Союзники

      Тогда Петр приступил к Нему и сказал: Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз? Иисус говорит ему: не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз.

⚔️═══════⚔️═══════⚔️

      Она так долго боялась неба. Немыслимо даже поднять голову и увидеть ясность, а не раскрашенное снопами искр утро. А оно бывает ужасающе красивым, потому что у кого-то — всегда последнее. Она вглядывается в небо, забитое серой ватой, а потом вспоминает, как звучит шквал заклинаний — что-то среднее между громом и скрипкой. Завораживает. За ними следует хруст, если противники перешли на рукопашный бой и забыли о палочках. Лобовые атаки вытачивают новую породу людей — перемена происходит всегда незаметно, обычно за несколько месяцев. Неудивительно, что после ты смотришь на всё другими глазами или же прячешь их, чтобы случайно не столкнуться с новым, усовершенствованным, но одновременно однообразным портретом.       Гермиона представляла этот момент тысячи раз, и вот она здесь, и больше эти улицы — не нейтральная зона, и нет надобности вздрагивать от взрывов, бесконечно оглядываться в поисках признаков засады и втягивать носом тревожный сладковатый запах горения. Ничего нет. Тишина непривычна в отрыве от окружающих вечных звуков: треска, визга, лязга и хруста.       Наверное, так спокойно — вот так гулять в вихре опавших листьев, смотреть на светлый рассвет, предвещающий грозу, и думать. Раньше Гермиона мало думала, потому что казалось — это мешает. Она не испытывала тревоги или страха, а потом вдруг осознала: веры в идею недостаточно, чтобы двигаться дальше. Нужно что-то ещё.       Ненависть? Но вряд ли возможно выжить с сердцем, которое только для ненависти. В этом и проблема, не правда ли? Не бывает, что часть — для любви, а другая — для ненависти.       Сердце одно.       Ты любишь, и внутри всё дрожит, и страшно, но продолжаешь любить. По-настоящему любишь и ждёшь, даже надеешься, что он где-то недалеко. Где-то за спиной, на расстоянии вытянутой руки, и вы, наконец, одни. По-настоящему наедине, а не так, как бывает, — вокруг улицы и стены, равнины и леса, потные озверевшие люди. И можно коснуться, можно проводить дни и ночи вместе и забыть о том, что время конечно, и что вокруг — миссии, задания, цели. Это было бы счастье, но Гермиона одна, а потому ей сложно не желать душить, грызть и проклинать виноватых. Ей сложно, но она каждое утро сдержанно бродит по улицам, выпив выписанное успокоительное зелье, и думает-думает-думает.       Теперь уже поздно, но как же сложно не думать.

Лондон. Аврорат. 18:00

      Гермиона умеет говорить о многих вещах, но люди слышат всегда конкретные. Честные разговоры часто невыносимы, поэтому кто-то их избегает, а кто-то предпочитает молчать. Причины разные: иногда страшно, иногда кажется, что это бесполезно, но чаще всего — всем просто всё равно. Однако то, что каждый так стремительно приглаживает, деформирует словами, всё равно ощущается. От этого невозможно сбежать, а потому Гермиона привыкла, что оно — огромное и неосязаемое — въелось в воздушную массу и плотно осело на связках.       С Роном они говорят о многих вещах: о проблемах в отрядах, неподготовленности бойцов и контрабанде, но никогда — о мёртвых. Никогда о том, что, они оба знают, остаётся в прошлом и существует в будущем. Оно — огромное и вездесущее — заставляет каждого проглатывать язык.       Перед панорамным окном в его кабинете Гермиона всегда задаёт чёткие прямые вопросы. Ей в любом случае позволено врываться в кабинет без записи и перестраивать расписание под свои нужды.       — Как продвигается твоё задание?       — Удачно.       — Вы нашли координаты новых точек?       — Да, твои чары поиска по кристаллической решётке сработали.       — Там было что-то, кроме веществ?       — Хлам. Парочка бомб с шипами нунду да яды растительного происхождения. — Рон горбится, прежде чем устало продолжить: — Как ты только узнала, что их надо искать по этим кристаллам? Никогда бы в жизни не смог додуматься.       — Когда кончается твоё дежурство? — Гермиона наблюдает, как смутное дождливое небо окрашивается яркой зарницей. — Разве ты не должен уйти домой?       — Не могу, я заменяю Линкольна всю эту неделю: у него нервный срыв.       — Я могу подменить тебя и провести сегодняшний рейд.       — Не получится. Боюсь, что Басс меня подсиживает, — хмурится Рон. — Так и норовит донести на меня в Отдел Правопорядка. Не могу уйти, пока он тут.       — Удивительно, что в такое благополучное мирное время развелось столько безмозглых доносчиков. Достойные люди погибли, а мы вынуждены терпеть идиотов.       За спиной слышится тяжёлый вздох. Когда Гермиона всё-таки прекращает гнать от себя навязчивые мысли, у неё в животе колет, и она больше не видит неба — она видит удачную нулевую видимость для передвижения на мётлах.       — Я хочу заменить тебя, Рон.       — Ты так и не взяла отпуск…       — Потом, как-нибудь, — огрызается Гермиона, рассматривая за макушкой Рона портрет испуганного Теодора Нотта с надписью «Разыскивается». — Мне нужно это. Мне нужно быть там.       — Зачем?       — Хочу помочь. — Она оглядывается через плечо, сталкивается с тяжёлым, напряжённым взглядом друга. Они оба знают, что именно Рон хочет сказать. — Я отлично справляюсь с миссиями…       Рон проводит рукой по щеке, прищуривается, из-за чего Гермионе хочется разорвать зрительный контакт, но она не позволяет себе.       — Я устал выслушивать жалобы Гарри.       — Я знаю.       Они погружаются в неуютное молчание, нарушаемое монотонным стуком дождя.       В лице Рона сейчас нет детской мягкости, зато много суровости и отчуждённости — это другой человек, но и Гермиона вряд ли смогла бы узнать себя с его перспективы. Зато между ними есть взаимное согласие в том, что в воздухе витает нечто безмолвное и неутомимое. Рано или поздно оно доберётся до них.

Манчестер. Заброшенная штаб-квартира агентов. 22:00

      — У тебя получается отвратительный кофе.       — Напомнить, кто учил меня его готовить?       — И всё же…       Она прищуривается, отпивает из кружки и кривится от горького вкуса. Драко стоит к ней спиной, тянется до шкафа с блюдцами, и Гермионе непривычно видеть его настолько здоровым и крепким: мантия не свисает с его плеч бесформенным тёмным пятном, а плотно облегает. Взгляд находит треснувшую маску на столе, но она ничего не чувствует, когда смотрит на осколок черепа. Гермиона равнодушна и спокойна. В груди разливается тепло, потому что вдруг она понимает, что ничего особенного не происходит; как будто он не выносит смертных приговоров, а она не наблюдает, как пленные зябнут в темницах, пока минута за минутой из их жил вытекает жизнь.       Что-то неправильно…       Когда Драко оборачивается, его лицо не суровое, а открытое и умиротворённое. Гермиона не помнит его таким расслабленным: будто сейчас они вернулись на несколько лет назад, будто попали в другую временную вариативную ветвь. Пища вдруг стала насыщена вкусами, а разговоры утратили меланхоличность. Усталость исчезла, а вместе с ней впалые щёки, серость кожи и пустые глаза. Больше не существует необходимости выживать.       — Ты просто злишься, что я поднял тебя в такую рань. — Гермиона недовольно хмыкает, на что Драко легко и нараспев продолжает: — Погоди, нет, ты злишься всегда, да? А ещё ты всегда спишь дольше, чем любой мой знакомый, а после я обречён наблюдать, как ты швыряешься словесными проклятиями и ищешь палочку под кроватью, потому что опаздываешь.       Что-то не так, но Гермионе сложно понять, что именно. Гермиона должна быть счастлива, но одновременно внутри неё растёт чувство потери. Он никогда не говорил с ней вот так, даже в те минуты, когда казалось, что в мире не существует ничего, кроме их двоих в тесном полуразрушенном убежище. Гермиона качает головой, теряется в мыслях и забывает дать внятный ответ. Вдруг видимое спокойствие заставляет её быть лишней деталью в этом мирном, светлом утре. Тёплые лучи из окна падают на лицо и манят выйти на улицу, но одновременно от них голову пронзает резкая боль. Безмятежность становится невыносимой.       Когда Гермиона моргает, она переносится в эту же комнату, но вокруг кромешная тьма; гуляет сквозняк. Она нуждается в его ладони в своей, но не может нащупать её. В голове — гнетущая пустота, а в груди — мучительная резь. Чьё-то прикосновение ко лбу, но мышцы, сухожилия и кости не ощущаются частью тела. Когда к ней обращается знакомый родной голос, Гермиона хрипит и сипит, но звуки не желают складываться в слова.       — Грейнджер?       — Да? — солнце медленно падает за горизонт, а она отвлекается. Всё возвращается на свои места, и свет снова бьёт из оконных рам и заставляет слезиться глаза.       — Что? Даже не поблагодаришь меня? — издевательски тянет он, садясь напротив неё, и призывает розу с подоконника. — Я же спас тебя от ужасного утра этим эликсиром. Мог бы наслать Таранталлегру.       Она медлит несколько секунд, прежде чем ответить:       — Скорее теперь я точно знаю, что Драко Малфой овладел навыками готовки и не умрёт от голода, пока я буду в штабе.       — Любопытно, Грейнджер. Получается, ты теперь мне больше не нужна? Миссия по внедрению в доверие Пожирателю Смерти провалена?       Она опускает глаза вниз, но по какой-то причине эти слова заставляют её ощутить резкий прилив стыда.       — Получается… — она теряется. — Получается так.       — Я всё же останусь, — Драко ухмыляется, от чего ямочки на его щеках становятся заметнее. — Знаешь, на всякий случай. Вдруг у тебя не получится отразить проклятие, Грейнджер. Буду твоими глазами в полном мраке подземелий, ведь мы оба знаем, кто именно преуспевает в дуэлях.       — Я всегда давала тебе фору.       Гермиона натянуто улыбается и снова делает аккуратный глоток, на что Малфой фыркает, пока рисует круг палочкой: блестящие капли окутывают цветок, прежде чем испариться и впитаться в его стебли. Драко разваливается на стуле, задирает подбородок и обращает к ней взгляд из-под светлых ресниц. Гермиона наслаждается румянцем на его щеках, непривычной игривостью, которая заменяет натянутые движения и угрюмость. Она пытается вспомнить о запланированной миссии, но вдруг осознаёт, что завтра выходной. Выходной?       Ухмылка Драко исчезает, он бледнеет. Когда Гермиона резко дёргает головой, небо быстро затягивает чернота.       — Я больше не вижу тебя, — еле слышно произносит он. — Я не могу вспомнить твоё лицо. Я потерял твой голос.       — Что?.. — её рука касается места, где спрятана палочка, а после нерешительно накрывает его ладонь. — О чём ты? Ты же здесь — рядом со мной.       Он ничего не отвечает, а Гермиона злится, но не понимает, из-за чего.       — Что не так? — огрызается она. — Это какой-то новый способ привлечь моё внимание?       Драко качает головой, убирает руку из-под её и отворачивается к окну. Она замечает, как его лицо искажается, а кожа вокруг глаз покрывается бледными красноватыми шрамами.       — Эй…       Гермиона встаёт, оставляя кружку на столе, и подходит к нему. Большой палец оглаживает острый подбородок, касается его сиреневых губ. Взгляд Драко становится рассеянным и беспокойным, а под глазами залегают синеватые тени, когда комната погружается в холодный сумрак.       — Я сделала что-то не так?       — Зачем ты это делаешь, Гермиона?       Её пальцы останавливаются, переставают гладить за ухом, и ладонь падает на его плечо. Она сводит брови, пытаясь понять, что именно он имеет в виду.       — Что…       — Зачем ты ищешь меня?

Манчестер. Заброшенная штаб-квартира агентов. 22:10

      Настойчивый стук в дверь будит её. Гермиона открывает глаза, ощущая отвратительный металлический привкус на языке. От пульсирующей боли в виске хочется расчесать кожу до мяса. Она плакала во сне, и от этого грудь сжата в тиски, а горло пронизано горечью.       Несколько книг падают с дивана, когда Гермиона встаёт, потягиваясь и убирая запутанные волосы с лица. Наощупь находит палочку и проговаривает заклинание, чтобы открыть жалюзи.       От яркого предательского света на миг теряется зрение.       Стук усиливается; она знает, кого встретит за дверью.       Бурая сова ухает несколько раз за окном, привлекая её внимание. Гермиона открывает створку, проветривая квартиру от спёртого воздуха, и птица подлетает и клюёт её в руку.       — Эй, поосторожнее.       Лохматое пугало забирает с руки засушенную муху в обмен на конверты. На колени падают письма в тёмных кляксах — ежедневные аврорские отчёты.       Гермиона в нетерпении разрывает бумагу, читает списки.       Как всегда — ничего. За координацию первого рейда отвечал Рон, и она боялась, что они найдут его раньше неё.       Разбитая губа отдаёт тупой болью. От Гермионы, должно быть, ужасно воняет после вчерашнего налёта на базу Пожирателей. Ну и ладно. Вчера было не до душа. Заклятие Селвина рассекает ей пол-лица, но целитель штаба успевает наложить мазь, а потому шрамов не останется.       На поверхностях грязная посуда, слои пыли и пустые пачки сигарет; следы засохшей грязи тянутся по полу гостиной. Она сбрасывает тяжёлые ботинки и откидывает их. Ступни нестерпимо болят. Облегчённый выдох — Гермиона разминает ноги.       В дверь продолжают стучать, затем несколько раз нажимают на звонок, и от этого ей хочется послать в прихожую сглаз. Иногда она искренне жалеет, что все чары маскировки штабов были сняты два года назад. Слава Мерлину, ключи от её квартиры существуют в единственном экземпляре, несмотря на просьбы друзей. Гермиона сжигает листки, даёт сове ещё несколько мушек, пока та не улетает, оставляя её в одиночестве.       Усилием воли она заставляет себя подойти к двери и сделать глубокий вздох. Она даёт себе около десяти секунд, чтобы приготовиться к нотации. Её рука стискивает ручку, и Гермиона тянет дверь на себя.       Гарри. Что ж, никого другого она не ожидала.       — Я спала.       — Так больше не может продолжаться, Гермиона, — разочарованно бросает друг в спину, пока она возвращается в гостиную. Присутствие Гарри в квартире усиливает её тошноту. — Ты чуть не погибла вчера на рейде! Ты обещала мне!       — Кто рассказал тебе? — рука забирается в задний карман, доставая помятую пачку.       — Рон.       Драккл, последняя сигарета.       — Зачем тебе это? Ты хочешь убить себя?       — Это моя работа, Гарри.       — Твоя работа — это сидеть в офисе и исследовать тёмные артефакты. Уж точно не ходить в рейды, рискуя собственной жизнью.       — Я не виновата, что базы Псов переполнены тёмной магией. Мы до сих пор не смогли ликвидировать сеть их лабораторий в северном Лондоне.       Она поджигает сигарету палочкой, затягивается… Туман в мозге густеет, а боль в груди притупляется.       — Это ответственность ищеек.       — Я просто помогаю тем, кто был со мной рядом, когда вас не было.       Ищейка. Лучше слово, характеризующее её в последний год, — почти второе имя.       — Пора остановиться, Гермиона.       Пора вычеркнуть очередной адрес из списка. Она подходит к стене, до боли в пальцах сжимая взятый с пола карандаш. Безуспешно пытается унять дрожь в руках, но не стремится воспользоваться палочкой. Мажет красным по листку, добавляя к десятку проверенных адресов одиннадцатый. Очередной налёт на штаб-квартиру Пожирателей. Очередная бессонная ночь в ожидании новостей от команды.       Гарри за её спиной тяжело выдыхает, переминаясь с ноги на ногу. Знакомое разочарование в словах, повторяющиеся просьбы — не в первый раз он приходит сюда, уговаривая Гермиону бросить работу, и не в первый раз уйдёт в одиночестве, так и не получив её согласия.       — Твоё поведение переходит все границы. Рейды не идут тебе на пользу!       Хотя бы в этот раз Гарри прав, но ей всё равно.       Гермиона не может заснуть. Каждую ночь она мечтает об утре, а когда светает, жаждет окончания дня. У неё нет желания размыкать порочный круг ожидания. Прекратить — значит потерять надежду. С утра она получает сводки о новых разгромленных лабораториях Пожирателей и каждый раз надеется: в списках пленных будет его фамилия. А если между строчек она не находит её, то тогда Гермиона, сжав зубы, открывает список погибших. Отсчитываает удары своего сердца, пробегая глазами по инициалам, и шепчет заговором одно лишь: «Мерлин, пусть здесь я не найду его имени».       — Зачем ты мучаешь себя?       Как странно, что каждый желает поговорить с ней о саморазрушении. От сигарет боль давно притупилась, слёзы выплаканы, поэтому она вполне может существовать. Жизнь — День Сурка. Сегодня похоже на завтра. Вчера на сегодня. Скомканный пустой отчёт, а затем — новый стратегический план по захвату оставшихся Псов. Безвкусный кофе за обедом под трещание Джинни. Серость. Вечерняя тренировка. Гермиона позволяет новеньким в отряде тумашить себя до потери сознания, расслабляясь под ударами. Слёт авроров со склочными спорами о том, какую точку вскрывать следующей. Визиты к Кэти, которая узнаёт её один раз из пяти, письма с лицемерными пожеланиями здоровья, в отдельной стопке — угрозы.       Ком в горле при входе в квартиру. Это ничего — хотя бы без рыданий и рвоты на пол гостиной.       Рутинный контроль: иногда Рон, иногда Джинни, иногда Гарри.       Заученная фраза: «Не беспокойся, Гарри», или: «Я в полном порядке, Джинни», а может быть: «Всё хорошо, Рон. У меня, правда, всё отлично». Наклеить улыбку на лицо для убедительности и проводить к выходу. Вздохнуть с облегчением под хлопок двери. После — достать из тайника единственную, вырезанную из школьного альбома колдографию, и долго рассматривать.       Чаще — просто пялиться в потолок, реже — наматывать круги по квартире. Напрасно: её жизнь давно потеряла смысл. Зачем она это делает? Засыпает от изнеможения под утро и просыпается от кошмара — зубы скрипят, и невозможно понять, где она: здесь или там. Ухает сова Аврората, а потом она жалеет, что проснулась, потому что именно во снах Гермиона всё-ещё может увидеть его. Ненавистное утро, а в голове: лицо, улыбка, глаза. Его голос она уже не помнит, и, возможно, однажды и сам образ в памяти станет бесформенной размытой кляксой.       Внутри неё дыра — бездонная и бескрайняя.       Она уверена, что время делает только хуже. Оно никогда не лечит, и этот год для неё страшнее, чем все предыдущие.       — Война закончена, Гермиона. Мы сделали достаточно. Ты не обязана… не обязана заниматься расследованиями. Орден в состоянии поймать оставшихся Пожирателей.       Гарри касается её плеча. Она тут же дёргается, стряхивая его руку.       — Ордена больше нет, Гарри.       Сейчас он сложит ладони в замок, втянет носом воздух и начнёт говорить.       — Гермиона, пора двигаться дальше. Ты должна…       Наизусть она проговаривает за ним слова:       «Должна оставить однокомнатную штаб-квартиру с трещиной в стене. Должна выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух и забыть. Должна освободиться от войны, вычертившей невидимые шрамы в моём сердце. Должна дать себе излечиться: отбросить больные, ужасные воспоминания и создать счастливые новые. Жить и двигаться дальше. Война окончена. Тёмная сторона побеждена. Дальше — мир.»       Чёрт возьми. Не в её случае.       Гарри не понимает.       С окончанием войны у Гермионы нет ни единой передышки. Нет успокоения или желания праздновать. Все эти мучительные воспоминания о смертях и бойнях — единственный способ сохранить рассудок. В отголоске каждого взрыва — его голос, а в ранах — напоминание: она ещё не потеряла его. Он жив. Она ищет его повсюду: прочёсывает квартиры, поднимает старые архивы и обыскивает тюрьмы. Нигде нет ни одной зацепки, ни одного намёка. Вот таков её внутренний мир из крови и мяса, из дикой всепоглощающей ненависти и беспросветной тоски.       Почему из всех людей в этом проклятом войной мире он единственный, о ком она беспокоится? Где же ты, Драко? Почему ты нарушил данные обещания?       На шее затягивается удавка, и Гермиона не может вздохнуть.       — Ты же понимаешь, о чём я. Я нашёл нового специалиста, он поможет, я обещаю. Я же вижу, как тебе больно. И если ты не можешь поделиться со мной, тогда…       — Мне не больно, — она отводит глаза вправо, стараясь не смотреть на его лицо.       — Гермиона…       — Со мной всё в порядке, Гарри.       — Ты…       — Честно. Не знаю, с чего ты взял, что мне нужна помощь?       Гермиона поворачивается к Гарри, сгребает со стола папку разбросанных листов с колдографиями. Тушит сигарету о журнальный столик. Задевает костяшками кружку с заплесневевшим чаем, и морщится. Кажется, подобного беспорядка тут не было никогда. Он ненавидел её привычку разбрасывать книги. Взгляд цепляется за белую розу в середине стола. Надо убрать её отсюда, иначе Гермиона свихнётся от череды воспоминаний, всплывающих в голове при виде неровного глиняного горшка.       Они обязались поливать её по очереди: он считал это глупостью, она — шагом к адекватному общению. Иногда она слышит его глумящийся смех за дверью, оборачивается и понимает — это иллюзия.       — Гермиона, неужели мы снова… Перестань. Пойдём домой.       — Это мой дом.       — Нельзя жить в месте, где умерло столько людей. Это не нормально!       — Ты ничего не знаешь об этом месте!       Гарри двигается к ней, а она отходит от него. Ударяется хребтом о стол на кухне, крепче прижимая бумаги к себе. Гарри угрюмо смотрит на неё из-под очков, аккуратно касаясь конца острого листа.       — Хватит, прошу тебя.       Он тянет за бумаги, а она крепче прижимает листы к груди.       — Отпусти.       — Нет.       — Отпусти, Гарри!       Он делает паузу, буравя её взглядом.       — Ты должна пойти со мной.       — Нет!       В одно мгновение он выхватывает у неё пачку документов, спотыкается о стопку книг на полу и летит вниз. От его падения стол сотрясается, и кривой горшок с распустившейся белой розой падает вниз. С грохотом тот бьётся о дерево, рассыпается в крошку, а Гермиона видит перед собой розовое небо, белые волосы на кончиках пальцев и застывшую улыбку.       Осколки на полу заставляют её прижать руку к груди — туда, где давит от нахлынувшей тяжести. В первые несколько секунд чувства исчезают, оставляя за собой безразличную белизну. Эта белизна — цвет её ослепляющей ярости. Одним движением она хватается за кинжал, обрамлённый узорами засохшей крови, а уже в следующую секунду его лезвие — в сантиметре от челюсти друга. У него прерывистое, беспокойное дыхание, белки глаз блестят, а Гермиона захвачена гневом. Она с раздражением отталкивается от пола и всаживает кинжал аккурат рядом с его виском. Руны на металле на миг загораются, а потом сразу же блекнут.       — Убирайся, Гарри!       — Но Гермиона…       — Я сказала… — она сражается с пачкой сигаретой. — Вон! Вон отсюда!       — Что…       — Не хочу видеть тебя!       Друг переворачивается, оглядывая её в неверии. Гермиона пытается не реагировать на свист в ушах и плотный горячий воздух, наполняющий её лёгкие.       — Ещё одно слово, и, поверь мне, это закончится плохо.       — Гермиона…       — Исчезни, Гарри.       — Ладно… — он поднимает руки в мирном жесте под её яростным взглядом. — Хорошо!       Гермиона следит за ним до момента, пока он не хватается за дверную ручку в прихожей. Раздаётся раздражённый хлопок. Наконец-то.       Колени ударяются об пол. Острая грань режет кончик пальца, когда Гермиона ладонями сгребает осколки горшка. Ярко-красная кровь мажет по глине, стоит ей взять кусок в руки. Роза примята землёй; остался лишь оторванный от стебля бутон, и она вспоминает выразительный запах крови на первом снегу. Гермиона склеивает осколки с помощью заклинания, и, прижимая к груди горшок, утыкается в колени. Закуривает и долго раскачивается, не отводя взгляда от старой запечатанной спальни.

Лондон. Больница Святого Мунго. 9:00

      В палате душно; воздух застыл. Дневной свет искажает многое — слепит — Гермиона привыкла сторониться его, потому что палата — ни на миг не унылая, грязная комната, а светлое, пропитанное запахом успокоительного пристанище. Ещё одна деталь новой реальности, которую она недолюбливает: вокруг всё слишком идеальное, чистое и спокойное. Где-то за спиной палочка Падмы выпускает снопы искр, и Гермиона слышит её усталый монотонный шёпот и щелчки, но знает — это часть разбитого отражения в зеркале. Память часто пытается подменить предметы из реальности. Например, льнущие к брусчатке мертвецы на солнечной летней улице, фантомные хрипы в палатах, раскатистый смех — обманка. Она пытается закрыть глаза и раствориться в воспоминаниях, но вдруг Кэти вскрикивает и прерывает затянувшееся молчание. Рука Гермионы тут же касается очертания палочки под тканью мантии. Глаза Кэти раскрыты широко, а лицо поднято навстречу льющимся из окна лучам — вот она, ценная часть настоящего. Свет обволакивает, струится на её угловатые плечи, скрытые серой робой. Гермиона зажмуривается — в памяти всплывает сцена: бордовые разводы на щеках и лбу стягивают кожу, и Кэти напротив запрокидывает голову и кружится под первыми каплями дождя.       Они смеются, а небо над ними алое. Тёмно-красная полоса растворяется в наступающих сумерках.       Они свободные. Они настоящие.       Она открывает глаза, и взгляд падает на дверной замок, на сваленные пыльные книги, исписанные рунами листы и сломанные карандашные огрызки. Гермиона с тоской рассматривает пачку колдографий, которую она принесла на прошлой неделе: конверт так и остался нетронутым.       Кэти расчёсывает ногтями руки, оставляя красные полосы. Это действие вызывает у Гермионы желание потянуться к кинжалу за поясом, вспоминая, как из-за его тяжести приятно напрягаются мышцы, и как загораются высеченные надписи, когда он разрезает нежную манящую плоть.       — Снова он! В зеркале?! — вдруг восклицает Кэти, но Гермиона даже не пытается повернуть голову. — Ого! Ползёт! Опять он без ног! Помнишь? — нервные отрывочные смешки. — А я его искала сегодня ночью. Я пыталась говорить, но он снова и снова… — она сжимает кулаки и хмурит тонкие брови. — Снова, снова только стонет от боли, Гермиона. Даже сейчас. Слышишь?       — В зеркале только ты и я, Кэти. Я ничего не слышу.       — Как же только?! — её лицо искривляется в злой гримасе, но за короткое мгновение всё меняется: речь замедляется, превращается в мечтательное лепетание, стоит ей снова взглянуть в отражение. — Ха!.. Как думаешь, ему бы понравился марципановый торт? Или, может быть, я могла бы испечь ему булочку «Челси». — Гермиона замечает, что её пальцы еле заметно дрожат. — Он говорил мне вчера. Вот тут, где ты сидишь. Он рассказал мне…       — Он, Кэти? — в ответ подруга тупит глаза, затихает за секунду и поворачивает голову к окну. — К тебе приходил кто-то?       Взгляд Кэти блуждает по палате. Она улыбается половиной лица, а вторая половина остаётся неподвижной, будто одна часть её личности не может примириться с другой.       Гермиона наблюдает, как из глаз Кэти медленно пропадает осознанность, когда та склоняет голову к плечу, обнимает себя тонкими руками и раскачивается. Ей приходится наклониться ближе, чтобы различить бормотание.        — Каждый день… Во снах … Он ждёт меня. Я вижу, а ты? — её голос полон благоговения.       — Я… — Гермиона догадывается, о ком она говорит. — Я…       — Почему ты не отвечаешь?       — Иногда мне сложно что-то сказать.              — Он пообещал, что заберёт меня отсюда. Он должен забрать меня.       — Кэти… — она делает глубокий вдох, потому что они не впервые ведут этот разговор. — Кормака… его… — из груди Кэти вырывается хриплое бормотание, и Гермиона вынуждена остановиться на полуслове.       — Где он?! — оживляется Кэти, и во взгляде на миг вспыхивает холодное дикое пламя. — Он здесь?! Здесь?! Да, я покажу ему, как прятаться! Клянусь тебе, покажу!       Кэти приоткрывает обветренные губы, а потом резко дёргает головой, будто хочет сбросить наваждение.       Гермиона пытается выдавить ответ, но её накрывает беспомощность — такая бесконечная и вязкая, как болотные топи во время атаки.       Она видит Кэти на противоположной стороне поляны, щитом отбивающую град проклятий. В разгаре активная дуэль, слышны отголоски ругательств. Гермиона знает, что тёмные тени подкрадываются со спины, не оставляют им шанса выбраться.       Гермиона видит Кэти в палате, бьющуюся в истошном крике на блестящей плитке. Она сталкивается со знакомой неуместной апатией.       — Кормака тут нет, Кэти.       — Но…       — Кормак умер! — гневно бросает Гермиона и сразу же корит себя за потерянный контроль.       Кэти сразу же цепенеет, и глаза у неё становятся бесцветными, почти прозрачными. Приступов не было уже больше месяца, и доктор Абис отметил, что новые зелья помогают компенсировать её состояние. Однако, как и во всём, они обречены всегда возвращаться к точке, с которой начали.       Кэти упрямо качает головой, и её полуулыбка преобразуется в яростную гримасу. Она выглядит так, будто желает убить её.       Гермиона не боится, потому что мысли об этом постоянно крутятся в сознании.       Смерть бывает настолько разной: перспектива часто видоизменяет её. Мгновенная в конце и мучительно долгая в начале. Январская смерть отличается от апрельской по степени разложения. От пыточного заклинания зависит её долгота, а от времени чар меняется степень боли, которая ей сопутствует. Иногда она бывает чужой и враждебной, но чаще — пьянящей и успокаивающей. Последнее время о смерти говорят многие, но никто так и не понял суть: смерть превратилась в привычку, стала их новой нормальностью. Она не пугает, не удивляет — на войне рядом с мёртвыми часто едят, разговаривают и спят. Поэтому, когда смерть подкрадывается, никто не пытается оттолкнуть её.       Хуже всего, когда смерть наступает незаметно, как сейчас, когда Кэти долго смотрит вбок, прежде чем вскочить, броситься в её сторону и истошно закричать.

Лондон. Больница Святого Мунго. 10:30

      Тыльной стороной ладони Гермиона утирает кровь с уголка губ; на корне языка металлический привкус; подбородок саднит — кажется, Кэти поцарапала его.       К окну тянет листья бадьян, и Гермиона на миг хочет сжать его лимонные цветки в кулаке. Желание настолько сильное и острое, что она с трудом подавляет его.       Когда она дрожащими пальцами поджигает сигарету, распахивается дверь, и в приёмную влетает целитель. Доктор Абис садится напротив, и его сдержанная маска разбивается. Он снимает треснувшие очки и сжимает пальцами переносицу. Наверное, ему не больше шестидесяти, а значит случай Кэти не худший в его практике, и он не раз видел подобное. Сегодня он даже не пытается комментировать её привычку курить в помещении, лишь откидывается на стул и разглаживает невидимые складки на лимонной мантии.       — Мы усыпили её. Думаю, мисс Белл стоит увеличить дозу лекарств в следующем месяце: всплески магии слишком сильны.       Гермиона хмыкает, но ничего не отвечает.       — Мисс Грейнджер, я бы хотел, чтобы вы предупредили мистера и миссис Маклагген о рисках их посещений. Каждый раз это негативно влияет на динамику улучшений в состоянии мисс Бэлл.       — Они финансируют её лечение. — Гермиона снова бросает взгляд на цветок и тут же отводит. — Я не могу ничего сделать.       — Вы — часть аврората, — нарочно тихо говорит он. — Вы могли бы… — он откашливается. — Вы бы могли поговорить с ними с позиции своего авторитета. Как никак, вы герой войны.       «Герой войны» — голос в её голове издевательски искривляет фразу, прежде чем воспроизвести малоприятную картинку в сознании.       — Семья Маклаггенов не согласится с вами, доктор Абис.       — Мы могли бы перевести её на государственную программу реабилитации.       — Пять сессий с недоучкой-колдопсихиатром достаточно, чтобы вылечить шизофрению? — Гермиона хрипло посмеивается, и её пятка под столом бесконтрольно опускается и поднимается. — Как там сейчас говорится..? — от ногтей, впившихся в кожу, больно. — Люди важнее идей?       Доктору остаётся только отвести глаза, на что Гермиона сильнее затягивается.       — Вас больше не мучают приступы? — вдруг спрашивает он, заставляя её оторвать взгляд от горшка. — Вы принимаете выписанное зелье?       Зубы впиваются в нижнюю губу.       — Где вы были, когда всё началось?       — Я увёз свою семью в Новую Зеландию за полгода. Их Министерство Магии ограничило любые дипломатические связи с Томом Реддлом и наотрез отказалось вставать на чью-то сторону.       — Получается, ухватились за шанс?       Как доказывает история, люди часто злоупотребляют шансами. Гермиона не добавляет «сбежать», но ей нестерпимо хочется.       — Мой брат умер в Первую Магическую, был добровольцем в Аврорате и… — он качает головой. — Я отлично знал, к чему всё идёт ещё до первой смены состава суда Визенгамота.       — У вас есть дети?       — Да, сын. Чуть младше вас, в Хогвартсе.       — Ясно. — Гермиона даже не пытается сфокусироваться на его расплывающемся лице на фоне колбочек и закупоренных отваров, когда продолжает: — А мы вот… — она выпускает дым вверх и с наслаждением выдыхает. — Как вы думаете, мы могли бы отказаться и уехать, как вы?       В его глазах мелькает тоска.       — Конечно, да. Каждый имеет право отказаться.       — Что бы произошло, если бы мы отказались?       Он несколько раз заторможенно моргает, прежде чем сложить пальцы в замок.       — У меня нет однозначного ответа на этот вопрос, — он чинит свои очки с помощью заклинания. — Возможно, в вашем боевом опыте есть плюсы. Вы отлично защищаете нынешний политический курс. О вас ходят легенды, мисс Грейнджер. Война сделала вас знаменитой.       — Плюсы? Вы говорите так, будто это что-то вроде весёленького приключения для подростков.       — Вы не сошли с ума. Вы выжили. Продолжаете жить, а это чаще страшнее, чем сами военные действия.       Гермиона кривится, и ладонь поглаживает кинжал у пояса — он поддаётся руке, как ласковый мурчащий зверь.       — Это далеко не самое страшное, доктор. Самое страшное — застрять без палочки с раненым напарником или понять, что у тебя не осталось ни одного крововосполняющего. Это страшно, а выжить — не страшно.       — Вы не думали вернуться на учёбу?       — У меня есть дела поважнее, чем последний год в Хогвартсе.

Косой Переулок. Флориш и Блоттс. 11:00

      Гермиона нервно курит в уголке для чтения.       Кажется, большинство людей послевоенной магической Британии не волновало ни собственное, ни общее прошлое, раз они всё ещё приходят сюда. Когда-то это место служило рупором пропаганды, а сейчас снова стало обычным книжным магазином.       После ремонта здесь почти ничего не изменилось, поэтому на несколько секунд Гермиона может притвориться, что вправду приходит сюда по старой привычке. Для неё это место становится точкой, где сталкиваются два мира: в одном — Симус бросает бутылку с кровью саламандры, и огонь пожирает стеллажи, а в другом — Гермиона-первокурсница бродит среди них, чтобы задержаться подольше. Её новые и старые миры. И ни в одном из них она не своя, ни в одном — не дома. Всегда где-то между. Когда-то она набирала книги, чтобы почитать о жизни, о которой не имела ни малейшего представления, а некоторым не удалось сделать и этого: её однокурсники умирали за жизнь, но так и не узнали, какая она бывает и для чего продолжается.       Девочка, восторженно пролистывавшая страницы учебника в поисках справедливости, сгорела вместе с этим магазином несколько лет назад. И теперь каждый раз, когда ей удавалось отвлечься и подумать о чём-то, кроме миссий, она натыкалась на рыхлую, обволакивающую преграду, которая не позволяла ей перебраться на сторону ясных суждений.       Она не знала, куда могла бы отнести доктора Абиса и его идеи о свободе выбора. Никто из её отряда даже не мог представить, что можно вот так сбежать.        Грёбанный трус.       Её преследовало ощущение, что она снова и снова резалась о враждебный новый мир. Люди испытывали к ней странную смесь страха, уважения и неприязни. Правда, большинство магов искренне пытались скрывать эмоции, надевали социально одобряемые маски, но она отлично видела, что именно они чувствовали.       Мирное время представлялось иначе, и она бы никогда не подумала, что окажется так далека от людей. Ей было сложно с журналистами, которые ждали кивок на: «Это было ужасно, да?» или, охая, выговаривали: «Вы такая молоденькая, как же вы выжили?».       Вероятно, никто из них не хотел услышать правду о том, как оно на самом деле было. Все биографы и писатели, просившие у неё интервью, хотели рассказать о трагедии, но никогда о правде. Им нравилось верить в другую историю, где есть однозначные стороны: жертвы и палачи, победители и проигравшие, Фениксы и Пожиратели. Наверное, поэтому мало кто мог искренне понять или хотя бы приблизиться к тому, через что прошло их поколение. Никто даже представить не мог, что жертвы не всегда оставались невинными, а палачи не всегда выглядели чудовищами.       Все хотели забыть плохое, но помнить хорошее. Гермионе же хотелось помнить зло ежесекундно, особенно когда она наблюдала, как прохожие — каждый из них был достоин её пощёчины за равнодушие — растворялись в туманной дымке, оседающей шапками на черепицах магазинов.       Лавка пергаментов и чернил напротив книжного открылась недавно. Когда-то Парвати кричала там, глядя на кость, торчащую из локтя. И там же Гермиона впервые поняла, что больше не может вызвать Патронус.       А вот тут, у цветочного магазина, где сейчас споткнулся прохожий, во всё горло хохотал Пожиратель с оторванной заклятием Кэти кистью. Гермиона всё ещё помнила обугленные стены после взрыва и открывшуюся за ними пустую параллельную улочку.       Когда-то в этих тёмных безмолвных домах шли бои с дементорами, но время неустанно стирало воспоминания, оставляя следы, заметные немногим. Например, девушке, заснувшей с бутылкой огневиски у памятника Гарри. Её мантия, если присмотреться и не обращать внимания на коричневые пятна грязи, сшита по последней моде. Незнакомка явно не является бездомной или нуждающейся, но, по-видимому, сама решает задержаться на кусочке, который всё ещё связан с каждым из них, побывавших за точкой невозврата. Сюда часто устраивают паломничество: кто-то вопит и разрывает принесённые венки цветов, отпугивая проходящих покупателей, кто-то, как эта девушка, молча глотает алкоголь под моросящим дождём и смотрит на место, где когда-то проходили казни пленных, а некоторые и вовсе палят Авадами в памятник, пока их не забирает патрулирующий отряд авроров. Её мало удивил факт, что гранитному Гарри в прошлом месяце всё-таки отрубили голову.       Каждому разное видится в этом куске камня. Гермионе он напоминает не лучшего друга, а палача их юности.       Все они живут урывками, где спокойная, размеренная мирная жизнь чередуется с кошмарами, перетекающими на улицы из снов.       Гермиона думает, что неправильные, ужасные вещи неизбежны, потому что такова природа людей, но кто-то из прохожих всё-таки останавливается и помогает девушке подняться.       Немыслимо. Всё-таки добрые люди самые кровожадные.       В голове гремит голос, перерастающий в хохот, вынуждая её найти пальцами лезвие.       Знаешь, кто убивает первым, грязнокровка?       Знаешь… Кто чаще всего швыряется Круцио?       В ней снова просыпается страшное ощущение чуждости, будто её тело больше не принадлежит ей.       — Убийца! Позор тебе! — доносится сзади, но, когда Гермиона оборачивается, видит пустой проход между книжными стеллажами.       Ей стоит уйти, пока бросивший оскорбление не решился на следующий шаг. Её взаимодействие с магами никогда не заканчивается чем-то хорошим. В последний раз, когда она решила поговорить с живым человеком за пределами штаба, знакомая женщина в шляпе в форме косули рыдала и твердила: «Лучше бы ты умерла вместо него! Почему ты всё ещё жива, когда он мёртв?!»

Лондон. Суэйн-Лейн. 19:00

      Гермиона приходит сюда третью неделю подряд, постоянно откладывая задуманное. На этот раз коренастый охранник-эльф оглядывает её исподлобья, забирая галлеон из ладони. Он скептически поднимает брови, пока рассматривает зажатое в руке оружие. Она уже встречалась с похожей реакцией в магловском магазине: продавец, наверное, гадал, для чего она настолько дотошно расспрашивала его о функциональности аварийного молотка.       Холодно. От сырой земли поднимается туман.       Гермиона быстро находит нужное место.       Она долго смотрит на камень перед собой с высеченной датой и именем. Гадает, кто поставил его сюда.       Может, Нарцисса или кто-то из его родственников? Как выбирали дату смерти? Всё же он пропал за неделю до.       Простая каменная глыба из песчаника, перед которой она садится, скрещивая ноги и ёжась от ледяного ветра, вызывает в ней ярость.       В первый раз она сталкивается с могильными плитами, навещая Невилла, Луну и Кормака. Сейчас же Гермиона не может поверить своим глазам, замирает рядом с камнем на несколько минут и перепроверяет надгробные надписи. Не двигается, осознавая и стискивая зубы от внезапной боли под ребрами. Она не была на его похоронах.       Она думала, что у него будет целый семейный склеп, где она разместит памятную табличку вместо урны. Их уговор — никаких кладбищ, а развеянный по воздуху прах. Но первое, конечно, не умирать по отдельности — только вместе.       Кто же знал, что никто из них не способен сдержать данные обещания?       Неужели люди настолько быстро сдаются?       Неужели никто, кроме неё, не ищет его? Не верит, что он всё ещё жив?       Он не умер. Драко не умер. Прощаться ещё слишком рано.       И на этом кладбище ему нет места, потому что Гермиона найдёт его. Обязательно. Она дала себе слово. Да, она отыщет его. А если нет, она освободит себя. И День Сурка наконец-то прервётся, благо, в мире достаточно способов.       Но пока она жива, Драко не может умереть, и никто не имеет права праздновать его мнимую смерть вот так на этом драккловом кладбище.       Палочка ударяется о камень, когда она проговаривает заклинание. Трещина между буквами М и А — первая. Она расходится на тысячи маленьких тёмных узоров.       Рукоятка молотка греет руку.       С ноги она ударяет в середину плиты, разламывая ту на две части. Замахивается и бьёт со всей силы — так, чтобы отшатнуться и перевести дыхание.       Бьёт ещё раз с остервенением, гневно.              Триумф заполняет её вместе с долгожданным облегчением. С каждым ударом тоска отступает, а воздух свободно проходит в лёгкие. От целой могильный плиты остаются мелкие серые крошки.       Драко Малфой не умер. Гермиона найдёт его.