Passenger Seat

— Подождёшь пять минут? Я тебя сам отвезу. И Арсений ждёт. Не то чтобы он не мог позволить себе такси или попросить Серёжу — просто хочется так. Хочется сидеть тут в углу, смотреть, как Антон договаривается с кем-то (кто это? лицо знакомое, но он не различает всех этих комиков или тиктокеров), бросая на него короткие взгляды. Да всё нормально — Арсений каждый взгляд ловит и кивает в ответ. Антон выглядит виноватым и дёрганным, но собеседник его язык тела не понимает, всё продолжает что-то увлечённо рассказывать, заставляя Шастуна снова повернуться к Арсению, растопырив пятерню: пять минут, честно. Да говори, говори себе сколько надо, Арсений и не против. Монотонно листает комментарии в инстаграме и надеется, что за эти шастовские «пять минут» к нему никто не приебётся. Но даже с этими рисками — он подождёт. Он не хочет ехать домой с каким-то таксистом под Дорожное радио и напряжённое молчание. Хочет с Шастом, в просторном салоне, с открытыми окнами и с молчанием, которое вмещает в себя миллион раз больше. Спокойное молчание. Мягкое молчание. Горькое молчание. Хочет ноги вытянуть и на кресле откинуться, и смотреть, как по люку сверху дождь барабанит — даже если сегодня дождь не обещали. А вот в своей гулкой почти пустой съёмной квартире оказаться не хочет. С самого момента как Серёжа с Тоней съехались, московские ночи превратились из чего-то уютного и домашнего в безликую почти отельную стерильность. Ему бы обжить эту чёртову квартиру, Матвиенко предлагал повозить его по мебельным даже, наверное, чувствуя свою вину — но Арсений не хочет её делать своей, боится, что прицепится к ней, прикипит, и всё пойдёт кувырком. И виноватым Серёжу тоже не считает — хорошо же, что у него кто-то появился. Ну, на постоянку. Всем нужна любовь. Антон с чуваком прощается, наверное, раза три, прежде чем торопливо засеменить к Арсению. — Сорян, там… — Да ничего, — отмахивается тот. Не заставлять же его оправдываться. Они даже успевают спуститься вниз и направиться к стоянке, прежде чем следующее смутно знакомое лицо, которому в черепной картотеке Арсения не присвоено имя, хватает Антона, как ястреб хватает полевую мышку. Ощущение как когда в детстве идёшь куда-то с папой, и он у каждого двора встречает кого-то из знакомых, и взрослые стоят и чешут языками, пока ты не знаешь, куда себя деть. Не то чтобы Арсения не замечают по жизни, ему внимания к собственной персоне предостаточно, но вот Шаст — он же теперь звезда. Большая шишка. Арсений смотрит на него с нежностью — такой большой вырос. Не вверх, хотя вверх, конечно, тоже, а в мыслях, в поведении. Был же пацан пацаном, а сейчас… Антон этот взгляд ловит и смотрит в ответ виновато, словно сам себя упрекает за все эти проволочки. Торопливо выуживает из кармана ключи и кидает Арсению. Вот это честь. Вот это доверие. Арсений ключи ловит и пальцем гладит растёкшийся жирный крест на брелоке. Это, конечно, эмблема Chevrolet, но иногда кажется, что это какая-то очень ленивая служба спасения — чем ещё объяснить, что Арсений в этой машине оживает? Чувствует себя здесь больше как дома, чем дома (если, конечно, под домом иметь в виду это бессердечное икеевское безобразие). Машина бодро подмигивает, отзываясь на нажатие кнопки замка, и Арсений довольно забирается на пассажирское сидение, по-хозяйски отодвигая его назад. Кто бы ни ездил на этом месте после него, кто бы ни возмущался теснотой на втором ряду сидений, сейчас тут — он. Сейчас это место его, и останется его, пока следующий пассажир (скорее, пассажирка), возмущаясь, не подвинет кресло обратно. А до тех пор Арсений как будто останется в Тахо. Хотя бы частично, хотя бы как идея. Он откидывается назад. Гула снаружи почти не слышно, свет еле пробивается — считай, его собственная маленькая камера сенсорной депривации, в которой внешний мир тебя не достанет. То что нужно. Антон ныряет в салон минут через десять, взбудораженный и растрепанный. — Прости пожалуйста, чёт всё разом навалилось, — бухтит он, но Арсений в ответ только головой качает, мол, ничего страшного. Тахо мягко рычит, оживая, просыпаются огоньки на приборной панели. Радио тоже просыпается, но Антон его сразу затыкает — как-то повелось у них ездить в тишине или под разговоры, и он теперь эту традицию чтит что ли. Адрес не спрашивает — сохранил его в навигаторе сразу как Арсений сказал, что теперь свою квартиру снял. Так. На всякий случай. — Тебе надо куда-то заезжать? — уточняет он, выруливая со стоянки. Арсений дежурно следит за машинами справа, мотает головой: — А тебе? На заправку, может? Непонятно, зачем он спрашивает — видит же со своего места датчик уровня топлива, бак почти полный. Да и не то чтобы хотелось торчать на заправке — просто ищет, наверное, повод дольше не ехать домой. Тут лучше. — М-м, — качает головой Антон. Он когда следит за дорогой, у него взгляд такой сосредоточенный, такой серьёзный. Арсению нравится на людей смотреть, когда они чем-то заняты. Тогда человек не принадлежит ни себе, ни тебе — он принадлежит делу, принадлежит работе, принадлежит дороге. Обычно выглядит так, будто знает, что делает. Это красиво. И Арсений хотел бы знать, что делает. Он откидывает голову, пытаясь разглядеть ночное небо в люк на крыше. Видно только как проносятся мимо ореолы света фонарей, а звёзды и не разглядеть дальше. Тут лучше, но тут хуже. Молчание из спокойного неизменно становится горьким. Каждый раз. — Сейчас Персеиды, — тихо констатирует Арсений. — А? — Метеоритный поток. Антон дежурно смотрит вверх, словно ожидает увидеть дождь из падающих звёзд, но не видит ничего. — Тут слишком это… световое загрязнение большое, — вздыхает он. — Не увидеть ничего. — Ага, — горло почему-то дерёт, и слова выдавливать из него сложно, но Арсений старается, потому что хочет сказать важное. — Давай поедем куда-нибудь? Антон бросает на него вдумчивый взгляд — достаточно длинный, чтобы понять, что он не отшутится сейчас и не ограничится смешливым фырканьем. — Куда? За город? Ну вот зачем он спрашивает так, будто может согласиться? Они же оба знают, что ничего этого не будет. Что он посмеётся и довезёт Арсения ровно до нужного адреса, и из машины не выйдет, и не поднимется, и никакого отклонения от маршрута не потерпит, потому что не хочет думать о том, что будет, если они позволят себе отклониться от маршрута. — Давай выедем на Новорижское, — почти шепчет Арсений, прикрыв глаза. — И поедем, поедем по нему… До самой Латвии. И никогда не вернёмся. Антон смотрит прямо перед собой, на дорогу, но даже сбоку видно, как еле заметно напрягаются его брови. — А чё, у тебя загран с собой? — уточняет он таким будничным тоном, что где-то под диафрагмой начинает неприятно тянуть от того, как близко и как реально это звучит. Зачем он подыгрывает? Мстит? Злится? Арсений его подводил не раз. Всеми возможными способами подводил — и когда говорил, что не любит, и когда говорил, что любит. Будь он на месте Антона, он бы, наверное, злился — как минимум за то, что они так нормально и не поговорили после того вечера. Арсений хотел, честно, хотел всё разложить по полочкам, всё объяснить, привести миллион аргументов, почему они не могут друг к другу ничего чувствовать. Даже голосовое длиннющее записал, но так и не отправил — зассал. Сам только не знает, чего испугался больше. Того, что Антон бы его так и не понял? Или того, что понял бы всё и сделал бы в точности так, как просят? И всё бы закончилось. — Нет, конечно, — отвечает Арсений. — Кто загран с собой носит? И всё заканчивается. Все мечты, все намёки, все маршруты. Все нахальные «а что, если». Всё, что им остаётся — тянуть время, остановить этот момент, когда они едут, вдвоём, без планов, без дедлайнов, глядя как оранжевые круги фонарей отскакивают от фиолетового асфальта. Замереть в невесомости, зная, что всё равно в конце упадёшь обратно на землю. — Покатай меня, большая черепаха, — улыбается Арсений, и голос его выдаёт чуть больше надежды, чем было бы прилично, учитывая ситуацию. — Покатать где? — всё так же спокойно уточняет Антон. — Ну если бы мы в Питере были, — рассуждает Попов. — Я бы тебе соврал, что все мосты развели, и вёз бы тебя по КАДу через Вантовый долго-долго. Долго-долго. С пассажирского сидения видно, как дёргается уголок рта Антона — как будто он был бы рад такому сценарию. С пассажирского сидения вообще много чего видно, особенно когда не нужно следить за дорогой и можно на водителя в упор смотреть. Видно, как он хмурится, как закусывает губу, как кидает вправо короткие взгляды и тут же устремляет их обратно на дорогу, как только замечает, что Арсений смотрит. — Могу тебя по МКАДу просто кругами катать, — мягко улыбается Шастун в ответ. Они и так только и делают, что ездят кругами и никуда не двигаются — это то, что Арсений хочет сказать. Но вместо этого он отвечает слишком серьёзно, чтобы можно было притвориться, что они всё ещё шутят: — Давай, — и потом всё же добавляет тише. — Если тебя, конечно, дома никто не заждался. — Меня никто не заждался, — голос Антона спокоен, но его взгляд на мгновение предательски холодеет. А Арсений почему-то чувствует укол удовлетворения — отвратительный и приятный одновременно. И они едут вперёд — потому что Антона дома никто не заждался, а Арсений сам себя дома не ждёт. Едут, собирая комбо из зелёного света на светофорах, и дорога под колёсами шуршит убаюкивающе. Арсений включает подогрев своего сиденья, но открывает окно, и любой другой водитель ему бы за это дал подзатыльник, и он сам любому пассажиру тоже. Но Антон разрешает — и только смотрит украдкой, как Арсений к двери прислоняется и выглядывает наружу. — Почти видно! — радостно констатирует он. — Звёзды? — Ага. Они не едут ни по какому МКАДу, ни по какому Новорижскому шоссе, они всё так же бесчувственно следуют заданному маршруту, и с каждым всё более узнаваемым кварталом сердце становится тяжелее, наливаясь неотвратимостью конца. В салоне темно и тихо, и хорошо, и больно. Как дома. Только ветер свистит в ушах, и Антон излучает тепло рядом, словно нагретый за день на солнце камень, и звёзды прячутся за московским неоном где-то у них над головами. — О, упала, — внезапно отмечает Антон, пригибая голову, чтобы рассмотреть метеор у горизонта. Но Арсений не успевает ничего разглядеть, только уточняет глупо: — Звезда? — и получает в ответ кивок. — Успел загадать желание? — Успел, — отзывается Антон. — И какое? Арсений знает, что бы он загадал: провалиться в петлю, в изгиб времени и застрять бесконечно в этом моменте, в этой машине. — Не скажу, — пожимает плечами Антон, почему-то устало и без игривого «а то не сбудется». Просто «не скажу». Как будто ты не поймёшь. Или поймёшь слишком хорошо. Арсений в ответ тоже плечами пожимает: — Ты можешь мне соврать. — Я не хочу тебе врать, — пожимает плечами Антон, не отводя взгляд от дороги. — Ну правду тогда скажи, — логично соглашается Арсений. — Тоже не хочу. Арсений не может сдержать горькую улыбку. Этот ответ, это глупое упрямство одновременно согревает и опасно колет где-то под рёбрами. Нужно было поговорить раньше, до того, как между ними разрастётся этот раскалённый вязкий шар боли, жалящий в сердце от каждого взгляда. И Арсений говорит: — Мне жаль. Говорит искренне, единственное, что может сказать честно, о чем не пожалеет. Он говорил уже, и сейчас чувствует, что только под этими словами готов подписаться: мне жаль. Что всё так вышло, что мы застряли в этом всём и не можем выбраться, не можем деться друг от друга никуда — да и не хотим. Жаль, что я знаю. Жаль, что ты знаешь. Жаль, что это взаимно. Но Антон почему-то улыбается и на перекрёстке впервые смотрит на Арсения дольше, чем две секунды. Всё кажется, что он сейчас отшутится, скажет «да забей», или воспользуется возможностью и процитирует что-то из того, что Арсений сам же ему раньше и говорил, только с горькой ироничной издёвкой. Но ничего из этого не происходит. — Знаешь, — вздыхает Антон, барабаня по рулю пальцами. — Я прям так много времени провёл, считая, что мне жаль. А потом как-то… Не знаю. Подумал, нахуя это всё. Нахуя мне жалеть. Ну и было и было. Ну не было и не было. Ну не будет и не будет. Какой он, всё-таки, вырос молодец. Совсем хороший, совсем уверенный. Совсем такой, в которого можно влюбиться (с поправкой на то, что влюбляться нельзя). И Арсений в ответ только улыбается — одними глазами, без губ. Знакомый район вырастает из-под колёс Тахо предательски быстро, и последние надежды, что они сейчас всё бросят, уедут за город и будут смотреть Персеиды вместо того, чтобы спать, растворяются в прозрачном ночном воздухе. У подъезда Антон глушит мотор, и они сидят почему-то так, в тёмной бархатной тишине салона несколько минут. Арсений всё сверлит взглядом через лобовое неотвратимую серость подъездной двери, а потом говорит: — Ты мог бы остаться. Завтра бы вместе на съёмки и поехали. Но Антон в ответ только вздыхает: — Зачем? — Просто. У него нет ответа. Как на это отвечать, если нет никакой конкретной цели, просто минутная слабость, просто желание поддаться и ни о чем не думать. Они же ничего такого… Он же ничего такого не предлагает. Попьют пива, посмотрят «Друзей», лягут спать на разных диванах. Никаких… Никакого… Просто. Антон протягивает руку, и его горячая ладонь обжигает щёку Арсения, холодную от ночного воздуха, остудившего салон через открытое окно. Арсений готов поклясться, что она, эта ладонь, раскалена докрасна, так что аж светится. И он сам раскалён, и гудит весь, как линии электропередач, и также настроен проводить электричество — стоит только импульсам между ними сдвинуться с места. Но они не двигаются — каждый электрон замирает в нерешительности, словно затаив дыхание. Антон смотрит на него — прямо в глаза, с каким-то опаляющим равнодушием, бегает взглядом по лицу, но не так, как нужно. Не с той тональностью, не с тем настроением. Почему-то Арсений знает, что это плохой знак. — Спокойной ночи, Арс. Рука съезжает и возвращается на руль, оставляя щёку гореть и ныть от желания прикосновений. Ты должен быть счастлив — убеждает себя Арсений. Ты должен быть рад, что он всё это пережил, что вы вышли из этого шторма с целыми мачтами, что никто не принимает поспешных решений с разбитым сердцем, и не бросается в омут с головой. Ты должен быть рад, что вы сейчас не едете по Новорижскому шоссе, и ветер, врывающийся в салон, не треплет твои волосы, и метеоры не расчерчивают небо хвостами в зеркалах заднего вида. Ты должен быть рад, что вы вышли из этого землетрясения целыми, без рухнувших стен, без треснувших фундаментов. Без ожиданий. Без нежности. Без всех этих чудовищных сладких вещей, которые всё только испортят. Ты должен быть счастлив — твердит себе Арсений, нащупывая негнущимися пальцами в темноте ручку на своей двери. Ты должен быть счастлив, что ничего не произошло. И не произойдёт. Подошвы его кроссовок шуршат об асфальт оглушительно, когда он толкает себя в направлении своего нелюбимого, нежеланного, пустого дома, не оборачиваясь. Ты должен быть рад. Тогда почему закрывающаяся за спиной дверь подъезда словно рычагом десятитонный камень опускает на грудь, когда исчезает последний луч фонарного света на покрытом разбитой плиткой полу?