всем сердцем, всей душой.

Юнги выдыхает шумно, зарываясь носом в меховую накидку. Ему холодно, но он упрямо стоит в саду, подняв голову к небу и разглядывая стремительно падающие вниз снежинки, что как хлопья — большие и быстро тающие. Позади Тэхён старательно катает снеговика, а Хёну просто стоит, упрямо настаивая на своём: — Ну же, Ваше Величество, давайте зайдём в замок, — он устало вздыхает, смотря на фигуру омеги, завёрнутую в красный плащ. Красный — цвет династии Чон. — Лекарь снова отругает Вас, если Вы не будете беречь себя! А потом меня, Тэхёна и снова меня, — добавляет чуть тише, прекрасно помня весь тот нагоняй, когда Юнги снова стоял в саду и следил за снегопадом. Чон Юнги вчера исполнилось двадцать, он — Король Севера, муж Чон Чонгука и первый омега Ледяного Королевства. Омега нежнейший словно цветок с Юга, где тепло, уютно и нет снега. Хёну часто смотрит на своего господина и всегда задаётся только одним вопросом: как тот не замёрз на их земле. И дело не в вечном снегу, холоде и темноте, а в самой жизни. Юнги, который уже как два года не Мин, совсем один. Во дворце, где рядом Тэхён с Хёну, он чувствует себя слишком одиноко. Ни прислуга, ни советники, ни раз в год приезжающий Хаюн, ни Хосок, ни Чонгук не могут этого исправить. Он просыпается, проводит утренние процедуры, ест, рисует, много гуляет и читает, полностью погружаясь в культуру своей страны, но ничего не меняется. — Ты прав, — выдыхает, и пар дыма тут же вылетает изо рта. — Снова отругают и снова забудут, — шепчет самому себе, но Хёну прекрасно слышит. Юнги разворачивается, аккуратно придерживая небольшой животик под низом, и маленьким неспешным шагом бредёт в сторону входа в замок, смотря на снеговичков, которых слепил бета. — И как тебе не надоедает? — Юнги улыбается, кивая другу в сторону входа. Тэхён поднимается, отряхивает колени от снега и подходит к омеге, разглядывая. Юнги безумно красив, но под снегопадом ещё красивее. — Пора домой, нужно Вас отогреть, — пыхтит бета, торопливым шагом заходя и отдавая свою меховую накидку прислуге. — Я не замёрз, — Юнги щурится, нос от мороза неприятно щиплет. — Вы-то, может быть, и нет, а наш Принц точно мог замерзнуть! — Хёну недовольно бурчит, давая приказ, чтобы в покоях зажгли камин. — Чонгук ещё не вернулся? — интересуется, нервно кусая губу. — Нет, Ваше Величество, — кланяется один из советников. — В Вашем положении не стоит так гулять под снегопадом, — он качает головой, смотря на небольшой живот Короля. — Срок ведь совсем маленький, в такой момент себя нужно беречь. — Да-да, — Юнги отмахивается, заходя в покои и прося Хёну принести чая. — Все только и могут говорить мне, что делать, — он устало выдыхает, жалуясь Тэхёну. Рука сама по себе ложится на живот, туда, где его малыш, поглаживая. — Я и мой сын сами знаем, чем заняться. Чон Юнги двадцать, он в положении, носит под сердцем их первого с Чонгуком ребёнка. Тогда Чанёль был на грани: рвал и метал, почти что кричал в письме на сына, спрашивая, где внук, где ребёнок, где наследник. Юнги мог лишь дрожащими руками кидать письмо в огонь и рыдать под покровом ночи, когда никто не видит, никто не слышит. Он привык к этому за два года: сжиматься на кровати, накрываться одеялом полностью и тихо лить слёзы, когда рядом никого нет. Юнги — Король, рядом с ним всегда много людей: Чонгук приставил к нему около пяти охранников в самом дворце, а если Юнги выходит в город погулять, то их количество преумножается на пять. Тэхён и Хёну не отстают, следуют по пятам, не дают остаться в одиночестве, зная состояние Короля. Юнги молчит. Не приказывает им уйти из покоев, позволяет весь день находиться рядом: Юнги молча рисует на кровати, Тэхён вяжет будущему ребёнку плед, а Хёну прибирается. Так и проходят последние четыре месяца. Юнги помнит тот момент, когда его вырвало на пол прямо в трапезной. Помнит испуганное лицо Чонгука, который сразу подумал о плохом — яд. Он тогда схватил омегу на руки и рванул в медицинское крыло, срывая дверь с петель и требуя немедленной помощи своему мужу. Только через сорок минут смог успокоиться и с неверием сесть на стул, повторяя голосом лекаря фразу: «Поздравляю! Наконец, свершилось! Он беременный!». Омега тогда лежал на мягкой кушетке, с вылупленными глазами смотря сначала на бету, а потом на Чонгука. Потому что оба знали: ещё четыре месяца и они разведутся, а Юнги уедет обратно на Юг, ведь ожидаемой беременности так и не было. Юнги на Юг не хотел. Помнил об ужасном отчиме, о Юнхёне и Юнхане, которые скрывали от всей семьи ужасную правду. Помнил тот момент, когда во время банкета в честь их свадьбы два года назад завернул не туда и увидел то, что видеть не должен был. А его не увидели. Юнхань стоял, прибитый к стене с запрокинутой головой, почти трясясь всем телом от оргазма, пока Юнхён стоял на коленях, с довольными глазами ублажая своего мужчину. Омега тогда уже спустя пять секунд вылетел из тёмного маленького коридора, не веря своим глазам, но твёрдо для себя решил: никому не скажет. Это уже было не его дело — в этот день он стал Чоном, примкнул к семье Чонгука, а проблемы Юнханя и Юнхёна не для него. Знает лишь одно, когда Чанёль и Бэкхён узнают, его на Юге не будет, значит, взрывом не заденет. А то, что они узнают, он почему-то не сомневается. Естественно, кто вообще додумается начать заниматься своими делами во время банкета, когда дворец полон людей. Юнги так и забыл об этом, вспоминает лишь пару раз, когда думает о семье: эта сцена просто автоматически всплывает в его голове, от этого никуда не деться. Омега хмыкает своим мыслям, поглаживая животик. Это только четвертый месяц, он только недавно начал расти, а Юнги уже не может дождаться. Ходит из стороны в сторону, по утрам зажимает конец длинной рубахи в зубах, смотря в зеркало. — Ты вырос, малыш? — спрашивает сам себя, недовольно вздыхая. — Господин, если Вы будете так каждый день рассматривать себя, то точно пропустите момент, когда живот начнёт расти, — Хёну недовольно вздыхает, пока Тэхён хихикает. Юн к этому привык, но так и рассматривает себя по утрам, не замечая никаких изменений. Зато Чонгук замечает. Омега лишь на это хмыкает: конечно, ведь сам Чонгук видит его пару раз в неделю, изменения, следовательно, он тоже замечать будет. Юнги не даёт себе расстраиваться как раньше. А раньше он расстраивался сильно: Чонгук не приходил. Он как и сказал тогда ту фразу, так и придерживается её до сих пор, не думая сближаться с омегой. Юнги ни в чём не нуждается, но у Юнги нет самого нужного. Самого важного. Чонгука у Юнги нет. Омеге сейчас двадцать, они в браке уже два года, и почти весь пыл он растерял. Чонгук просто не приходит: они живут в одном дворце, иногда навещают друг друга, но не проводят вместе вечера, не кушают вместе, много не разговаривают, как это делают обычные пары. Юнги в такие моменты щипает себя за руку, напоминая, что они и не очень обычная пара. Кажется, поэтому и говорят, что у Принцев счастливых браков не бывает. Исключение — Юнмин, но и там просто была удача. Даже с Хосоком Юнги видится чаще, чем с собственным мужем, оттого на сердце только больнее. Хосок всё видит, понимает старшего брата, но и на мальчика смотреть тоже неловко, ведь осознаёт всю суть их брака. Но продолжает навещать, ласково общаясь с племянником. На самом деле, младший Чон ждёт не дождётся этого ребёнка. Он много путешествует, летает на своём драконе в другие Королевства и постоянно привозит что-нибудь вкусное для омеги и будущие подарки для малыша. Юнги от такого только стеснительно хихикает, краснея, ведь так сильно волновался, что отношения с этим бойким и сердитым альфой у него не зададутся, а тот на цыпочках перед ним ходит. Омега любит общество Хосока, хоть то и редкое из-за частых разъездов альфы. Хосок познакомил Юнги со своим драконом, а омега потерял дар речи, когда увидел это волшебное существо перед собой. Ранкир — имя крупного тёмно-серого дракона Чон Хосока, который одним своим видом распугивает врагов. Омега считает, что посылать Хосока на драконе — это своеобразный политический ход Чонгука. Чтобы главы городов и чужих территорий больно не выделывались. А ещё Юнги видел Санфаера Чонгука. Тот яркий — точная противоположность Ранкира, что темнее самой ночи. Санфаер же цвета светло-красного, его чешуя местами бывает белой, но по габаритам он не уступает своему брату. Юнги тогда гулял с Тэхёном, когда Чонгук приземлялся на своём драконе. Омега мог лишь с раскрытым от изумления ртом наблюдать за всадником и его названным в народе чудовищем, что способен был дотла спалить всю страну. Чон же до сих пор посмеивается с его реакции, но запрещает мужу подходить к дракону, потому что тот признаёт лишь хозяина, остальных превращая в пепел. Юнги тогда кивнул и просто начал наблюдать из окна смотровой башни, оглядывая яркого кровавого дракона, отдыхавшего после перелётов. Омега поджимает губы недовольно, когда понимает, что во дворце нет ни Чона, ни прекраснейшего дракона, полностью зачаровавшего юного Короля. Чон продолжает поглаживать живот и откидывает от себя альбом с рисунками от досады. И куда этот альфа опять улетел? Ему слишком грустно, потому что они и так не видятся: Чонгук не даёт возможности сблизиться, не проявляет абсолютно никаких эмоций. Альфа не любит и не даёт себе возможности полюбить — Юнги понимал и понимает это. Первая и последняя эмоция, которую омега видел на лице мужа — это капелька радости, когда он узнал о беременности, но дальше — мгла. Чонгук всё такой же отстранённый, почти не даёт повода встретиться, а когда они встречаются — они, разумеется, разговаривают, но Юнги мало. Он правда старается сделать всё возможное в этом браке. Делает всё, чтобы это не было напрасным. Юн боится за малыша, за его будущее, за частые возможные вопросы о том, почему между его родителями такая пропасть. Юнги боится и борется, берёт в руки кувалду и пытается разрушить выстроенную своим мужем стену. Юнги бьёт и бьёт, а Чонгук докладывает кирпичи, так и сверху заливает цементом. Но впервые, полгода назад, Юнги ощутил, как рука с кувалдой ослабевает. Тогда приезжал Ким Намджун — Король Запада. Они с Чонгуком только недавно смогли наконец заключить договор, в котором обязуются открыть друг другу торговые пути. Король Запада приехал с подарками: множество повозок с деликатесами, фруктами, семенами, травами, драгоценностями, омегами. Юнги отчетливо помнит тот момент, когда он сжал подлокотник трона так сильно, что, ему казалось, тот затрещал, будто золото готово было вот-вот раскрошиться. Перед ним и Чонгуком стоял невероятной красоты омега. Намджун сказал, что он северянин, но вырос на Западе, где своей внешностью пленил многих. Король тогда с надеждой посмотрел на мужа, но тот лишь отрезал: — Это прекрасный подарок. Юнги помнит свою горечь так хорошо, так ярко, будто проживает этот момент ежесекундно. Потому что да. Омега был восхитительным: белоснежная, как у большинства северных омег, кожа, белые волосы, голубые глаза, точеные скулы и персиковые губы. Самому Королю казалось и кажется до сих пор, что если он встанет рядом с ним, то на него никто и не посмотрит. А ещё Юнги помнит то ощущение шока и первобытного страха, когда Хёну рассказал, что Пак Чимина пригласили в покои Короля. Помнит так ярко, так остро, так, что руки до сих пор трясутся от осознания и боли. Король тогда попросил выйти всех из комнаты, и всё, на что он был способен, так это лишь сидеть на кровати, до боли сжимая простыни в руках, и сдерживать поток слёз, которые грозились градом политься из глаз. Король прекрасно помнит то отчаяние, которое одолевало его. Одолевает до сих пор. Он продолжает изредка смотреть на Пак Чимина в небольшом гареме и почти готов выть, потому что, чёрт возьми, верно: он и рядом с ним не стоит. В голове навязчиво вертелись и вертятся мысли о том, что Чонгук изначально хотел себе омегу-северянина, Юнги даже тут промазал. Родился не таким. Родился со смуглой кожей, медовыми волосами, фиолетовыми глазами. Юнги — полная противоположность снега. Полная противоположность Чимина, который смеётся над шуткой друга так ярко, так заразительно, что Юнги хочется только плакать. Поэтому он совсем не удивляется, когда приходит письмо от отца, который обвиняет сына в неумении удовлетворять мужа, что тот решил создать себе гарем. Юнги читал письмо Чанёля с каменным лицом, но остро ощущал, как внутри всё трещит по швам, грозясь вот-вот тем, что омега просто развалится на кусочки, и его точно никто собрать не сумеет. « — А если этот омега забеременеет? Что ты будешь делать?! Ведь от северянина всегда рождается ребёнок с красными глазами!» — писал Чанёль, совсем не думая, что этими словами хоронит сына. Юнги тогда долго не думал, решил, что если наложник забеременеет, то он тут же соберёт свои вещи, пойдёт в церковь за разрешением развестись и уедет обратно на Юг, только не во дворец к деспотичной семье, а к Хаюну. Они купят домик, с Тэхёном будут заниматься выращиванием цветов и огородом, а Хаюн будет вышивать. Юнги, рыдая в собственных покоях, пока никто не видит, всё распланировал. Уже собирался идти в церковь за прошением, когда в очередной раз услышал, что Чонгук позвал к себе наложника, но не успел. На следующее утро после их жаркой ночи они завтракали. И Юнги никак не ожидал, что его вывернет, никак не ожидал обеспокоенное лицо мужа, никак не ожидал беременности, которую уже не хотелось. Всё, чего Юнги так хотел, так это спокойной жизни без волнений, но судьба подкинула лишь очередной крутой поворот. Чонгук с беременностью своего мужа стал приходить чаще. Чаще спрашивать о чужом самочувствии, чаще рассказывать о своих делах, чаще трапезничать, зовя также и Хосока, который совсем был не против. Юнги остро ощущал себя не в своей тарелке. На мужа смотреть не хотелось, зная, с кем он коротает ночи. На Пак Чимина, который переехал из гарема в отдельные покои фаворита, тем более. Смотреть на этого омегу — осознавать всю свою уродливость и ущербность. Юнги совсем не злился: Чонгук с самого начала говорил, что полюбить не сможет. Юнги — это политический брак, это выгода, это шах и мат Чанёля, это южанин. Юнги — это вынужденный ход, это ненужный человек, это раздражитель и показатель его, чонгуковой, слабости. Юнги — не северянин. Иногда омеге кажется, что всё, из чего он создан, Чонгука лишь отталкивает, хоть тот и не показывает из-за своей воспитанности и уважения. Но Юнги говорит, что всё в порядке. У него с каждой проведённой ночью Чонгука с наложником Паком всё сильнее опускаются руки: они кувалду уже не выдерживают, стена, построенная альфой, стала слишком толстой. Юнги понятия не имеет, сколько в ней слоёв кирпичей, но сил у него не хватает. Чон искренне считает, что любовь и счастливые отношения — это когда оба идут навстречу, оба разбивают кувалдой кирпичи и долго-долго после обнимаются. Чонгук продолжает спать с Чимином, часто гуляет с ним по зимним садам, что так любит Юнги, продолжает уничтожать мужа. Юнги постепенно бороться перестаёт. Ему всё также больно, всё также хочется схватить тот кинжал, которым он разрезал ладонь, чтобы написать на щеке руну любви, и разрезать себе грудь, чтобы вытащить сердце, которое продолжает постоянно ныть и крошиться на ошмётки. Юнги не хотел болеть. Ему очень не хотелось болеть Чонгуком. Чонгуком, который обращает на него внимание только из-за их ребёнка. Чонгуком, который за полгода провёл ночей с Чимином в десять раз больше, чем с Юнги за два долгих года. Но Юнги всё прекрасно понимает, смиряется с тем, что чужому сердцу не прикажешь, смеётся над восемнадцатилетним собой, который так свято верил, что сможет дорваться до чужой любви. Любви, которая явно в жизни омеги поселяться не планирует. Он так и сидит на кровати, размазывая масло по животу, чтобы не было растяжек, когда в комнату стучатся. Чонгук проходит в комнату, Тэхён и Хёну быстрее ретируются, оставляя королей наедине. Юнги не встаёт, не поправляет платье, продолжая сидеть на кровати и ленивыми движениями растирать масло по натянувшейся коже. Смотрит на мужа, что проходит медленно, завороженно глядя на живот омеги, и хмыкает, когда тот садится рядом, продолжая глазеть: — Ого, — с шумом выдыхает. — Какой нечастый гость, — звучит без обиды, просто, чтобы было сказано, чтобы посмотреть на чужую реакцию. — Ты же знаешь, что весь последний месяц я летал туда-сюда на Запад по важным делам, — Чонгук вздыхает, тянясь ладонью к животу. Юнги хочет возразить, что его кожа слишком жирная от масла, но затыкается, когда муж такими же нежными движениями начинает массировать бока. — Занят, говоришь, — хмыкает. Безумно хочется напомнить о встречах с Паком, которых было куда больше, чем с самим собой, но он прикусывает язык, ибо незачем. Толку-то? — Не забывай отдыхать и хорошо питаться, — напоминает каждый раз. — Не беспокойся обо мне, — мягко улыбается: видит, как муж разбивается каждый раз, когда видит его, но всё же продолжает заботиться. От Чонгука несёт лавандой. Юнги старается не дышать глубоко, чтобы ненароком его не вырвало прямо на альфу, но не получается: запах вроде стал привычным, но продолжает раздражать рецепторы, как что-то неправильное, вызывающее аллергию, покраснения, чихание и сопливость. Так пахнет Чимин. Чонгук пропах лавандой, пропах омегой. Юнги хлопает глазами, делает всё, чтобы накатывающая истерика подождала ещё пару минут, когда Чонгук уйдет, но влага без спроса собирается в глазах, а омега уже ждать не может. В глазах застывают слёзы, в носу — лаванда. Для него это убийственное комбо. — Уходи, — просит тише сиплым голосом, отодвигая чужую руку от своего живота как можно дальше. «Не прикасайся ко мне, не трогай, пошёл вон, пропади ты пропадом». — Ты воняешь, меня тошнит. Юнги не пахнет никем. Его природный запах — фейхоа — едва заметный, почувствуешь, только если зароешься носом в шею. Чонгук же пахнет землёй после дождя. Юнги может лишь иронично усмехаться: лаванда и дождь сочетаются прекрасно. Чонгук молчит, глядит на живот, чувствует, что не имеет права смотреть мужу в глаза. Мужу, который продолжает его терпеть несмотря ни на что. Омега перед ним — всё ещё крохотный, с тяжёлой, невидимой для всех, но не для него — Чонгука, короной на голове. Юнги — истинный король, знающий все правила, гордо держащийся с высоко поднятой головой и фиолетовыми глазами, что, кажется, согреют весь Север. Тот факт, что народ полюбил омегу не меньше, чем самого Чонгука, известен всему миру. Миру, который втайне ожидал, что омегу изобьют камнями и ледяными снежками за одно только ношение титула Короля Севера. Но всё вышло с точностью наоборот. Он — Король Севера, но также и Король людских сердец, что пленил каждого добродушного на своём пути фиолетовыми глазами. Иногда Чонгук пугается своих мыслей при взгляде на мужа, что был самым прекрасным омегой на планете. Чонгук думает, что был бы не против, если у них родился сын с фиолетовыми глазами, но отказываться от своих слов он не будет. Их с Юнги не связывает любовь. Точнее будет: его любовь не связывает. Поэтому, если родится ребёнок без красных глаз, то всему настанет конец, — оба это прекрасно понимают. Альфа в последний раз широко оглаживает живот, поджимает губы то ли от чувства вины, то ли от ещё чего-то, и встаёт, направляясь быстрым шагом к двери. Выходит и тут же встречается с пытливыми взглядами Тэхёна и Хёну, что стоят с опущенной головой у стены, выказывая уважение Королю. Чонгук стоит около тридцати секунд на месте, прогоняя в воспоминаниях минувшую встречу, и кивает Тэхёну: — Приглядывай за ним, — смотрит на закрытую дверь, за которой сидит, Чонгук уверен, плачущий омега. — Если что-то случится, то сразу докладывай. Тэхён еле как сдерживает в себе порыв разораться на весь коридор и кинуться в сторону альфы, постоянно обижающего его лучшего друга и господина, но всё же находит в себе силы, крепко стиснув зубы, послушно кивнуть.

***

Спустя месяц Юнги сидит в переговорной рядом с Чонгуком, выслушивая советников, готовивших проекты последние несколько месяцев. Хоть и после войны прошло больше двух лет, но восстановления продолжаются, более того: Юнги старательно занимается образованием и обновлением инфраструктур. Омега в тёмно-красном ханьфу с утепленной накидкой сверху удобно расположился в кресле за круглым большим столом, внимательно изучая чертежи перед собой, пока Чонгук раздаёт новые указания. Муж заговаривает о Западе, о Ким Намджуне и новых желаемых возможностях, а Хосок утвердительно кивает, ввязываясь в разговор. Юнги внимания не обращает: продолжает сидеть, расфокусированным взглядом глядит в документ, туда-сюда ёрзает, чувствуя копошения ребёнка внутри. Счастью не было предела, когда неделю назад он ощутил что-то новое в себе. Но и неожиданным это не было: уже пятый месяц, понятно, что малыш уже открыл для себя интересное действие. Все так и продолжают политический разговор, когда юный Король внезапно ойкает, заставляя всех притихнуть и с явным вопросом в глазах посмотреть на омегу. — Ваше Величество? — один из советников учтиво интересуется. В иной ситуации он бы раскраснелся до невозможности, но не сейчас, когда омега, схватившись за живот, старательно пытается почувствовать пинок ещё раз. « — Это первый раз», — проносится в голове, и Чон судорожно выдыхает, чувствуя ещё раз слабый толчок изнутри. Юнги хлопает глазами, дыша шумно и с неверием. — Всё в порядке? — слышит взволнованность мужа, вставшего с кресла и подошедшего ближе. Чонгук выглядит встревоженным, оттого желание успокоить любимого растёт в геометрической прогрессии. — Да, — шепчет, хотя половина сознания всё ещё сконцентрирована на их ребёнке. Альфа недоверчиво глядит на мужа и, понимая, почему тот ещё молчит, кивком приказывает всем выйти из зала для собраний. Хосок также поднимается и выходит, с волнением пару раз оборачиваясь назад. — Что такое? — подходит, кладёт руку на плечо и слегка поглаживает. Юнги молчит, смотрит то на Чонгука, то куда-то в стену, взвешивая, думая лихорадочно, ведь вдруг ему это вообще не интересно? Альфа перед ним не тот, кого, кажется, хоть что-то волнует (в голове у Юнги проносится мысль, что мужа волнует только политика, дракон и наложник Пак, но эту мысль он старательно закапывает на семь метров в землю и сверху вдобавок кладёт мраморную плитку). Но Чонгук перед ним всё ещё выглядит встревоженным, уже через секунду готовится звать лекаря, и Юнги понимает, что не поделиться таким сокровищем он не может. Потому что это — их сокровище. — Малыш, — он шепчет тихо, боясь, что такое сокровенное ещё кто-то услышит. Чонгуку приходится напрячься, чтобы услышать следующее, но уже после этих слов, он выглядит слишком растерянным: — он пинается, Чонгук. Король перед ним округляет глаза словно в замедленной съёмке, Юнги даже кажется, что до него в принципе не сразу доходит, потому что только спустя тридцать секунд альфа сглатывает и медленно переводит взгляд вниз, к спрятанному в красной одежде животу. Омега понимает, что ни вздохнуть, ни моргнуть у него не получается: он глядит, как Чонгук тянется к нему, отодвигает его плащ и кладет широкую ладонь на живот, пытаясь ощутить то, что так хочется почувствовать. Юнги невероятно сильно хочет успокоиться, когда он кладёт свою ладонь поверх ладони мужа, двигая ту чуть ниже и левее, туда, где их ребёнок отчетливо даёт знать о своём существовании. Их ребёнок. Чонгук также, как и Юнги ранее, вздыхает судорожно, ладонью чувствуя шевеленья в чужом теле. Те эмоции, что он испытывает сейчас, словно эйфория, что накрыла полностью, парализовала тело, убрала все ненужные мысли, согрела леденящую душу. Омега улыбается, щурит фиолетовые глазки, а Чонгук снова ловит мысль, что сознание просто выворачивает наизнанку: если у ребёнка будут такие же глаза, как и у его папы, то мужчина против совсем не будет. Если и родится такой же смугловатой кожи, щуплый, с такими глазами, то Чонгук точно против не будет: он и все в округе знают, что Чон Юнги является самым красивым омегой Севера.

***

Юнги хихикает, когда Хосок на ужине после новостей о малыше вскакивает из-за стола и бежит к племяннику. Младший Чон уже около десяти минут терпеливо держит руку на животе мужа брата, уговаривая ребёнка дать снова о себе знать, но тот будто играет, пинаясь каждый раз, когда дядя от него отходит. Альфа лишь закатывает глаза, что-то проговаривает о характере отца и снова садится на колени перед поглощающим яблочный пирог Юнги. Омега много кушает, наедается вдоволь, безумно скучает по синнабонам с Юга, но старается о них всячески забыть, говоря только Тэхёну о своих потаённых мечтах о сладостях. Тот лишь хмыкает, но с грустью пожимает плечами: в королевстве такого десерта нигде не найдешь, только если повара с Юга привезешь, а оттуда черта с два хоть кто-то на территорию Севера по собственной воле зайдёт. Юнги остаётся лишь горестно вздыхать. Хосок не сдаётся: не отходит от живота ни на минуту, полностью игнорируя ворчание Чонгука. Тот, замечая, как на столе заканчивается пирог, просит прислугу пополнить порцию, а сам наслаждается безрезультатными стараниями младшего брата, начиная гордиться сыном. — Он ещё не родился, а уже вьёт из тебя нитки, Хосок, — отпивает бокал вина, замечая побледневшее лицо второго Чона. — Будешь у него на побегушках. — Буду, — не отрицает, наоборот, утвердительно кивает несколько раз и спустя секунду ощущает толчок под своей огромной ладонью. — Мой принц, — почти переходит на восторженный шепот. Юнги заливисто смеётся над реакцией альфы, смотрит на Чонгука, замечает его взгляд и с невероятной теплотой в глазах улыбается: запоминает умиротворённые черты любимого человека. Любимого, восхитительного, самого яркого человека. Такая идиллия ему по душе. Обычно, в этом дворце слышится даже шёпот мёртвых, но не во времена их ужинов, которые, к сожалению омеги, проходят не так часто, как хотелось бы. Хосок его отвлекает от ужасных мыслей, а Чонгук одним своим видом успокаивает, хоть иногда и вонзает в сердце ножи, прекрасно осознавая, что причиняет боль. Юнги понимает. Юнги прощает. Чонгук с Хосоком продолжают спорить о чём-то, Юнги не вникает, наслаждается тёплой атмосферой, что словно обволакивает всё тело, грея душу от ледяных осколков Севера. Младший альфа, что-то бурча, снова оглаживает живот: — Завтра покажу тебе Ранкира, маленький принц, — воодушевленно обещает, а Юнги весь пробирается от восторга, собираясь также с восхищением задорно покивать, как его прерывают: — Ни в коем случае, — Чонгук хмурится, с неодобрением смотря на брата, хлопающего глазами. Терпеливо поясняет: — Это слишком опасно, я ведь тебе говорил больше так не делать. — Да что опасного? — не понимает, поднимаясь с колен и садясь на своё место. — Я же буду рядом, Ранкир послушный, да и Юнги — твой муж, он его не тронет. Юнги одновременно и понимает, и не понимает почему: Хосок перечислил все весомые причины в свою сторону, а Чонгук всё также сидит с непроницаемым выражением лица. Он только собирается что-то сказать, как двери в обеденный зал приоткрываются и легкой поступью в просторное помещение, открытое только для королевской семьи и пары обслуживающих доверенных лиц, входит он. Юнги дышать перестает, Хосок спорить, а Чонгук закрывает рот, наблюдая за идущим в их сторону Пак Чимином, несущим в своих руках поднос с порцией яблочного пирога, которого так сильно хотел Король, но теперь всё, что хочет Юнги, так это прочистить желудок. Чон понимает, что если бы он сейчас стоял, то точно не выдержал бы и рухнул на пол, потому что тело не слушается, становится ватным, а напряжение в воздухе только накаляется, кажется, даже повышается температура, Юнги понять не может: в комнате ли или он сам просто горит. Чимин останавливается перед столом, почтительно кланяется и маленькими неспешными шажками подходит к Юнги, держа глаза на животе омеги: — Ваш пирог, Ваше Величество, — он наклоняется, кладёт тарелку перед омегой и тут же отстраняется. До Юнги только сейчас доходит, что это их первая настолько близкая встреча. Но он этой встречи не хотел. Вблизи увидеть того, к кому бегает муж под покровом ночи, ужасно настолько, что ощущение такое, будто тупым ножом кожу сдирают. Омега громко хмыкает, отчего альфы напрягаются. Юнги себя в мыслях поправляет: Чонгук к Чимину бегает не под покровом ночи, он и ничего не скрывает. Пак от него отходит, снова глубоко кланяется омеге своего короля и разворачивается, мажет взглядом по Чонгуку, пока тот своим мечет молнии. Юнги прикрывает глаза: слышит как дверь за любовником закрывается, как прокашливается Хосок, как громко дышит Чонгук, но продолжает молчать. В голове у него мировая война: ненависть с гневом на любовь нападает, хватает за шею и отчаянно пытается задушить, перекрыть полностью кислород, поднять с колен гордость. Юнги наяву же вскакивает из-за стола, хватает нож, в сторону выхода направляется. Не знает, кого убить хочется больше: Чонгука, его наглого любовника или себя самого. Нож в руке сжимает крепко, так, что до крови, до боли. Но терпеть больше сил нет. — Юнги? — голос Хосока отрезвляет, он крепко сжимает руку омеги в своей, пытаясь привести того в чувства. Чон крупно вздрагивает, выныривает из сознания, которое ярко и в красках показало, с какой яростью он будет желать пролить невинную кровь, и промаргивается. Чувствует, как крупная слеза падает на щеку, но молчит: переводит взгляд на мужа, глядит на него с немым отчаянием и вопросом. « — Чем я такое заслужил?» — Чонгук прекрасно читает, глаз не отводит, видит всю боль, чувствует вину. Всегда чувствовал. Юнги проглядывает тот момент, когда Хосок деликатно тихо удаляется из обеденной, оставляя их один на один. Альфа перед ним молчит, но он прекрасно чувствует все те эмоции, что бушуют в нём: Чонгук безумно зол, безумно чувствует себя виноватым, ему безумно стыдно. Юнги понимает. Юнги не прощает. Он привстаёт с кресла, хватает салфетку и вытирает губы, чувствуя пристальный взгляд на себе. Чонгук так и мысленно спрашивает: «Так ничего и не скажешь?». Омега говорить не хочет, он устало мажет взглядом по мужу, вспоминает запах лаванды, что почти всегда есть на альфе, который по праву и крови полностью его, но Юнги почему-то не видит его рядом с собой, так почему сейчас его должно что-то волновать? Скажет ли он что-нибудь? Юнги смысла не видит, ведь никакое его слово ситуацию не изменит: Чонгук от Чимина не избавится, не вышлет его обратно, не полюбит его самого, наверняка не будет близок с ребёнком, не будет проводить с ним больше времени, не покажет Санфаера. У омеги с мужем ассоциируется только три вещи: любовь, боль и ненавистное «не». Зачем ему вообще всё это? Он думал, что будет здесь счастливым, но радостных моментов в этом дворце в десятки раз меньше горестных и печальных. Юнги думал, всё рано или поздно наладится, ведь они в браке, они видятся, омега много с ним разговаривает, делится сокровенным, но сейчас осознание того, что сам Юнги ничего не знает о своём муже, убивает. — Я надеюсь, — неожиданно для себя шепчет, но так тихо, что альфе приходится напрячься, чтобы всё услышать. Лучше бы не слышал. — Мой ребёнок родится с фиолетовыми глазами и мы с тобой разведемся, — проговаривает, а сердце продолжает болезненно ныть от осознания настолько резкого, что ощущение такое, будто топором нанесли травму прямо по голове. — Я пытался, Чонгук, правда, но какой толк, если… — замолкает: или подбирает слова, или боится произнести то, что цепями сковывает душу и не даёт жить дальше. — Какой толк, если в этом браке только я стараюсь. Хаюн всегда говорил, что отношения и любовь — это старания обоих, это путь обоих, и мы с тобой действительно идём, но только ты бредешь в противоположную от меня сторону. Чонгук всё отчетливо слышит и двинуться с места не может: его муж прекращает на него смотреть и движется в сторону выхода, намереваясь выйти из обеденного зала, да и вообще, кажется, из замка и из его жизни. « — Какой толк, если в этом браке только я стараюсь?» — правда. Юнги говорит только правду, Чонгук эту правду изначально знает, но слышать и знать — разные вещи, делающие больно тоже по-разному. У Юнги теплилась надежда на любовь, на сказку, на теплоту в глазах напротив. У Чонгука до самого конца лишь политическая выгода и брак по договоренности. Одно убивает другое — выхода нет. Омега уже сидит на кровати в своих покоях, не желает никого видеть, лишь поглаживает живот, там, где его ребёнок, и шёпотом молится. Прикрывает глаза, не хочет видеть эти стены, полы, весь противный интерьер, от которого уже тошнит. Не хочется быть здесь, но и на Юг в такие же мерзкие покои возвращаться не хочется. Отчаянно желает найти своё место, но в голову закрадывается то, от чего хочется плакать. У Юнги вообще есть хоть где-то его место? Или он так и будет слоняться по этому холодному дворцу, пытаясь откопать любовь. Нет ни сил, ни эмоций. Есть только глупая, необоснованная, никому даже даром не нужная надежда, от которой только тошнит. « — Или это токсикоз», — вздыхает Юнги, подрываясь с кровати и несясь в сторону своей уборной.

***

Всё становится куда тише. Живот продолжает неторопливо расти, Юнги продолжает ныть, что он этого не замечает, а когда замечает, то изменения просто невозможно не проигнорировать. Тэхён и Хёну продолжают активно вертеться вокруг него, стараясь уничтожить любые шансы возникновения стрессовых ситуаций и отыскать синнабоны с шоколадной крошкой, которые главный омега королевства просит который месяц. Хосок продолжает летать на границу, реагируя даже на тишину, проверяя абсолютно всех и каждого. Он прилетает уже чаще, стараясь больше времени проводить с угрюмым братом и его мужем, активно заполняя комнату будущего племянника или племянницы золотом и алмазами. — Смотри, что привёз! — громко восклицает он, подмигивая Тэхёну и доставая из сумки тиару из платины, украшенную драгоценными красными камнями. Юнги теряет дар речи, а ребёнок в животе начинает активнее пинаться, реагируя на любимого дядю, пока тот самодовольно стоит, уперев руки в бока: — Да-да, мой маленький принц, твой дядя тебе весь мир привезёт! У Юнги сил спорить не осталось. Его ребёнок ещё не родился, но уже успевает вить нитки из родственников и быть избалованным принцем с огромным наследством, которое ему, к слову, дарит не отец, а дядя. — Боюсь, — вздыхает Чон, отламывая ложкой кусок десерта. — Эту тиару он только лет через десять нацепит. — Ничего-ничего! — Хосок предпочитает не слышать недовольство в голосе омеги, активно жестикулируя. — К десяти годам я ему ещё около десятка тысяч тиар получше привезу! У Юнги от его слов лишь дёргается глаз, а чувство безысходности перед любовью Хосока к будущему племяннику или племяннице уже некуда девать. Его ведь ребенка прямо перед его носом балуют. И не просто балуют, а переходят грань. Ещё ни у какого принца, который даже не родился, в истории человечества не было такого наследства, и все во дворце понимают: Чон явно перегибает палку. — Можешь считать, что я подарки и за его нерадивого отца дарю, — Хосок хмыкает, а Юнги лишь закатывает глаза. — Да ты что? — слышится позади Чона, и Хосок начинает давиться десертом, который только отправил в рот. — Какая щедрость! — язвительное и наполненное недовольством. Юнги хмыкает от комичности ситуации, отворачиваясь в сторону сада: не смотреть на Чонгука для него становится привычкой, а для самого Чона — причиной для непонятных чувств, которые тот отказывается понимать. — Когда ребёнок родится, я и подарю ему весь мир, — Чонгук отодвигает стул, садясь за небольшой круглый стол, на котором множество десертов и сладостей. — Мои подарки нельзя сравнивать с твоими, — самодовольно изрекает, видя как возмущение затапливает брата. — Да ты что? — парирует недавнюю фразу альфы, намереваясь вот-вот вступить в очередной спор. Юнги устало вздыхает, готовясь слушать очередные глупые пререкания. Малыш в животе затих, наверняка слушая голоса любимых, а омега наслаждается физической тишиной, всем сердцем любя моменты, когда его никто не топчет, потому что ребёнок после первого толчка не успокаивался ни на минуту: особенно ярко реагируя на присутствие своего, как сказал Хосок, нерадивого отца. В такие моменты Юнги может лишь недовольно бурчать, ведь: «Как так? Он нас с тобой не жалует, продолжает нам изменять, а ты всё ещё его ждешь! Будь гордым, ребёнок!» в шутку ругает. Омега сейчас на восьмом месяце, вот-вот и его то ли кричащего, то ли молящегося заставят лечь на кровать, широко разведя ноги. Он эти мысли отлично избегает, считая, что проблемы надо решать по мере их поступления. Юнги много читает о беременности, слушает лекции повитухи каждый день, наведываясь к ней с фруктами и упрямо накручивая себя, ежедневно молясь, чтобы день родов наступил чуть позже, потому что он ни морально, ни физически не готов. Хотя мысль о том, что ему вскоре уже не придётся перекатываться по дворцу словно большой ком из снега, явно претит, но всё же. Хосок продолжает выкатывать аргументы в свою пользу, но Чонгук его не слушает, внимательно изучая задумавшегося мужа. Сколько бы они так после того случая ни сидели, а подойти к Юнги, который отстранился максимально, не получается. Больше не бывает даже коротких разговоров, а ужинов стало и так меньше: омега предпочитает общество двух своих слуг.

***

Когда Юнги видит мужа в следующий раз, то едва сдерживает восхищённый вздох. Он гулял, как и всегда, по снежному саду, полностью укутанный в красную меховую накидку и многочисленные слои одежды, когда наверху, за облаками, раздаётся громкий рёв. Омега, разинув рот от изумления и восхищения, наблюдает за летающей и ярко мерцающей точкой, разглядеть получше которую не получается. — Божечки, — шепчет, шагая вперед, чтобы хоть на чуть-чуть было ближе. Только один дракон в мире может так ярко сиять — Санфаер — дракон Короля Чон Чонгука, с белыми, отражающими солнечный и лунный свет чешуйками. Он помнит их на ощупь: его свадебное одеяние было покрыто ими. Чонгук на драконе лавирует аккуратно, плавно, даёт самому близкому другу насладиться небольшой прогулкой в небесах, позволяя тому изредка рычать и изрыгивать огонь от радости наконец наступившего полёта с любимым человеком. Санфаер — привередливый дракон, не подпускающий к себе никого, кроме своего человека, всегда гладившего его по носу, дающего ежедневно еды, не позволяющего другим подходить. Дракон доверяет только Чонгуку, других, обычно, съедает без промедления. Оттого других уже и нет: ни один прислужник во дворце не смеет ступать на территорию дракона Короля. Если Ранкир Хосока обладал невероятной добротой и огромным желанием получить ласки, поэтому и каждый слуга мог покормить его или почистить, то его брат — Санфаер — был полной противоположностью. В былые времена дракон изрядно потрепал Чону нервы, отказываясь пару часов быть вдали от хозяина. Юнги, ковыляя в разные стороны из-за огромного живота, смотрит внимательно, даже глаз оторвать не может: небольшая сверкающая точка постепенно превращается в очертания, а те, в свою очередь, в огромное яркое пятно, постепенно приобретающее черты действительно громадного дракона. Чонгук видит мужа ещё издалека, но не сворачивает, проговаривает Санфаеру приземлиться рядом с садом, который так полюбил Юнги. В голове у мужчины мелькает страх, потому что да: дракон на омегу своего человека не нападёт, но зарычать и всего оставить после мощного рыка в слюнях ещё как может. Чонгук рискует, видит, с каким восхищением муж глядит на Ранкира и его дракона, когда думает, что остаётся незамеченным в своей небольшой любви, поэтому позволяет своему другу приземлиться недалеко от сада, чтобы любимые цветы Юна никак не пострадали. Альфа легко спрыгивает со спины Санфаера, наблюдая за стоящим недалеко омегой, который никак не решается подойти, помня, с какой интонацией сам же Чонгук запрещал приближаться к дракону. — Всё хорошо, — он проговаривает громко, чтобы муж точно услышал и успокоился: Чонгук прекрасно чувствует его волнение. — Пока я рядом, то всё хорошо, — кивает на Санфаера, который, в свою очередь, взгляда от чужака не отводит. Юнги колеблется недолго: немного стоит в стороне, продолжая глазами размером с его любимые пироги изучать сверкающую на солнце чешуйку и, наконец, делает решительный шаг вперед, придерживая живот обеими руками. Ступает торопливыми шагами, слыша хруст снега под обувью и шумное дыхание дракона, внимательно следящего за ним. Королю немного боязно, он всегда наблюдал за красавцем со стороны, находясь, чаще всего, в башне, откуда прекрасно было видно территорию дракона, на которой тот обычно игрался со снегом или с самим Чонгуком. — Малыш, всё хорошо, — Чонгук проговаривает тихо, а Юнги замирает от обращения, потому что понять не может, кому это «малыш» сейчас адресовано. — Юнги, ну же, ты ведь сам так хотел его увидеть, — вспоминает постоянно сверкающую макушку на вершине часовой башни. Юнги слушается, голос мужа, несмотря ни на что, всё ещё умеет убаюкать и ослабить внимание. « — Не съест же он меня, пока его хозяин так близко, ну!» — причитает у себя в голове, когда оказывается ещё ближе, уже совсем рядом с Чонгуком, который протягивает руку и обхватывает омегу за талию, чтобы Санфаер сразу понял: нельзя, родное, любимое, оберегать, защищать, ценить, любить. У альфы, видимо, терпение заканчивается от седьмой минуты тихого созерцания: он аккуратно обхватывает руку мужа, прикладывая чужую ладонь к лицу дракона, который продолжает фырчать и держать себя в узде. Чонгук отчётливо видит: мужа от восторга и восхищения аж дрожь пробирает, тот чуть ли не подпрыгивает от неожиданности, когда под рукой такое сокровище. Дракон не двигается, позволяет человеческому мальчишке себя щупать и гладить, что-то пищать и взвизгивать временами, Санфаер просто внимания не обращает, внюхиваясь в чужой запах: человек его человеком почему-то не пахнет, но внутри этого человека есть что-то от его человека. Дракон слегка отодвигается, полностью поворачивая голову в сторону мальчишки, который с придыханием наблюдает за настоящим чудом. Чонгук рядом придерживает мужа за талию, смотрит внимательно за чужими яркими эмоциями и тихо-тихо посмеивается, стараясь не отвлекать Юнги, но следующую мысль не озвучить не может: — Этот взгляд мне уже знаком, — проговаривает совсем тихо, почти мурлыкая. Юнги не разрывает зрительный контакт с Санфаером, лишь мычит: — Да? — не задумывается даже, но в следующую секунду чувствует, как альфа приближается, как чужой нос касается его щеки и идёт дальше: к бровям, виску и уху. Чон шепчет едва слышно: — Так ты смотрел на меня в нашу первую встречу, помнишь? — Чонгук прикрывает глаза, прижимается носом снова к виску, вдыхая запах омеги поглубже: Юнги пахнет ароматной фейхоа, которую Чонгук, к своему стыду, ни разу не пробовал, но от запаха которой сводит с ума. Юнги от чужих слов и действий вздрагивает, резко оборачиваясь и вглядываясь в глаза мужа. Воспоминания их первой встречи мгновенно проносятся в голове, краска моментально приливает к щекам, а рот, как у рыбы, безмолвно то открывается, то закрывается. — Ну ты чего? — Чонгук посмеивается, вспоминая неуклюжего омегу, который подглядывал за ним из-за шторки. — Ты был весьма милым, Юнги. — Нет-нет-нет, — мотает головой, прижимая холодные руки к горящим щекам. Санфаер, заметив, что два человека погрязли друг в друге и не обращают на него внимание, лишь недовольно фырчит, лапой начав водить по снегу. — Прекрати вспоминать это, — почти мычит, пытаясь как-то перестать думать о тех временах, но прекрасно слышит: Чонгук продолжает над ним по-доброму смеяться. — Ну, — тянет довольно, рукой убирая непослушные пряди омеги за ухо, пока тот продолжает сгорать в стыде. Такого Юнги он ещё не видел. Они продолжают пререкаться, а Санфаер продолжает зарывать одну свою лапу в снег, изредка поворачивая голову в сторону людей и снова недовольно фырча, потому что о нём полностью забыли. Так продолжается совсем недолго: Чонгук, нарочно продолжая смущать мужа, в итоге упускает его, когда тот делает упрямые шаги вперед, полностью предпочитая мужу Санфаера, который, наконец обрадовавшись, снова поворачивается в сторону омеги. Альфа видит, насколько дружелюбно и миролюбиво настроен к омеге дракон, но всё равно ни на шаг не отстаёт, помня, скольких людей Санфаер либо сожрал в один присест, либо просто сжёг. Юнги поглаживает его по носу, хихикает, когда дракон, которого зовут чудовищем, сам ластится и фырчит от удовольствия и ласки. — Когда ты успел стать Ранкиром? — недовольно бурчит Чонгук, вспоминая миролюбивого, но не менее чудовищного дракона Хосока, который постоянно требует поглаживаний и вкусной еды. — Чонгук? — Юнги неловко поглядывает на мужа, раздумывая задавать ли следующий вопрос или нет. Он продолжает держать ладонь на сверкающей толстой коже и всё ещё продолжает ощущать теплоту чужой ладони на своей талии. Чонгук смотрит на него, молча просит продолжить. — У малыша… — с придыханием шепчет, боясь реакции альфы. Задавать такой вопрос в их ситуации почти что ошибка, но Юнги сдержаться не может, выпаливает: — У него тоже будет свой дракон? Они оба замолкают, снег продолжает ложиться им на головы и накидки, тишина немного давит на едва устаканившуюся уютную атмосферу, и Юнги едва сдерживает себя от того, чтобы не стукнуть себя по губам. — То есть… — лихорадочно дополняет один очень важный факт: — Если у ребёнка будут красные глаза, я это имел в виду, да, — кивает самому себе, отворачивается от пытливых глаз мужа, краснеет пуще прежнего и уже покрывается ледяной корочкой ненависти к самому себе. Надо же было такое сказать… — Да, Юнги, — Чон усмехается, видя напуганного омегу, который снова вздрагивает. Альфа крепче обхватывает ладонью талию мужа, продолжая. — Не так важно, какого цвета будут глаза у нашего ребёнка: у него будет дракон в любом случае, — и это самая важная информация, потому что в этот момент Король Севера меняет условие договора. — Что? — одними губами произносит, снова глядит на альфу, не веря в то, что услышал. — Повтори, пожалуйста, я не понял, что ты сейчас… — Абсолютно неважно, с каким цветом глаз родится ребёнок, — чётко и громче проговаривает, обхватывая руками щёки мужа. — Он будет носить мою фамилию, станет наследным принцем, у него будет свой дракон, он будет полноправным Чоном и с фиолетовыми глазами. Словами вспарывает кожу, там, где сердце у людей обычно тихо-мирно бьётся, а в Юнги оно колотится, пляшет, кажется, сальсу. У Юнги в ушах шумит ещё сильнее, он хмурится, мотает головой из стороны в сторону, шумно выдыхая. — Подожди, прости, у меня кажется что-то не то со слухом, — на полном серьёзе начинает волноваться за своё здоровье, расфокусированным взглядом ведя по накидке мужа. — Я… — снова шепчет, моргая много-много раз. — Чёрт, что… Договорить не успевает: Чонгук наклоняется к чужому лицу, бережно ладонями обхватывает разгоряченные щеки, приближается, видит замешательство мирового масштаба в фиолетовых глазах напротив, касается своими губами губ теплых, нежных, сладких, как мёд. Подступает мягко, большим пальцем каждой руки медленно поглаживая кожу под глазами. Юнги обдумать ничего не успевает, ещё не успевает построить никаких цепочек, понять, что происходит, как происходит, в чем, черт возьми, дело, но одно осознание рубит с плеча: его целуют. Целуют мягко, аккуратно, бережно, с теплыми чувствами. Юнги такой поцелуй представлял много раз, думал, что будет делать, изображал перед зеркалом, как томно прикроет глаза и ответит, привставая на носочки, как с шумом выдохнет, как своими руками схватится за одежду на талии альфы, но всё, что у него сейчас получается, так это просто с шумом выдохнуть. Этот мальчик так много представлял их поцелуй, что сейчас, когда это произошло спустя два года, смог лишь удержать себя в сознании и не рухнуть прямо в снег. Понимание, что это всего лишь их второй поцелуй, бьет Чонгука под дых. В первый раз это произошло на свадебной церемонии, после которой Чонгук зарёкся никогда омегу, которого не любит, не целовать. Он ласкал его тело в брачную ночь, дарил удовольствие, губами вёл по шее, плечам, лишь бы успокоить дрожащее под ним тело, но не больше, наотрез отказываясь касаться нелюбимых губ. А сейчас эти губы сводят с ума, не дают покоя, это не выгодная сделка, Чонгуку за этот поцелуй не пришлют армию, не подарят территорию. Этот поцелуй — его драгоценность. Лишь лёгкое касание чужих губ своими, без языка, тихих причмокиваний и стонов, альфа отказывается заходить дальше, если ему этого не позволят. Он держал на расстоянии этого мальчика два года, не позволял тому касаться себя, мог лишь с ним разговаривать и в холодной спальне выполнять супружеский долг, а сейчас от одного соприкосновения губ готов выть, потому что Юнги рядом весь изнежен и мягок, почти дрожит и пялится испуганно. Альфа последнего не выдерживает, тут же отстраняется, продолжая в ладонях держать чужое лицо и поглаживать пальцами щёки. Муж перед ним даже не дышит, глядит потерянно, кажется, мыслительные процессы полностью вывели его из строя, и Чонгук, честно, не совсем понимает, что делать: то ли спросить всё ли в порядке, то ли извиниться и упасть на колени, то ли выпустить того из лёгких объятий. Пока альфа раздумывает, Юнги решает всё за него: сбрасывает руки с лица и пятится назад, едва не спотыкаясь о сугроб позади, но снова чувствуя горячие руки на своей талии. У омеги ни одного места на своей коже со своим естественным цветом не осталось: он красный словно вишня. Мало того, что на всё время своего почти первого поцелуя он просто выпал из жизни, так ещё и во время потенциального побега от своего почти первого поцелуя споткнулся и чуть не упал, но его, слава богу (?), спас тот, кто его и поцеловал. И сейчас вот они, едва держащие равновесие, пялятся друг на друга в немом сражении, но и отсюда Юнги пытается сбежать. Срывает руки со своей талии, делает шаг назад, осмотрительно разглядывая путь побега на наличие сугробов и прочих испытаний. Ещё сильнее заливается краской, не верит, что попал в настолько ужасную ситуацию, наполненную просто сковывающим молчанием, и резко разворачивается, на максимальной скорости вылетая за пределы сада под пристальным взглядом Чонгука. — Только не споткнись! — альфа кричит вдогонку. Юнги хочет прокричать тому замолчать, прекратить накалять ситуацию, дать ему просто совершить не идеально запланированный побег из невероятно неловкого положения, но всё, на что он способен, так лишь прижать холодные руки в горящим щекам. Чонгук наблюдает за неуклюже бегущей от него фигурой и устало вздыхает, под недовольное рычание дракона массируя виски. — И фто это было? — раздаётся сзади голос Хосока, опять что-то жующего.

***

Юнги влетает в комнату на огромной скорости и сразу же запирает дверь. В иной бы ситуации влетел ещё раньше, но с огромным животом не побегаешь, да ещё и без него он бы точно драматично скатился бы вниз по двери и завыл бы на все покои громким воем. Юнги зарывается пальцами в корни волос, крепко их сжимая и почти что пища глухо-глухо, чтобы никто не услышал и не пришёл. Непонимание происходящего раздражает, выбивает из колеи так резко, что омега может лишь открыть глаза и оглядываться по сторонам, сердце внутри продолжает оттанцовывать сальсу, в ушах слишком шумно, а руки продолжают трястись. Чонгук поцеловал его. Чонгук признал их ребёнка, хотя цвет глаз его ещё неизвестен. Их разговор о малыше не должен был зайти так далеко, Юнги и не надеялся на такой исход. Их поцелуй, который Юнги так сильно ждал, не должен был пройти так. Неловкое знакомство, любовь Юнги с первого взгляда, церемония бракосочетания, руна жизни Чонгука и руна любви его самого. И серая жизнь в браке, когда самому мужу было почти что плевать. Да, Чонгук его уважал: не позволял лишнего, проводил с ним время, разговаривал и посвящал в политическую ситуацию в стране. Его Король был вежлив, не грубил, держал огромную дистанцию только в романтическом плане, не позволяя Юнги даже руки своей касаться. Два года серой жизни, последние девять месяцев которых стали кошмаром из-за появления третьего в их браке. Юнги с самого начала усердно ломал толстую кирпичную стену кувалдой, старался рушить каждый барьер, обходил ловушки, делал всё ради чёртовой руны, которую однажды нарисовал на щеке альфы. Малыш в животе чувствует все эмоции папы, помогает сердцу танцевать сальсу, толкаясь и руками, и ногами, делает всё, чтобы Юнги каждые десять секунд стабильно ойкал и хватался бока. — Твой отец! — омега почти кричит, восклицает то ли агрессивно, то ли взбудоражено. Пытается объяснить ребёнку причину своего непривычного состояния. — Это всё его рук дело, понял?! Отходит, наконец, от двери, решительно шагая по комнате из стороны в сторону, упершись руками в бока, хмуря брови, дуя щёки и губы. — Он два года только и делал, что говорил, что я ему в таком плане не интересен, он мне изменял девять месяцев! Улыбался Ким Намджуну, благодарил за подарок! — на слове «подарок» весь кривится, почти сплёвывает от негодования. Краснеет пуще прежнего, только уже не от смущения и неловкости. В крови пылает ярость. — Да как он только посмел? — задыхается от возмущения, собирается швырять об стены всё, что в комнате есть. — Ваше Величество? — слышится вздох из стороны, Юнги почти кричит от испуга, потому что под давлением стольких эмоций никак не успел заметить, что в покоях он больше не один. Тэхён стоит в дверях, на лице сплошное непонимание, а в руках масло от растяжек. Юнги так и замер с занесенной рукой с подушкой, которую намеревался разорвать на части. Лицо краснючее, брови почти на лбу от удивления, а изо рта почти вырываются неприличные выражения. Правильно говорят: лучшая защита — нападение. Юнги не думал о поцелуе, просто разозлился, защищаясь. В мыслях много плохого, он это не контролирует. Стоит ли говорить о том, что он не позволит к себе прикасаться, пока сам Чонгук ночами касается других. Он себя уважает, ставит на первое место. Да, гаремы — это естественная вещь в их время, особенно наличие гаремов у Королей. Только вот у Чанёля гарема нет и не было, хотя оно и верно: все знают, что если у Чанёля будет гарем, то этот гарем будет в первую ночь после создания перебит. Иногда Юнги задумывался взять уроки жестокости у отчима, но в какой-то момент передумал. Его обида притупляется, не даёт превратить себя в ненависть. Люди во дворце и те, кто знают о всей ситуации, могут задуматься: почему Юнги терпел измены. Юнги на это легко отвечает. Чонгук спас его из Ада, забрал оттуда, где не любили совсем, где всем было плевать, где каждый считал своей обязанностью обозвать его сыном шлюхи и унизить. И Чонгук его тоже не любил, но сделал всё, чтобы к мужу относились с должным уважением и почтением. Здесь, на Севере, которого боится весь мир, Юнги желанен, его любят. Не только во дворце, но и по всей территории королевства. Стоит ли говорить о том, что Юнги обрёл в какой-то мере заботливого мужа и почти что брата в виде Хосока, постоянно ухаживающего и не дающего грустить? Юнги, честно, семье Чон благодарен. Благодарен за помощь и возможность жить тихо и спокойно. Юнги очень благодарен Чонгуку, который его от всего оберегал, разбивал только его сердце, которое сам же омега и надоумил любить. Мужчина ему ничего никогда не обещал, его винить в этом нельзя. Юнги может лишь хлопать глазами в непонимании сейчас, потому что событий за последний час слишком много. Его ребёнка признали наследником, ему сказали, что цвет глаз уже неважен. И это уж куда важнее их поцелуя, от которого у омеги только и дёргается глаз и сердце ходуном заходится. Юнги ведёт рукой вниз, туда, где его малыш продолжает пинаться, оглаживает живот, пытается успокоить ребёнка, может лишь прошептать: — Тебя признали, — едва слышно, уже более осознанно. — Нам не приснилось, твой отец признал тебя, — всё ещё ошарашено: мозг продолжает грузиться, а тело взбудоражено трясётся. Лицо Тэхёна от услышанного округляется, он весь подбирается, понимает, что о его существовании, скорее всего, забыли уже, и вслушивается в отчаянное шептание своего господина. Тот бережно обхватывает круглый живот теплыми ладонями, всхлипывая. Слёз уже больше не остановить — те градом катятся с глаз, а на душе отчего то слишком спокойно становится: оно и понятно. Жить два года в страхе, а последние семь месяцев и не дышать вообще — сплошной кошмар. Нервная система наверняка в полнейшем шоке от таких развлечений — Юнги уверен. Ещё уверен, что впервые за всю жизнь плачет он от облегчения, а не от обиды, печали и боли.

***

Когда Юнги сообщают, что он теперь спокойно может гулять на территории Санфаера, то единственное, что он может, так это резко вскочить с кровати, опрокинув бутылочку с маслом на пол под нерадостный взгляд Хёну. — Как это?! — он недовольно вскакивает тоже, обращаясь к посыльному, который и проговорил громко и чётко новость. — Санфаер слишком опасен для его Величества! — как только Хёну вспоминает россказни про злобного дракона, сжирающего всех и каждого, так сразу покрывается лихорадочным потом. — Это указ Короля, — посыльный вежливо откланивается, не желая продолжать и вступать в спор с шумным прислугой. Он глубоко кланяется омеге Короля и выходит за дверь. После хлопка Хёну на пару с Тэхёном подбегают к метнувшемуся к одежде Юнги, намереваясь того остановить от верной смерти. — Нет! — Не думайте даже, Ваше Величество! — Это заговор! От Вас, небось, задумали избавиться! — Санфаер — опаснейший из всех остальных драконов, к нему даже близко подходить нельзя никому, кроме самого Короля! — О ребёнке подумайте! У Юнги от возгласов со всех сторон начинает кружиться голова, а сам он оглядывает двух потерявших самообладание бет, недоуменно моргая: — Тон сбавьте, — тихо и строго проговаривает, поглаживая живот, в котором ребёнок бурно отреагировал на знакомые крикливые голоса. — Со мной всё будет хорошо, о каком заговоре вы говорите вообще? Глупости, — почти отмахивается. — Как вообще додуматься можно было? Тэхён моргает, отступать от своего не намерен: — Но Санфаер! — Милейший дракон, которого я только видел так близко. — Вы видели всего одного — самого же Санфаера, — закатывает глаза бета. — Даже Ранкир куда добрее, чем этот дракон, — много раз кивает Хёну. — Это слишком опасно. — Но я уже подходил к нему сам, он меня совсем не тронул, — пожимает плечами, с кряхтением натягивая на ногу длинный сапог. Совсем недавно количество снега за окном увеличилось не на шутку, оттого и количество одежды на нём тоже. — Как это? — Хёну хлопает глазами, удивленно с Тэхёном переглядываясь. Все во дворце, да и на всём Севере знают, что этот дракон не позволяет никому к себе подходить. Юнги пожимает плечами, просит поменьше чесать языком и помочь ему собраться на улицу. Те понуро кивают, сами тоже одеваются, к Санфаеру ни Тэхён, ни Хёну подходить не собираются, им сразу лучше на виселицу, итог один и тот же будет. Оба решили, что просто постоят вдалеке, подождут своего господина и не будут его отвлекать от огромной любви. Так и происходит: Юнги торопливыми шагами отдаляется от двух бет, намереваясь как можно скорее приблизиться к сокровищу. Недавно выпавший снег под ногами хрустит от его поступи, а Король ещё сильнее кутается с меховую толстую накидку ярко-красного цвета. Он, честно, уже и не заметил, как сильно привязался и привык к этому цвету, который полноправно имеют носить только члены семьи Чон, коих совсем немного. Сам Юнги, Чонгук, Хосок и ещё пара дальних родственников, которых Юнги видел всего раз и то лишь на свадьбе. Оказавшись в потоке мыслей он и не заметил как близко оказался к Санфаеру, который сразу же почувствовал запах знакомого человека. Дракон приподнимает голову с лап, приветственно и мягко рыча мальчику, который от переизбытка чувств прикладывает ладонь к груди. — Ну здравствуй, — Юнги улыбается светло, щуря глаза: вокруг снег, ещё и солнце слепит. В такие моменты дракон особенно ослепительно ярко сверкает. — Красавец, — хихикает в кулак, вторую руку поднося к носу существа. Санфаер от явной похвалы становится шибко довольным, взмахивает пару раз огромным хвостом и ещё ближе подносит голову к маленькому человеку, дабы получить побольше ласки и прикосновений. Где-то вдалеке Хёну, наблюдавший за сей сценой, хватается за сердце и падает в обморок. — Представляешь, они боятся, что ты меня съешь, — Юнги посмеивается в кулак, представляя реакцию бет сейчас. Продолжает наглаживать твёрдую кожу Санфаера. — И как им объяснить, что ты — милейшее здесь создание? Он проговаривает это достаточно громко, надеясь, что дракон всё услышит и поймёт, продолжает болтать то о том, то о сём, уже двумя руками приклеиваясь к коже и лаская. А Санфаер явно и не выглядит озлобленно, лишь пониже опускает голову, чтобы тому было удобнее, глядит на смешного человека, который, если его драконье чутье не ошибается, является человеком его человека. Таких, вроде, в людском обществе любимыми обычно называют. Юнги ни на что внимание не обращает, хватает из ближайшей корзины яблоко, поднося к резко отдалившемуся дракону: — Ну ты что? — недовольно бурчит. Действительно не может понять, как яблоки и всё, что с ними связано, может прийтись не по вкусу. — Это правда самая вкусная вещь на свете! — громко восклицает, поднося ближе к Санфаеру руку с яблоком. — Ну, кроме синнабонов, но тут их у вас не водится, — вздыхает громко, готовясь плакать от того, насколько сильно он соскучился по этой сладости. — Он не очень жалует фрукты и овощи, — сзади раздаётся громкое, а Юнги от осознания, кто может стоять позади, готов залезть на дракона и попросить того улетать. Санфаер мысли будто бы читает, фырчит громко очень, смотря на своего родного человека, которого его же человек не очень радует. Дракон с недовольством смотрит на вытянувшееся от удивление лицо своего человека, длинным хвостом оборачиваясь вокруг человека поменьше. Его кожа даже не касается самого Юнги, хвост просто поставил своеобразный забор между Чонгуком и омегой. — Огонь по своим, Санфаер, — звучит без капли радости в голосе. Король, которому к мужу теперь даже не подойти, встает, недовольно руками в бока уперевшись. — Он мой муж, — глядит в глаза дракона, который снова фырчит, вспоминая, как его человек в прошлую их встречу втроём просто «прогнал» маленького человека. Такую тонкость, как поцелуй, дракон не запомнил, единственное, что стоит перед звериными глазами — сверкающие пятки омеги. И не понять ведь Чонгуку, как Санфаер переживал, что маленький человек сюда больше не сунется. — Ладно, я понял, — примирительно поднимает руки вверх, сдаваясь и тяжело вздыхая. Осматривает замершего и не смевшего даже дышать омегу и посмеивается. — Отныне он твой защитник, а не я, — пожимает плечами. Единственное, что Чонгуку хотелось, так это подойти поближе и укрыть чужую голову от снега в капюшон, но даже на это действие наложили санкции. « — Заслужил», — набатом в голове. И ведь не поспоришь даже. Чонгук не раздумывает, оглядывает яркие фиолетовые глаза перед собой, вспоминает прошлую их встречу и чем она закончилась, даёт мысленно себе по лбу и, никого не стесняясь, преклоняет одно колено и голову, смотря лишь на землю, покрытую снегом и следами от лап дракона. Юнги от этого вида вздрагивает крупно: жизнь преподносит ему слишком много сюрпризов почти на предпоследнем месяце беременности. Он в шоке приоткрывает рот, не может собрать себя в кучу, да и не успевает толком, Чонгук говорит первым: — Я тебя уважаю больше, чем себя, — проговаривает негромко. Понимает, что должен это сделать несмотря ни на что. Несколько дней ни спать, ни есть не мог, лишь бродил по замку, просил совета у Хосока, который в таких делах намного талантливее его, даже перед драконом тренировался, но однозначно понимал: обязан принести извинения. — И я прошу прощения, Юнги, я не должен был без твоего разрешения целовать тебя, даже просто подходить, — голову опускает ещё ниже, ощущает взгляд фиолетовых глаз на своей макушке. Очень хочется поднять голову и взглянуть на лицо мужа ещё раз, но упорно прижимает подбородок к груди ещё сильнее. — В следующий раз, если ты меня простишь, я переступлю черту только тогда, когда ты разрешишь мне это сделать. Словами пытается передать то, что чувствует, с какими нежностью и уважением относится. Король Чон точно не из тех, что красиво говорят. Рубит с плеча прямо, без застенчивости и неловкости, но сейчас мужчина старательно подбирает каждые слова и интонацию, не смеет поднять голову, раскаивается, уверен, что лучше просидит здесь, в загоне у дракона, на коленях до того момента, пока ему не ответят. Если его Король сейчас развернётся и уйдёт, то и Чонгук вставать с земли и голову, которую всегда держит прямо и крепко, поднимать не собирается. « — За ошибки надо платить», — в голове мягкий голос покойного папы, всегда сильного, непоколебимого и уверенного. — «За ошибки перед своим омегой — падать ниц». — Что ты… — Юнги шепчет поражённо, глядя на мужа и не зная, куда себя деть. В подобной ситуации он впервые, оттого глаза бегут с места на места, отказываясь смотреть на то, что может спокойно убрать почву из-под ног. Лицо стремительно принимает красный цвет, а сердце отбивает удары быстрее и сильнее. — Какого вообще?.. — почти задыхается, а потом до него наконец доходит, и на всю территорию дракона звучит громкое и смущённое: — Поднимись с колен немедленно! — Это приказ? — Чонгук наклоняет голову в вопросе, наконец смотря в глаза своего Короля. — Нет! — кричит ещё громче и чётче. Омега хватается руками за хвост дракона перед ним, оглядывая мужа: — Чонгук, правда, пожалуйста! Видеть на коленях сильнейшего мужчину континента, который на весь мир славится своими несгибаемостью и непреклонностью, для Юнги — непозволительно. Так думает сам омега. Чонгук считает, что он на коленях перед ним стоять обязан до конца жизни. Они оба настолько разные, что жуть пробирает, и оттого омега совсем не понимает, что делать. Его муж силён. Чонгук так мужественен, так храбр, этот мужчина держит в страхе весь мир, каждое чёртово королевство боится попасться ему на глаза, а сейчас сильнейший мужчина континента сидит перед ним на коленях, почти отказывается на него смотреть, показывает ему слабину, да и не только ему, там, вдалеке, всё ещё стоят Хёну с Тэхёном, наверняка оба упали в обморок, а здесь, позади Юнги, разлегся сам дракон, не сводивший глаз с альфы. Чонгук показывает свою слабость своей самой главной силе — своему дракону. Юный король в какой-то момент понимает. Понимает, поэтому, пересиливая желание поставить мужа на ноги и отчитать, снова смотрит в глаза, задаёт вопрос, на который ответ получить — почти заветное желание. — За что? — шепчет глухо, но Чонгук только смотрит внимательно, пытаясь прочесть все эмоции с лица мужа. — За что именно ты извиняешься? Звучит грубо — Юнги понимает, но ещё понимает, что вопрос объективно правильный. «За что именно ты извиняешься?». За брак ради армии отца? Или, может, за отсутствие любви? Но Юнги никогда не винил и никогда не будет винить Чонгука за то, что тот не любит его. Это абсурдно. Такое чудо, как любовь, не та вещь, которую можно навязать. И, если бы Чонгук старался, то омеге было бы ещё хуже. Только сейчас, когда Юнги набрался чуть мудрости, той, что приходит с годами, когда обычно разбивают сердце, рождаются дети, которых воспитывать только умом и этой самой мудростью, когда встречаются проблемы, только тогда обычно она и приходит. И к Юнги пришла. Правда, король уверен, этой мудрости совсем чуть-чуть. Только недавно его осенило, что, если Чонгук так хочет, так тому и быть, а Юнги смирится. Многие живут без любви в браке: не Юнги первый в этом деле, не он же и последний. Ещё скольких будут вот так продавать на рынке жестокой любви, ещё сколькие у алтаря услышать «да» от того, кого не любят, или того, кого любят, но их в ответ — нет. Юнги было бы куда легче без этой любви. Любви, которая дошла до своего максимума: Юнги желает счастья Чонгуку не с собой. Это был его край, его самоотдача, его отказ от собственных чувств в угоду чужих ради счастливого будущего того, кто так дорог его сердцу. Тот поцелуй, произошедший на этом же месте пару дней назад, выбил почву из-под ног. Именно в тот момент, когда Юнги готов был отпускать, произошло то, что посеяло огромные зерна сомнений, и Юнги уже мыслить здраво не способен. В сознание врезаются воспоминания, от которых хочется схватиться за волосы и завыть: Чонгук извиняется за Чимина? За задетую гордость омеги? За то, что изменял мужу много месяцев, предпочитая милого и утонченного северянина, а не того, с кем связан узами брака, кому в верности клялся? Юнги и за это, возможно, простить сможет. Всё абсолютно в порядке, потому что выбора у них не было: Чонгук обязан был жениться на одном из Минов, а любить и выполнять супружеский долг — дело другое. Так что, за что именно ты извиняешься, мой король? — За что? — сухими губами произносит, смотрит на того, кто на сердце имеет такое огромное влияние. Чонгук лишь мягко улыбается, ведь и не счесть те вещи, за которые он должен по-настоящему раскаиваться. Омега перед ним действительно терпеливый, он ждал его почти два года, а теперь так спокойно стоит и ждёт извинений, которых заслуживает больше всего на свете. Этот мальчик потрясающий, и Чонгук понял это совсем недавно. Сколько месяцев брака для этого потребовалось. Сколько дней, когда в глазах супруга виднелись лишь печаль и вина. — Всё хорошо, Чонгук, — Юнги снова проговаривает, улыбается натянуто, съеживается оттого, что мороз пробегает по постоянно мёрзнущей коже, полностью окутанной в меха и плотные ткани. — Я должен был сказать тебе это с самого начала, но, как самый настоящий упрямец, отказывался от этой справедливости по отношению к тебе. Ты женился на мне, — мысленно возвращается в день их свадьбы, в момент, когда занёс окровавленный палец над чужой щекой. — Я был тебе навязан, но смел требовать от тебя любовь, это было жутко… — набирает воздух в лёгкие, набирает смелость в своё маленькое тело, чтобы озвучить то, что должен был сказать давно. — Жутко некрасиво, несправедливо, неправильно, я не должен был, — от холода не замечает, что на ледяных щеках теперь не сухо, только, когда глаза перестают видеть четко, понимает, что слёзы огромным потоком льют из глаз, а Чонгук уже стоит напротив, хмурясь сильно. — Не смотри так, — почти шепчет, умоляет. — Я ненавижу, когда ты хмуришься, хотя заслуживаю такого взгляда, — всхлипывает, грудь раздирает от желания наконец зареветь в голос, как маленькому ребенку. Юнги совсем не замечает, как дракон, ничего не понимая, убирает свой хвост и даёт возможность своему человеку подойти к омеге. Только когда горячая ладонь касается его щеки, тут же делясь теплом и собирая дорожки слёз, до него доходит, что с ним стоят совсем рядом, делят воздух, окутанный печалью и ненавистью Юнги к самому себе. — Юнги, — Чонгук почти собирается начать длинную речь, чтобы опровергнуть всё вышесказанное, но его снова перебивают: — Нет-нет-нет, ничего не говори, — голос Чона шатается, омега продолжает задыхаться от слёз, а ребёнок в животе продолжает крутиться туда-сюда, выражая полное недовольство. — Ты очень добрый, Чонгук, ты имел полное право игнорировать меня, я ведь просто балласт, разменная монета Чанёля, — с каждым словом на лице альфы всё больше и больше хмурости, но Юнги в его глаза смотреть отказывается, пялится тому в шею, считает пуговицы, моргает, пуская новую порцию слез прямо мужу в руки, которые ледяные щеки сжимают ещё сильнее. — Ты дал нашему ребенку свою фамилию, хотя даже не знаешь, с каким цветом глаз тот родится, это, — всхлипывает ещё сильнее, цепляясь за плечи мужа, который к себе его моментально подтягивает, обнимая крепко, одну руку укладывая на не укрытую шею, другую же впечатывая в поясницу, отчаянно желая согреть того, кто отныне и до конца жизни греет сердце. — Ты правда очень добр ко мне, — малыш в этот момент пинается особенно сильно, и Юнги сквозь слёзы улыбается, слизывая языком соленый вкус с губ. — К нам ты очень добр. — Замолчи, — наконец набирается сил перебить целый монолог, который в нём всё перевернул наизнанку. Чонгук разрывается: то ли сесть на Санфаера и приказать тому сжигать всё на своём пути, то ли обнять того, кто так сильно перед ним дрожит сейчас, и образумить. — Пойдем в замок, ты ужасно замёрз, — озвучивает первостепенную задачу, хватает мужа за руку, быстрыми шагами ведя того в сторону огромной дубовой двери. Санфаер рычит им вдогонку, не понимая, где его прощальная ласка и объятия, но ни Чонгуку, ни Юнги сейчас до этого дела совсем нет, оттого дракон понуро опускает мордочку в снег, вздыхая громко. Омега семенит за мужем, глядя тому в его широкую спину, еле поспевая за чужим ходом. Чувствует, как ладонь колет от чужого прикосновения, словно всё вокруг наэлектризовано, ещё чуть-чуть, и молния ударит. Вот смешно будет. В голове идёт от одной крайности в другую: минуту назад хотелось реветь навзрыд, утирая накидкой сопли, а сейчас вот почти хихикает, а Чонгук лишь вздыхает, потому что к таким переменам в настроении должен был давно привыкнуть, но всё же никак у него не получается. Они заходят в покои короля, в которых Юнги бывал всего несколько раз, и Чонгук тут же оборачивается, наконец смотря на раскрасневшегося мужа, снова прикладывает свои горячие ладони к мягким щекам и улыбается. Это скоро станет привычкой, но вряд ли хоть кто-то из них будет против. — Зачем мы здесь? — в просторной комнате никого нет, но мальчишка шепчет тихо, поглядывая в красные глаза мужа, что в темноте покоев, где все окна плотно зашторены, словно сверкают. Алмазы, не иначе. — Мои были ближе, — пожимает плечами, хмыкая. — Мне здесь не нравится, — словно озвучивает сокровенную тайну, стесняясь, краснея, отказываясь смотреть на мягкие перины. Помнит, как тяжело ему давались их ночи, помнит, что здесь чаще всего был не он, а миловидный северянин, до красоты которого Юнги, по его мнению, ещё топать и топать. — И мне. — А тебе почему? — Есть некие причины, — утаивает, лишь пожимает плечами, перемещая ладони к чужой холодной шее. — Ты должен одеваться теплее, мы не на Юге. — Я соскучился по Югу, — облизывает засохшие губы под внимательным взглядом. — Дай подумать, — хмыкает, вспоминая вечные жалобы Хёну о том, что юный король желает только одного. — По синнабонам соскучился, да? Юнги краснеет пуще прежнего: — У Вас везде есть уши, мой король, — недовольно бурчит. Делает в голове памятку отчитать Хёну и Тэхёна за столь длинный язык. — Я что-нибудь придумаю, обещаю, — кивает сам себе, в голове составляя список того, что должен был сделать давно. И стоят так, слишком друг к другу близко, отогревая тело напротив своим же теплом. Оба играют в молчанку, лишь глядят в чужие глаза и делят один воздух. « — Что-то вроде комфортного времяпровождения», — думает Юнги, в мыслях хмыкая, но становится совсем не до спокойствия, когда муж встаёт ещё ближе, прикасаясь своим лбом к лбу омеги, животом дотрагиваясь до чужого — уже большого и постоянно приносящего Юнги дискомфорт. — Что ты делаешь? — вопрос Чонгук ожидал, ответа так на него и не нашел. — Что именно? — мурлычет, вдыхая запах фейхоа, мечтая, чтобы аромат всегда был рядом с ним, заменил запах его комнаты, дворца, вселился в воздух. — Я не понимаю тебя, — противоречие изнутри его съедает, отрывает плоть огромными кусками, но Юнги не отстраняется, дает мужу полное право себя добить. — Совсем не понимаю. — Скажи, что не понимаешь, я объясню, мой король, — Чонгук наклоняется к чужому уху и шепчет, касается губами виска, трепетно целует. — Ты ведешь себя, как, — подбирает слова тщательно, но всё же выдает очень глупое: — как мой муж. — Я и так твой муж, Юнги, — мужчина хмыкает, чувствует, как его обхватывают за талию и в наслаждении от близости и запаха прикрывает глаза. — Ты не заметил? — Нет, не заметил, — отвечает едко, скривившись и даже не успев подумать и подобрать нужную интонацию. Ответил сердцем, как говорится. С плеча рубит. — А ты разве заметил? — наконец, находит в себе силы отстраниться, смотрит угрюмо сначала в любимое лицо, потом на огромную кровать, аккуратно заправленную. Чонгук не находит, что ответить, молча выдерживая взор пытливых глаз. С недавних пор каждый раз теряет рассудок, глядя в фиолетовые очи, сейчас же мысленно даёт себе оплеуху, лишь бы оставаться в здравом уме. Повторяет за мужем, поворачивает голову в сторону огромных перин, поворачивает голову в сторону доказательства своей неверности. — Я не хочу так, — на «так» голос предательски ломается, а в глазах снова собираются слёзы. Юнги крепко сжимает губы, лишь бы снова не показать слабину. Нет, он не посмеет этого сделать — моментов, связанных со слезами, когда он предстал перед Чонгуком в столь слабом образе, стало слишком много. — Я отправил наложника Пака. Четыре слова. Юнги в неверии поднимает глаза на мужа, что смотрит пристально, глазами пожирая эмоции с лица напротив. — В каком смысле отправил? — хлопает глазами, шумно выдыхая. — Куда? — Обратно на Запад, — хмыкает, пожимая плечами. — Меня вдруг осенило, и я его отправил. Осенило? Это он спустя столько месяцев говорит? Юнги делает короткий шаг назад, выстраивая дистанцию для своего собственного комфорта. — Для тебя всё так легко? — наклоняет голову, чувствуя, с какой невообразимой скоростью всё наполняется яростью. Хаюн всегда говорил, что альфы — недалёкие дураки, не способные понять чувства, эмоции и всю ситуацию. И этот такой же. Столько месяцев измен, и он думает, что, просто отправив наложника восвояси, Юнги так всё и простит? Король зыркает на мужа, готовясь вот-вот наброситься на него дикой кошкой с острыми, как ножи, ноготками, но вовремя себя удерживает, выдыхая. — Давай так, Чонгук, — голос у омеги холодный, а вид веет опасностью, но Чонгук лишь моргает пару раз, пытаясь свести с себя дурман: до чего же красив. — Я заведу себе любовника и буду проводить с ним ночи месяцами, а потом провожу его и мы с тобой будем вместе, идёт? — наклоняет голову. Говорит абсурд — сам это понимает, но не надавить не может. Человек — существо такое, лишь бы больней сделать. И Чонгук понимает, и Юнги. Но старший вопреки горечи лишь немного наклоняет голову вбок, не отрывая глаз от пушистых ресниц. — Тебе станет легче от этого? — спрашивает тихо, рукой, покрытой шрамами от битв, тянясь к щеке мужа, который может лишь смотреть, не веря в услышанное. Чонгук нежно-нежно оглаживает мягкую и смугловатую кожу омеги. — Если станет, то давай. Сердце Юнги падает с грохотом в ноги, а разум взрывается ярким фейерверком, в глазах отражаясь искрами. Чон прикрывает глаза, мысленно проговаривая абсурдное «давай» по сотни раз в секунду, отказываясь принимать происходящее за действительность. Немыслимо. — Ты готов отдать меня в руки другому, чтобы мне стало легче, я правильно понимаю? — не открывая глаз, рассуждает вслух, а тело предает, щекой льнет ближе к руке мужа, ощущая жар чужого тела. — Да, — так просто, не раздумывая. Готов сдирать лоскуты с собственного сердца, лишь бы помочь мужу справиться со злостью и отчаянием. — Ты дурак, — мотает головой, отстраняясь. В покоях Чонгука максимально темно из-за плотно сдвинутых штор, но глаза того светятся слишком ярко, Юнги в них смотрит и видит то, о чём лишь мечтал. — Почему? Переспрашивать «что именно почему?» Чонгук не будет, сам прекрасно осознает суть вопроса. Почему так резко полюбил? Почему так резко подошел? Почему поцеловал? Почему ведешь себя так именно сейчас? — Потому что ты моё солнце, Юнги.

***

Юнги его, к слову, старательно игнорирует. Заваливает свою тушку разными делами, которых просто невпроворот, бегает по замку, раздавая поручения, старательно выдвигая на первое место не мужа, который также старательно ходит за ним по пятам, чтобы беременного дракончика ненароком не раздавили, а выбор новых штор, слежку за уборкой слуг, замену мебели и так далее. Тэхён от этого лишь вздыхает, в очередной раз меняя шторы на другие, отличающиеся от нынешних лишь цветом по приказу своего господина, который со всем усердием и хмурой мордочкой не замечает силуэт мужа позади, не отстающего ни на шаг. В один момент всё же устаёт, разворачиваясь на все сто восемьдесят и ударяясь носом о чужую грудь. Тут же шикает и он, и сам Чонгук, который приподнимает подбородок и осматривает лицо омеги на наличие каких-либо повреждений, но тот шустро вырывается: — Я думал, у Короля полно забот, — фырчит недовольно, смущенно отводя взгляд. — Самая важная забота Короля — его омега, — Чон посмеивается, замечая идущего в их сторону Хосока. Альфа щёлкает мужа по носику, наконец обращая внимания на кого-то кроме мужа: — Ну что там? — Сегодня к восьми должны подъехать все гости, — кивает Хосок, улыбаясь Юнги, а позже смотря на стоящего недалеко от них бету, который хмурым взглядом сверлит две шторы, ничуть друг от друга не отличающиеся. — Тэхён-а, тебе помочь? — Тэхён от неожиданности подпрыгивает на месте, оглядываясь и тут же, заливаясь едва заметной краской, отворачиваясь. — Господин Чон, — звучит серьёзно и невероятно холодно. Хосок, сглатывая ком в горле, оглядывает Юнги, нервно улыбаясь. Чонгук с усмешкой следит за взаимодействиями смелого брата и опасного мужа, глядящего исподлобья на альфу. — Не смущайте моего друга, будьте так добры. « — Не подходи к нему», — витает в воздухе, и все в коридоре понуро вздыхают, Хосок громче остальных. — Что там с Господином Намджуном? — переключается Юнги, обращаясь к Хёну. — Покои для него и его супруга готовы? — Да, Ваше Величество, — Хёну кивает, внимательно следя за работой прислуги, которые старательно готовят дворец к приезду гостей. — Отлично, мы кушать, — озвучивает мысль свою и ребенка семье, проходя мимо них же. И хмыкает, когда позади слышит слишком знакомые шаги. — Мы бы хотели с малышом поесть наедине, дорогой супруг, — ехидничает, перепрыгивая с одного нерва мужа на другой. Оказалось, играть с правителем Севера очень интересно: тот послушно себя ведет, выполняет любые прихоти, даже неозвученные, как и говорилось ранее, ходит по пятам, не отставая от беременного мужа, у которого срок подойдет вот-вот к концу, терпит любые издевательства, даже те, когда его, Короля, заставляют бегать по поручениям по всему замку, как угорелого. — Как прикажет мой муж, — Чон хмыкает, вопреки словам догоняя мужа и укладывая руку на поясницу. — Ты не устал? Весь день сегодня на ногах. — А кто ещё будет этим заниматься? — пожимает плечами, заходя в столовую и тут же замирая, неверяще глядя на накрытый стол, посередине которого расположилась огромная тарелка с самой невероятной вкусностью во всей Вселенной. — Откуда? — непонимающе смотрит на улыбающегося Чонгука, но тут же про него забывает, быстрыми шагами подходя к столу и хватая в руки шоколадный синнабон, сделанный точно так же, как и у него в стране, на Юге. — Откуда? — повторяет вопрос, не отрывая глаз от любимой сладости. Чонгук следит за довольным супругом и в очередной раз хвалит себя и мысленно сажает Ким Тэхёна на престол за прекрасную идею. « — Его Величество с самого прибытия на Север мечтает о синнабонах, которые готовят только на Юге. Если бы Вы смогли заставить хотя бы одного повара прибыть сюда и приготовить, уверен, он простит Вам всё!», — заговорщицки прошептал Тэхён тогда Чону на ухо. — Ну как? — Чонгук хитро улыбается, не отрывая глаз от лопающего в обе щеки мужа, губы которого уже испачкались в шоколаде. — Боже мой, они же такие, как и на Юге! — почти пищит Юн от восторга, облизываясь. — Как ты узнал о моей слабости? — бурчит, внимательно смотря альфе в глаза. — Я же твой муж, — самодовольно кивает, становясь невероятно уверенным в себе. — Я о тебе всё знаю, — шепчет уже тихо, наклоняясь к Юнги, отчего тот теряется. Ничего сверхъестественного не происходит ровно до того момента, пока омега не ощущает теплый язык, вылизывающий его губы и уголки, покрытые растопленным шоколадом. Двинуться отныне сил нет, тело на это реагирует слишком живо: внизу живота закручивается узел, а сам омега шумно выдыхает, прикрывая глаза. Чужие губы скользят по щекам, вискам, покрывают невесомыми поцелуями лоб, веки, подбородок, абсолютно всё лицо, и Юнги от этого млеет, придвигаясь чуть ближе. Все мысли выветриваются, а запах Чонгука забивается в ноздри, он больше не ощущает очаровывающий аромат выпечки, только концентрацию ноток дождя и надвигающегося шторма, что вот-вот утопит его. Чонгук делает шаг вперед, впечатываясь в тело мужа, того же заставляя упереться задницей в край стола. — Останови меня, если не хочешь, — шепчет едва слышно, не отрываясь губами от сладко пахнущей кожи. Юнги на его слова кивает, зарываясь испачканными в шоколаде пальцами в мягкие каштановые волосы, прижимая ближе к себе. Чонгук от облегчения выдыхает, улыбаясь едва заметной улыбкой. Ладони мужчины бегут вдоль тела, обхватывают мягкие бока, от которых голову кружит, и сжимает, едва воздерживаясь от того, чтобы опустить руки пониже, туда, куда ему пока запрещено, несмотря на статус супруга. Они даже не целуются, это что-то другое, куда похлеще, то, что топит их обоих. Юнги забывает про любимую сладость, следуя за мужем, покрывает щеки того неторопливыми поцелуями, отстраняясь лишь на миг, чтобы услышать пошлый чмок, и снова приближается только уже к шее, чтобы вдохнуть дурманящий запах поглубже, запечатать его в себе, в памяти, в теле, там, где ему и есть законное место. Чонгук прижимает того ещё ближе, живот, в котором резко успокоился их малыш, упирается ему в низ живота, и Чон клянётся — он сойдёт с ума прямо здесь и сейчас. Хоть бы кто-то зашел, хоть бы кто остановил, пока он не наломал дров и не разложил мужа прямо на столе, широко раздвинув тому ноги. От таких мыслей ему становится ещё хуже. Он думает — он возбуждается. Возбуждается он — возбуждается Юнги. Замкнутый круг. Невероятное желание довести мужа до оргазма своим членом давит тому на мозги, но громкий голос лекаря в голове, который строго настрого запретил на таком сроке любое ощутимое проникновение, звенит в голове, и Чонгук отрывается, прикрывая глаза, лишь бы не увидеть надломленное выражение лица мужа, который слишком шумно дышит, почти скулит. Омега откидывает голову, когда Чонгук впечатывается лицом ему в шею, глубоко вдыхая неповторимый запах фейхоа. Юнги облизывает пересохшие вмиг губы, когда альфа языком ведет по венкам, чувствует, как тот шумно дышит, чувствует, как чужая разгоряченная ладонь с талии спускается ниже, крепко обхватывая его, Юнги, задницу. Его белье уже намокло, стоять сил нет, омега ближе притягивает мужа к шее, на ощупь взбираясь на стол и усаживаясь поудобнее. Он раздвигает ноги, чтобы Чонгук поместился между ними, и громко стонет, когда чувствует вставший член мужа, упирающийся ему прямо в промежность. Вот-вот, и они сорвутся. — Чонгук, Чонгук, — судорожно шепчет, дрожащими руками порываясь развязать мужу рубаху, чтобы дорваться до чужой груди и прильнуть к той губами. Ему остаётся развязать последний узелок, когда его руки обхватывают и подносят к своему лицу, покрывая каждый пальчик невесомым поцелуем. — Нельзя, — альфа мотает головой в разные стороны, уговаривая себя держать глаза закрытыми, но чужой скулёж, резко донесшийся до его ушей, уже удержать не может. Чонгук потемневшим и помутневшим взглядом смотрит на раскрасневшегося мужа, лицо которого выражает бурю неприличных эмоций, и удержаться уже не может. Рвется вперед, целует омегу страстно, стараясь не сожрать в процессе, прижимает к себе ближе, руками водя вверх-вниз по спинке. Шустро отодвигает порцию выпечки подальше, укладывая мужа полностью на стол, и отрывается, оглядывая представшую перед его глазами картину. Юнги весь запыхавшийся, одной рукой придерживает живот, другой порывается прикрыть глаза, но Чон не даёт: — Смотри на меня, — как гром среди ясного неба, и Юнги чувствует, как начинает течь ещё сильнее, словно чёртов бесстыдник, но ему ни капельки не стыдно. Он улыбается едва заметно, когда раздвигает ноги шире, когда дрожащей рукой приподнимает платье, чтобы показать то, что так сильно нуждается в его, Чонгука, внимании. Омега знает, что ведет себя максимально неподобающе своему статусу, но остановиться не может. Особенно тогда, когда чужой взгляд оторваться от его сжимающейся дырочки не в состоянии. Чонгук крепко сжимает челюсть, а Юнги теряет голову от вида того, как самый сильный мужчина континента сходит с ума от него. Юнги теряет голову от мысли, что он — причина безумия Чонгука. Но в следующий момент омега не способен и пискнуть, потому что альфа делает то, что ему, как Королю, не присуще. Потому что Чон Чонгук — Правитель Севера, известен своими несгибаемостью и непреклонностью. Потому что Чон Чонгук только что встал перед ним на колени. — Чонгук, что ты… — порывается встать, но задыхается, когда чужая ладонь оглаживает его внутреннюю часть бедра. — О мой бог, — падает обратно на стол, шумно дыша и пытаясь сосчитать сколько хрустальных шариков на люстре, чтобы попытаться прийти в себя. Его лицо раскраснелось, а он сам лежит на столе с широко разведенными ногами, пока его муж перед ним на коленях разглядывает его самую интимную часть тела. Он собирается снова позвать Чонгука, но как только чувствует чужое дыхание, снова забывает, как разговаривать, потому что легкое прикосновение чужого языка к дырочке заставляет его выгнуться максимально сильно для его положения. Юнги всхлипывает, прижимая ладонь ко рту и кусая её. — Ты так намок от поцелуев, — слышит тихое, и клянётся самому себе, что его сердце вот-вот сгорит от смущения и опаляющего его кожу между ног дыхания. — Мой мальчик, — и на всю столовую раздается стон, потому что язык уже в совсем ином темпе зарывается в дырку, Чонгук зарывается лицом в промежность, старательно вылизывая, всасывая в рот всю капающую влагу мужа, проникает языком совсем чуть-чуть, трется носом о мошонку, ещё чуть-чуть и наверняка сам кончит себе в штаны от ощущения полного удовлетворения. Юнги зарывается пальцами в густые волосы супруга и приподнимает вверх-вниз бедра, желая получить ещё большую стимуляцию. Он, не сдерживаясь, громко выстанывает имя мужа, ногами обхватывая его за голову и прижимая ещё ближе. Язык альфы внутри вылизывает его мягкие податливые стеночки, а омега сходит с ума от желания как можно скорее почувствовать внутри не язык, а чужие пальцы, а затем и член, который, Юнги уверен, заставит его забыть собственное имя. Он продолжает бесстыже течь от стимуляции и своих грязных мыслей, слышит характерные хлюпающие звуки, причмокивания и рычание Чонгука, и остановиться уже не может. — Чонгук! Чонгук! — выстанывает громкое «ах», всё его тело трясется от подступающего оргазма, и он ничего не может поделать со своим голосом и реакцией на любимого мужчину, который, не отрываясь от его дырочки, обхватывает свой собственный член, надрачивая в быстром темпе. — Любимый, — шепчет судорожно, продолжая приподнимать бедра и тереться о чужое лицо. Чонгук на это хмыкает и прижимается ещё сильнее, он прикрывает глаза и начинает мощными толчками врываться в совсем немного растянувшуюся хлюпающуюся дырку. — Боже мой, я сейчас, — трясётся всем телом, инстинктивно ещё сильней сжимает ноги и голову мужчины, закатывая глаза. В один момент его тело выгибается и громкий стон, кажется, оглушает всю столовую и ближайшие комнаты поблизости, но ни одного это не волнует. Юнги слишком шумно дышит, неверяще смотря в потолок, пока Чонгук, приподняв его платье, старательно вылизывает головку небольшого члена и низ живота, пытаясь почистить все следы их небольшого удовольствия. — Бог ты мой, — снова проговаривает омега, когда Чонгук встаёт с колен и рукой упирается о стол, чтобы приблизиться к мужу. Всё лицо в его, Юнги, следах, а сам он ухмыляется слишком похабно, из-за чего у Юнги снова краснеет лицо. — Сколько раз ты упомянул Бога за последние пятнадцать минут? — насмешливо звучит сверху, и Юнги даже не в состоянии побурчать и поругаться, продолжая дышать. — Иди сюда, малыш, — наклоняется, мокро целуя мужа в губы. За последние пятнадцать минут они преодолели несколько рубежей в их отношении. Да таких, что один до сих пор лежит, распластавшись на столе с задранным платьем и широко расставленными ногами, а у другого на лице всё написано. Альфа помогает мужу встать, сам поправляет тому платье, потому что Юнги до сих пор считает овечек и хрусталь на люстре, пытаясь прийти в себя, и подхватывает того на руки, прижимая к себе, игнорируя чужой едва слышимый писк. — Подожди-подожди! — Юнги вскидывает голову и встречается с довольным взглядом красных глаз. И снова смущается, прижимаясь лицом к чужому плечу. — Там все, наверное, всё слышали. — Не наверное, а точно, — мужчина посмеивается. — Ты так кричал… — покачивает головой, продолжая издеваться. Он выходит с драгоценной ношей на руках из столовой, глядя на ряд слуг в коридоре, не оборачивающихся на них и с должным усердием вымывая стены. Юнги едва слышно воет мужу в плечо, наотрез отказываясь поднимать голову. Только он думает, что все во дворце обладают достаточным тактом, чтобы промолчать, как вдруг раздается громкое от Чон Хосока: — Вашу ж мать, я за этот стол больше не сяду!

***

— Я вижу, у Вас всё наладилось, — Сокджин хихикает, подтрунивая раскрасневшегося друга, который не поднимает глаз от тарелки. — Ну! Чего засмущался? Давай рассказывай, что там и как, мне же интересно! — он продолжает смеяться, хватая Юнги за руку и игнорируя укоризненный взгляд мужа, беседовавшего с Чонгуком и Хосоком. — Когда я уезжал, мой бестолковый супруг подарил Вам этого омегу, я его чуть не убил, а сейчас, я погляжу, от него и след простыл, а ты тут… счастливый и пропахнувший ароматом Чонгука, — играет бровями, широко улыбаясь. — Я жду подробностей. Юнги горит весь пламенем, отказываясь отвечать Сокджину, который слишком любит совать свой нос в чужие дела, но это отнюдь не злит, просто смущает. Он оглядывает напротив сидящего мужа, который продолжает разговор о политике с Намджуном и братом, и снова смотрит на омегу, ожидающего рассказа. Юнги устало вздыхает: — Я не знаю, что произошло, — пожимает плечами. — Просто он вдруг всё осознал, изменился, сказал, что в любом случае любит и принимает нашего ребенка, даже не зная, с какими глазами он родится. — Естественно, — Джин кивает. — И почему ты ещё не понял? — спрашивает, наклоняя голову. — Что не понял? — Ты начал опускать руки и тускнеть, а он испугался твоего состояния. На фоне этого ужасающего и пробирающего до костей страха он и понял, что любит тебя, — пожимает плечами. — Это простая истина, Чонгук — мальчишка, который руководствуется чувствами и страхом. Страх потерять семью сделал своё дело — он поднял восстание. Страх потерять тебя тоже спроецировал его осознание, вот так вот. Юнги резко поднимает глаза на мужа, тут же тушуясь от того, что Чон уже давно не участвует в разговоре друзей, смотря на омегу, беседовавшего с Сокджином. Чонгук улыбается уголками губ и привстает, чтобы пододвинуть тарелку с синнабонами поближе к мужу под пристальным вниманием каждого сидящего в зале. А у Юнги, честно, после сегодняшнего нет сил смотреть на эти синнабоны. Внезапное сокращение мышц внизу живота заставляет Чона нахмуриться и посмотреть вниз, аккуратно отодвигаясь от стола. Он поджимает губы, игнорируя шум и громкие беседы за столом: Чонгук, Намджун и Хосок над чем-то смеются, Сокджин продолжает философски рассуждать о чём-то, поедая вкуснейшие синнабоны, но Юнги не слушает никого, старательно концентрируясь на ощущениях. Спустя минуту напряжение внизу живота скапливается и снова заставляет его вздрогнуть. Осознание накатывает. Лекарь говорил, что именно так оно и начинается. — Прошу меня извинить, — Юнги прерывает разговоры, и все взгляды устремляются на него. Он с шумом выдыхает, обхватывая живот двумя руками и оглядывая всех присутствующих, взгляд наконец натыкается на Чонгука, смотрящего вопросительно. Живот снова сводит от сокращающихся мышц, и тут уже ему становится все понятно. — Я рожаю. Гробовое молчание в десять секунд, и понеслась. Чонгук подрывается со стула молниеносно, неверяще глядя на мужа огромными испуганными глазами. Хосок давится кремовым пирожным, начиная кашлять слишком громко и стучать себя по груди, а Намджун в шоке смотрит сначала на паникующих друзей, потом на спокойного Юнги, аккуратно встающего из-за стола, но полностью самостоятельно встать не успевающего: Чонгук, который сидел напротив, моментально оказывается рядом, помогая мужу. — Подожди, я не понимаю, — едва слышно шепчет, но все вокруг слышат. — Ещё же, ещё же три недели, как так? Как так? — Юнги хмыкает, замечая сильно трясущиеся руки, и обхватывает их, смотря мужу в глаза. — Успокойся, — проговаривает шепотом, но никто не слышит из-за громкого кашля Хосока, который никак не может начать дышать. — Бога ради, Намджун, помоги ему, он сейчас задохнётся, — Юнги хмурится, аккуратно под ручку двигаясь с Чонгуком в сторону двери. — Пожалуйста, пусть никто не трогает мой недоеденный синнабон, ладно? — смотрит в сторону своей сладости, а Сокджин потерянно кивает. — Пойдем. Чонгук шатается из стороны в сторону, не понимая, что, куда, кого, зачем. — У меня такое ощущение, что рожает Чонгук, — слышится хохот Сокджина, но дверь в столовую закрывается. Альфа оглядывает встревоженного Тэхёна: — Зови лекаря, роды начались, — голос у него дрожит, и Юнги посмеивается тому в плечо, полностью опираясь на мужчину. Это так непривычно: видеть его таким. — Смешно тебе, да? — Очень, — он снова хихикает, смотря на виски Чона, покрытые испариной. — Топаем в мои покои — рожать в белой комнате лекаря я отказываюсь. — Что за характер… Сразу после того, как Юнги умещается в удобном положении на кровати, в покои влетает запыхавшийся лекарь, на которого тут же идет разъярённый Чонгук: — На три недели раньше! Как Вы могли такое проглядеть, чёрт возьми?! — орёт слишком громко, Юнги жмурится от негодования, а Тэхён и Хёну бегают из угла в угол, один с подушками, другой с кувшином воды. — В-ваше Величество, я не знал… — бета поднимает руки в сдающемся жесте, а Юнги не выдерживает: — Или ты выходишь из покоев, или сидишь тихо-мирно и не мешаешь ему делать своё дело, — звучит резко, и Чонгук оборачивается, тут же тушуясь под фиолетовыми глазами. — Я понял, — шумно выдыхает, оглядывая едва держащегося на ногах лекаря: — Чего встал? — рявкает, подталкивая того к кровати. — Иди и сделай всё, чтобы всё прошло отлично. Юнги закатывает глаза, а бета тут же подбегает к Королю, приподнимая платье. И с этого момента начинается. Несколько часов омега мычит на кровати, лоб покрылся испариной, ему слишком жарко, низ живота напряжён просто невероятно, ноги гудят, вокруг мечутся несколько лекарей, Хёну и Тэхён, Чонгук огромными шагами меряет комнату, ни разу не останавливаясь, каждые десять минут спрашивая, нужно ли мужу что-то принести. Там, за дверью, постоянно слышатся возгласы Хосока, Намджуна и Сокджина. Юнги устало вздыхает, резко расслабляясь. — Ваше Величество, пожалуйста, тужьтесь! — лекарь проговаривает эту фразу в миллионный раз, и Юнги, опираясь о его руку, привстаёт, смотря на трёх туда-сюда снующих людей. — Вы, трое, — оглядывает взъерошенного Чонгука, который за последние три часа откинул куда-то часть верхней одежды, почти плачущего Тэхёна и шумно дышащего от нервов Хёну. — Вышли отсюда живо. Хосок с непониманием оглядывает брата и двух стоящих бет позади, смотря на громко хлопнувшую дверь и снова на троих. — Всё что ли? — с облегчением выдыхает, но в следующий момент болезненный стон раздаётся по ту сторону, и уже все пытаются удержать рвущегося Чонгука назад на месте. — Успокойся, ты ему, видимо, только мешаешь! — Как я могу ему мешать? — голос почти срывается точно так, как у подростка. — Я его муж! — Ты слишком нервничаешь, ты на взводе — он тоже, так что стой здесь! — Сокджин прикрикивает, и альфа под его взглядом затихает, начиная мерять шагами коридор. — Альфы… — вздыхает омега, усаживаясь на принесенное по его просьбе кресло. — Принесите чаю что ли… — смотрит на обеспокоенных слуг, которые, кажется, только рады приказу, и на всех скоростях ретируются из коридора.

***

Всё заканчивается в пять тридцать утра. Спустя многочисленные мычания и шумные вздохи от боли слышится младенческий крик, и Чонгук, который за десять часов и на пару секунд глаз не прикрыл, подрывается от стены, тут же подлетая к двери, распахивая её и замирая на пороге. На мягких перинах лежит Юнги, уперевшись спиной о грядушку кровати, весь вымотанный, вспотевший, всё ещё старающийся выровнять дыхание, он с нежной улыбкой и слезами на глазах прижимает к сердцу совсем крохотный сверток, продолжающий громко кричать. Омега рукой поглаживает ребёнка по голове, перебирая пальцами едва заметные редкие волосы, приближается, носом ведёт по лбу вздыхая невероятно сладкий запах молочка, и, наконец, поднимает взгляд на мужа, не пошевелившегося ни на миг. — Ну же, Чонгук, — Юнги улыбается, смотря на потерявшегося в пространстве альфу. — Мы тебя ждём, — смеётся, когда маленький принц в его руках чихает и снова начинает плакать. Чонгук, кажется, наконец оттаивает, медленно подходя к огромной кровати, зажмуривает глаза, уже стоя совсем близко. Ему осталось одно действие: распахнуть веки для того, чтобы увидеть их ребёнка, но он тянет. Мысленно орёт самому себе, что это случилось. Это — самый лучший день в их жизнях, оттого неверие продолжает тянуться ровно до того момента, пока малыш в свертке не затихает. — Ты только посмотри на глаза нашего сына, Чонгук… — шепчет едва слышно Юн, не отрывая взгляда от крохи. И Чонгук, наконец, смотрит. Совсем крохотный мальчик поджимает губы, вот-вот, и заразится новым судорожным плачем от непонимания происходящего. Единственное, что дарит ему чувство покоя, — запах папы, который всегда был рядом, который рядом до сих пор. Их сын — плод политического брака, очередной ход на шахматной доске. Их сын — плод их недопониманий, их огромной стены с отпечатками от ударов кувалды. Их сын — невероятное сокровище, которое вобрало в себя всю их любовь. Их сын — мальчик, получивший всё поровну: половину взял у отца, половину — у папы. Их сын — Наследный Принц Севера, один глаз которого красный, другой — фиолетовый. Чонгук коленом забирается на кровать, садится поближе, с восхитительными чувствами на лице разглядывает маленького человечка, уставившегося на них обоих. Щемящая нежность таится в каждом из них, каждый за дверью же заглядывает в щелочку, каждый во дворце, наконец, обретает покой. У Королей родился здоровый и милый мальчик, получивший наследия двух государств. Их кроха, их чудо, то, что притянуло их друг другу близко так, как никогда. Юнги ведет легкими поцелуями по щечкам сына, сжимает губы в тоненькую полоску от давящих его нутро эмоций и чувствует касание чужого носа на виске. Чонгук одной рукой придерживает сына, другой обнимает мужа так крепко, как это позволяет инстинкт защищать любимого, вдыхает поглубже запах фейхоа, зарываясь лицом в растрепанные волосы. «От эмоций», — успокаивает себя. Но Юнги знает, что от слёз. Их сын — малыш-омега — продолжает кряхтеть, ворочается из стороны в сторону, недовольно хмурясь и всхлипывая, но, когда папа снова целует того в нос, ненадолго успокаивается, давая родителям одну небольшую минуту, чтобы пережить весь шквал эмоций, которые слишком давят, от которых не знаешь, что делать: рыдать от счастья или тихо-мирно сидеть и улыбаться. — Ты ведь придумал имя, да? — не отрывая взгляд от сына, спрашивает Чонгук. Малыш смотрит на него слишком заинтересованно, маленькой ладошкой едва обхватывает тянущийся к нему пальчик. — Я думал, ты его назовешь… — растерянно проговаривает, оглядывая по очереди сначала мужа, потом сына, время на спокойствие которого утекло, и вот-вот тот снова разразится громким ревом. — Я-то придумал, просто хотел выслушать твои варианты, — Чон усмехается, но в следующую секунду замолкает, потому что Юнги аккуратно отодвигает свой халат, неспеша поднося их сына, причмокивающего от голода, к груди. Он завороженно следит, как малыш обхватывает губами бусину и тут же прикрывает глаза, моментально успокаиваясь. Завороженно следит за тем, как Юнги бережно поглаживает сына по голове, с улыбкой наблюдая за каждой эмоцией ребенка в течение первого кормления. Эмоций, к слову, не так много, как оба ожидали, но оторваться от картины они не в состоянии. — Чон Сурён, — шепчет тихо, так, чтобы муж услышал. Юнги аккуратно, стараясь не потревожить сына, целует того в лоб, переводя заинтересованный взгляд на мужа. — «Божественный ребёнок»? — переспрашивает, улыбаясь. Чонгук смотрит в его глаза, не отрываясь, а потом губами касается чужого лба, замирая так на несколько десятков секунд. — Почему именно так? — мужчина молчит, раздумывая: говорить или нет. Отрывается, заправляя длинный локон мужа за ухо и, наконец, разъясняя: — Потому что ты — мой Бог. Омега глядит на мужа пару секунд, осознавая сказанное, а потом опускает глаза на их малыша, всё ещё не оторвавшегося от груди. Кто знал, что брак по расчёту всего за два дракона и небольшую армию приведёт его к такому? Кто знал, что тогдашние угрозы Бэкхёна приведут его к огромному и всепоглощающему счастью? Кто знал, что, несмотря на задетую гордость и полное чувство отторжение к омеге-южанину, Чонгук его… полюбит? — Чонгук, — смотрит на мужа, наклоняя голову вбок. — Я тебя люблю. « — Я не полюблю тебя. Я не смогу этого сделать, как бы сильно не захотел, но брак будет и я клянусь, ты будешь в комфорте и безопасности, любовь ведь не так уж и важна», — это же слова Чонгука, когда они впервые заговорили о любви. Те слова, которые Юнги разбили вдребезги, заведомо забирая всю надежду из рук. Но сейчас ведь совсем всё иначе? Омега заглядывает в глаза мужа, ища долгожданный ответ. Тот, который знает, но тот, который необходимо услышать каждому в этом мире: — И я люблю тебя, — Чонгук шепчет, наклоняясь, поцелуями покрывая каждый миллиметр губ. Мужчина чувствует, как омега от облегчения всхлипывает, и тут же двумя руками притягивает его к себе ближе, лишь бы успокоить, лишь бы подарить мужу счастье до конца его дней. — Слышишь? Люблю тебя, — ведет носом по щеке, векам, прислоняется лбом к чужому и приоткрывает глаза: — Люблю, всем сердцем люблю. Всей душой.