ничего не изменилось. — Однако нельзя отрицать, что сам Дазай изменился. — Да. И поэтому надежды Мори-сана никогда не оправдаются. Он больше не вернётся в мафию. — Но при этом хочет вернуться к тебе, Чуя. Дашь ли ты ему шанс? — Не могу, анэ-сан. Они оба успели измениться за это время, и Чуя не узнает сегодняшнего Дазая. Образ, который он создал для агентства, никак не вяжется с тем Осаму, в которого он был влюблён. Кто сегодня был перед ним? Тот самый глупый мальчишка, испуганный своей первой влюбленностью, или Дазай-актер, отыгрывающий очередную роль для собственной выгоды? Цветы в сердце Чуи давно отцвели, и, даже если почва для них вновь станет благородной, новые побеги будут насквозь пропитаны ядом.

***

4 года назад, Киото

ooes — магия

Желтоватый свет от фар проезжающей машины на несколько секунд касается лица, играет тенями на стенах маленькой комнаты и пропадает, догоняемый звуком мотора и слабым запахом бензина. Струйки табачного дыма поднимаются вверх и, подхватываемые порывами ветра, теряются в вечернем сумраке. Из окна веет холодом и влагой — недавно был дождь — но, благодаря этому, дышится заметно легче. Окутывает чувство эфемерного спокойствия. Чуя отодвигает фусума и бесшумно заходит в комнату с отядзукэ в одноразовой пластмассовой тарелочке. Поставив еду на низкий столик, он садится на татами рядом с Осаму. Дазай стряхивает пепел и снова крепко затягивается. Тихо. Машины за окном звучно рассекают лужи и исчезают где-то среди улиц, позволяя дымке флёра снова окутать комнату. Меланхоличное настроение Дазая передаётся и Чуе — он кладет руку на чужое колено, чтобы отвлечь внимание Осаму на себя. — Я поесть принёс. Будешь? Туманный взгляд Осаму застывает на лице Накахары. Спустя долгие секунды молчания, Дазай отрицательно качает головой. — Ну вот, опять ты за свое, — бурчит Чуя. — Как зависнешь где-то в своих дебрях, а мне потом сидеть и ждать, когда ты в реальность вернёшься. — Я просто думаю. — О чем ты вечно думаешь? Накахара вскидывает бровь, сверля взглядом чужой профиль. — Обо всем и ни о чем одновременно, — Осаму коротко усмехается. — О тебе думаю, Чуя. Почему ты такой? — Какой? — Такой, — Дазай слабо взмахивает бинтованной рукой. — Вроде бесишь, но при этом дыхание от тебя спирает. Взгляд отводить не хочется. Почему так? Чуя заглядывает в дрожащие янтарные глаза и теряется с ответом. — Это ты у своих тараканов в голове спрашивай. Никто лучше тебя твои чувства не поймёт. — Хм, — Осаму задумывается. — У меня с этим сложно. Конечно, Дазай тот ещё эмоциональный дальтоник. Но вслух Чуя этого не говорит. — Спать будешь? Осаму вновь качает головой. — Нам завтра пол-Киото объехать надо. Может, хотя бы попытаешься? Дазай в ответ ничего не говорит, и Чуя со вздохом забирает у него сигарету и принимается расстегивать чужую рубашку. Осаму задумчиво скользит взглядом по лицу напротив. Когда Накахара избавляется от рубашки, Осаму перехватывает его руки и подносит к своим губам, чтобы поцеловать сбитые костяшки. Чуя пытается вырваться, но Дазай удерживает только крепче и утыкается лбом в чужую грудь. Накахара от такого неожиданного жеста застывает, хлопая глазами. Осаму прижимает его руки к себе, дышит медленно, размеренно, опаляя его кожу; когда он поднимает свой пьяный взгляд, Чуя леденеет, утопает в темной вязкой карамели без шансов выбраться. Дазай медленно накрывает его губы своими, прикрывая глаза. Чуя жмурится, не спеша отвечает, мысленно считая гулкие удары сердца под бинтованной грудью. Осаму ослабляет хватку, и Чуя ведет руками по его бледной коже, царапает ключицы и накрывает шею, чтобы зарыться пальцами в темные волосы на затылке, очертить линию скул и примкнуть к нему только сильнее. Осторожно. Нежно. До интимного медленно. Они редко так касаются друг друга, согревают объятиями, пристально изучают каждый миллиметр кожи, каждую родинку, каждый рубец. Дымка чего-то таинственно теплого, но чрезмерно важного заполняет маленькую традиционно обставленную комнатку на краю города. Это нечто совсем хрупкое, тонкое, любой резкий порыв ветра может все развеять, разрушить подобно карточному домику. Строится крайне долго и кропотливо, а ломается в одно мгновение. Это так несправедливо. Так больно. Колючие мурашки из-за веющего холода покрывают всю спину, когда Чуя выцеловывает плечи Осаму, сжимает его бока, входит мучительно медленно, аккуратно. Его медные спутанные кудри покачиваются в такт, щекочут кожу, когда Накахара наклоняется за поцелуем. Длинные, сплошь покрытые синяками ноги Дазая смыкаются на чужой пояснице, он дышит рвано, хрипло, загнанно. Величественная Фудзияма смотрит на них со своих высот мягко, без привычного ей спесивого осуждения. Даже ветер старается не порвать тонкие нити близости между двумя юными телами. Жаль только, что они сами бережно к ним относиться так и не научатся. Впоследствии будет очень больно. Однако какое им до этого дело, когда сейчас так хорошо? Биение сердец в унисон. Дыхание, поделенное на двоих. Цветы, оплетающие внутренности. Подобно плющу. Словно ханахаки. Ничего прекрасней Дазаю видеть не доводилось.

***

настоящее время

Высокая тонкая фигура бесшумно пересекает складскую площадку и замирает в тени огромного грузового контейнера, практически полностью пропадая из зоны видимости. С хищной грацией она вытягивается, прислушиваясь, и настораживается, когда различает в вечерней тишине приглушенные голоса. — Я устал возиться с этим дерьмом, — по мере приближения чужая речь становится более четкой. — Как и от этого вонючего города. — Если поторопиться, то возиться больше не придётся. Внезапно впереди идущий останавливается и жестом затыкает двоих собеседников. — Здесь кто-то есть. Троица синхронно отступает назад. Акутагава, больше не видя нужды выслеживать своих жертв в тени, покидает укрытие и приветствует незваных гостей. — Я не в курсе, кто вы такие и что вам нужно, — холодный взгляд серых глаз не сулит ничего хорошего. — Но меня не устраивает, что вы уже не первый день пытаетесь что-то здесь разнюхать. — Вы видимо с кем-то нас спутали, — молодой на вид парень поднимает руки и неловко улыбается. — Мы с друзьями просто прогуливаемся по округе. — Никто просто так не прогуливается по порту поздним вечером уже который день подряд, — воздух вокруг Рюноске будто сгущается. — И не выбивает из мелких сошек нужную им информацию. Вся доброжелательность тут же пропадет с лиц незнакомцев. Коротко переглянувшись, они что-то между собой решают, и все тот же парень возвращает свое внимание Акутагаве. — Ты же адская гончая мафии, не так ли? Не хотелось бы, чтобы ты создавал проблемы. — Да ладно? — Рюноске красноречиво выгибает бровь. Расемон стремительно огибает его фигуру и устремляется вперед, рассекая воздух. Лидер троицы в защиту лишь вытягивает руку перед собой, и секундная белая вспышка на одно мгновение озаряет пространство. Рюноске успевает только прикрыть глаза, как тут же падает на колени и хватается за голову. — Бодрящие ощущения, правда? — эспер усмехается. — Закупорка кровеносных сосудов головного мозга. Зато теперь примерно знаешь, что такое инсульт. Акутагава рычит и пытается подняться, но жуткая головная боль пригвождает к земле, а руки и ноги стремительно немеют от недостатка кислорода. Перед глазами все плывет, темнеет, когда его пинают по ребрам, он валится на бок и начинает хватать ртом воздух. — Не так уж и опасен цепной пёс Портовой Мафии. Ему удаётся расслышать обрывки разговора перед тем, как боль достигает своего апогея и он теряет сознание. Мысли о грозящей опасности безрезультатно бьются о черепную коробку и затухают вместе с их хозяином. Кое-как достав телефон, он отправляет лишь одно сообщение до боли знакомому номеру. "Чуя".

***

Arctic Monkeys — 505

Осаму с характерным щелчком вставляет магазин в беретту и прячет пистолет под свой плащ. Слегка пригладив у зеркала топорщащиеся волосы, он с расслабленной улыбкой покидает съемную квартиру и отправляется до автобусной остановки. После нескольких дней затворничества, которые он провел, питаясь одним растворимым кофе и без конца штудируя сотни сайтов в интернете, сверяясь с имеющейся информацией, созваниваясь и дергая Анго — свежий уличный воздух отрезвляет и поднимает настроение. Даже набитый в вечерний час автобус не раздражает — Дазай усаживается в самый конец и принимается с интересом наблюдать за копошащимися людьми. Пара школьниц, сидящих неподалеку, начинают активно перешептываться, периодически оглядываясь на него, и, когда Дазай пересекается с ними взглядами, сильно смущаются и смеются. Осаму давит ухмылку и поворачивается лицом к окну: знали бы девочки, что этот симпатичный парень прячет за подолом своего плаща. За время работы в агентстве он успел отвыкнуть от тяжести оружия за спиной, и поэтому невольно возвращается мыслями в мафию, наблюдая за сменяющими друг друга улицами за окном. Как бы не было неприятно это признавать, Осаму все еще не способен отпустить свое прошлое. Оно крепко въелось в самую подкорку его сознания, оставило огромный отпечаток, в какой-то степени предрешив всю его последующую жизнь. Да, мафия все еще живет в Дазае, периодически напоминая о себе, когда он использует не совсем положительные с точки зрения морали способы для достижения своих целей (вечно скрывая это от сердобольного Куникиды). Как бы он не противился, есть вещи, против которых он бессилен. Особенно это касается бывшего напарника. Он часто думает о Чуе. В груди заметно теплеет, а кончики пальцев начинает покалывать от нестерпимого желания коснуться. Прижать к себе. Обнять. Поинтересоваться, как он. Дазай даже не может написать Накахаре, потому что тот сразу его блокирует со всех номеров. И виноват в этом Осаму. Чем сейчас занят Чуя? Как он себя чувствует? Наверняка все еще не отошел от его выходки. Накахара всегда был таким: эмоциональным, честным, ранимым, как бы он не пытался это скрыть. Еще доверчивым, но это качество в нем постепенно угасло, не без помощи Дазая. Но если бы Осаму попросили описать Чую тремя словами, то он бы ограничился одним. Чудесный. Да, лично для Дазая, Чуя — маленькое чудо. Он всегда его завораживал, начиная с тех пор, как они встретились. Постепенно это чувство росло, заполняло собой все нутро, и однажды просочилось наружу, когда он все-таки не сдержался и поцеловал его на маленькой кухне. Он до сих пор не знает, было ли это ошибкой. Какую бы вину он не чувствовал перед Накахарой, о том поступке нисколько не жалеет и повторил бы это сотни, нет, тысячи раз. Да, это эгоистично. Но противиться разрывающему изнутри желанию он не может, да и не хочет отныне. Наверняка он бы послал его, если б Осаму снова заявился к нему в квартиру. Может, и ударил бы от души, выбив пару зубов, а после съехал в другой район, запретив сообщать ему новый адрес. Но Дазай все равно бы попытался сжать маленькое тельце в объятиях до хруста костей, зарыться носом в вихри цвета июльского заката и вдохнуть родной аромат цитрусового шампуня (он знает, что с ним смешался сладковатый запах кофейных Чапман, на которые подсел Накахара после его ухода). Чуя бы пришел в ярость от подобных действий, без особых проблем вырвался из его хватки и заехал по лицу, чтобы еще пнуть сверху и покрыть отборным матом. А вдруг он бы сжалился над ним и позволил остаться рядом? Тогда бы Дазай дрожащими от волнения руками огладил его лицо, бережно взял за острый подбородок, заглянул бы в глаза, обрамленные трепещущим ресницами, и поцеловал. Они целовались бы долго, чувственно; сначала неспешно и аккуратно, постепенно зверея от злости, обиды друг на друга, сожаления о потраченном времени, которое они провели порознь. Чуя непременно бы укусил его первым, схватил за рубашку, притягивая ближе. Остервенело вгрызся в его губы, оцарапал шею, до боли сжимая каштановые пряди в кулаке. А Дазай бы завелся от этого только сильнее. После они бы могли, как это часто происходило, разбежаться по разным углам, прихватив с собой пачку сигарет. А может быть, нервы Чуи не выдержали, и они бы посрались друг с другом, крича до дрожи стекол в окнах. Чуя бы ушел в другую комнату, громко хлопнув дверью, а Дазай сполз на пол, зарываясь пальцами в волосы. Сердце бы гулко стучало в ушах, а кровь бурлила в венах от адреналина, которым наслаждаться совсем не хочется. Внутри бы все тянуло, разрывалось от боли и ненависти к самому себе, и Осаму бы соскочил и вбежал в комнату Накахары, ожидаемо обнаружив ее пустой. Да, Чуя бы выкурил сигареты три и вышел на улицу, чтобы сесть на свой байк и уехать в неизвестном направлении. Он часто так делал, чтобы выплеснуть скопившиеся эмоции, отрезвить голову и вернуться ночью, стараясь не разбудить Дазая, который и не смыкал глаз. Осаму знает, что Чуя априори не тот, кто может вот так просто и глупо разбиться, на высокой скорости гоняя по шоссе. Но волнение все равно сжимает сердце, занимает собой все мысли, подкидывая в голову все больше и больше ужасных сценариев, в каждом из которых он лишается Чуи. А Накахара бы летел по дороге, выжимая из своего Сузуки все, на что тот способен, непременно привлекая внимания патрульных, но уходя от них легко и незаметно. Он бы дал волю непослушным слезам, застилающим глаза, сдуваемым бьющим в лицо ветром. Шляпу он бы забыл дома, а волосы стянул в неряшливый пучок, из которого рыжие пряди непременно бы выбились, делая его лицо более миловидным. Он катался бы несколько часов и вернулся домой глубоко за полночь. Конечно же, стараясь не разбудить Дазая, прекрасно зная, что тот не спит. Все внутри кипело бы от эмоций, хотелось кричать, срывая голос, бить стены, посуду, друг друга. А потом с нездоровой страстью содрать чужую одежду, оставить алые метки на каждом сантиметре кожи и сжать до синяков. Хотелось бы послать, заявить о том, что они расстаются. Чтобы после повторить свою ошибку, сдаться без боя, лишь заглянув в глаза напротив. И ничего прекрасного и романтичного в этом нет, они оба об этом знают. Знают, но все равно поступают так раз за разом. Точнее, поступали, пока Дазай резко и безжалостно не поставил точку в их отношениях. Да, они знают друг друга наизусть. Осаму без труда может визуализировать любую эмоцию на лице Чуи, рассказать о каждой его привычке. Но все же понятия не имеет, сможет ли Накахара когда-нибудь его простить. Смогут ли они вырвать листы из этой второсортной драмы и начать все сначала. Попытаться бережно, с расстановкой построить на руинах то, что будет крепче и прекрасней старого. Дазай встряхивает головой, прогоняя без конца лезущие мысли, и выходит на последней остановке. Ночь постепенно накрывает город прохладой и темнотой, вывески пабов и магазинчиков района, в который приехал Осаму, приглашающе загораются неоном. Дазай спускается в подвальное помещение, оборудованное под небольшой бар с неприметным названием "Алиби", и усмехается, когда дверь за ним предсказуемо захлопывается. За его спиной раздаются шаги, и белое свечение на секунду озаряет слабо освещенное помещение. Осаму разворачивается и растягивает губы в приветливой улыбке. — Ты определенно не Чуя Накахара, — незнакомец хмурится и окидывает Осаму взглядом. — Верно, вы обознались. Чуя-кун не за что бы не сунулся в этот вонючий паб. Может, я сойду вместо него? — Дазай замечает, как эспер раздраженно дергает щекой. — Ну раз ты сюда добровольно сунулся, то просто так никуда не уйдешь.