Союзники

             Гермиона не была убийцей.       Страшнее всего было не утратить себя, а не добиться цели. Она знала, что делала всё правильно, и именно поэтому быстро перестала верить, что мир требует покарать зло. Нет, им надо было заплатить цену, чтобы искоренить его.       Она боролась ради смысла.       Орден мечтал о порядке, а Гермиона — о мире. Взрослые маги разучились держать обещания, и поэтому они остались наедине с их выборами. И тогда Гермиона выстроила дорогу из боли к долгой счастливой жизни после войны.       Победа стала самым простым решением. Ради неё было нетрудно отречься от совести.       До первой зелёной вспышки казалось, что смысл обязан жить.       Какой же абсурд.       Когда она потеряла Драко, смысл умер. Хотя, может, рассыпалась последняя иллюзия того, что у неё было хоть какое-то понимание причин и последствий. Палочка так быстро превратилась в оружие, и правда открылась ей.       На войне всё перевернулось: союзник мог броситься на тебя, а злейший враг — проявить милосердие. Но в конце всё равно оставались двое: тот, кто поднял палочку, и тот, кто оказался на другом её конце.       Эти двое всё ещё стоят на противоположных краях пропасти, и между ними помещается весь их мир.       Кем она была из этих двоих? Кем были Кэти, Невилл и Дин? Рон и Гарри? Тонкс и Грюм? Может быть, беспомощность сделала их такими: жестокими и бесчувственными. Или же война просто сдирала с людей всё лишнее.       Гермиона не предполагала, что отнимать жизни можно почти бессознательно. Иногда это был её выбор, но чаще смерть приходила из-за цепи случайностей: промаха товарища, нулевой видимости ночью, чужой забывчивости.       Никто тогда не думал, чем всё закончится.       Никто и сейчас не думает.       В первый год они перестали считать смерти. Во второй — не пытались запоминать имена.       Смерть была чем-то вроде погоды.       Никто же не удивляется дождям осенью.       И Гермиона больше не вздрагивала от шёпота в голове и не чувствовала дрожи перед тем, как схватить кинжал.       Герой, который спасал, не боялся убить. Но Гермиона не была героем, хотя многим не терпелось навесить на неё этот ярлык.       Они дали ей Орден Мерлина.       За что?       Потому что выжила? Или потому что убивала, не задавая вопросов?       В главном штабе много спорили о том, кому нести ответственность за их будущее. Кому стоит участвовать в операциях, а кому хранить драгоценное человеческое.       Гермиона смотрела на свои руки: к ним липла листва. В воздухе всегда пахло палёным мясом.       Какая, к дракклу, разница?       Если грязь под ногтями въелась глубоко, от неё уже не избавиться. Можно лишь закрыть глаза и представить, что руки чистые.       Она моргает.       Ха.       Не получается.       Ха. Ха. Ха.       Почему она должна беспокоиться?       Большинство ведь не беспокоилось.       Член её отряда давился кровью, стоя на коленях, и один за другим они выходили из комнаты и тихо прикрывали за собой дверь. Когда её любимого пытали годами в тёмной замызганной камере, никто не пришёл.       Никому не было дела до чужой боли.       Каждый гордо повторял: «Я же человек!».       Будто хоть кто-то действительно понимал, что это значит — быть человеком.       Для Гермионы эта фраза стала не оправданием, а суррогатом правды.       Мужчина в плаще замечает её и шарахается. Вялая улыбка едва трогает губы.       Люди боятся людей. Нет, люди ненавидят друг друга. Впрочем, разницы нет. Именно по этой причине они создают бомбы и шепчут заклинания, которые должны были остаться запретными.       Ненавидеть проще, чем любить. В гневе ты знаешь, в кого целиться и как применить оружие. Да, ярость прожигает изнутри, но всё ещё дарит свет.       Любовь же надо вытерпеть. Выждать момент, чтобы не поднять палочку. А иногда ради любви приходится забыть о свете.       Под ржавым небом, в сумраке уходящего дня среди улиц циркулирующей крови, Гермиона, как и неоновые вывески над головой, — полна одиночества.       Калейдоскоп безобразных сцен под веками не прекращается, но мандраж от криков отступает, а ей удаётся заглотить горячий свежий воздух. Она тянется за сигаретой, но тут же вспоминает, что ей нельзя раскрывать ладони. Стянувшие кожу бордовые разводы и застывшая сукровица заставляют ощущать удовольствие порами. Уголок губ опасливо дёргается.       Впервые за долгое время она искренне счастлива.       Внутри что-то мерно похрустывает.       За завесой лилово-стального дождя ей удаётся разглядеть ряды палаток, которые стояли тут ещё до массового геноцида маглов и их с Тео прогулки трёхлетней давности. Дубовые шкафы, похожие на гробы. Огромная меланхолия, спрятавшаяся в пожелтевших страницах книг. Глупые надписи.        «Око за око сделает весь мир слепым», — сообщает размокший постер. Усатый старик улыбается с хитрецой. Вселенский добряк никогда бы не простил её.        Вот бы врезать ему.       Она слизывает с верхней губы каплю чужой крови, и на корне языка теплеет. Гермиона издаёт смешок, выпрямляет спину, сильнее сжимает кулаки.       Кто-то искренне верит, что прощение, когда у тебя отняли самое дорогое, — возможно.       Гермиона не простила бы, даже если бы ей отрезали голову. Она бы всё равно вырвала сердце, выкорчевала бы зубы и растоптала лёгкие подошвой ботинок.       Теодор опаздывает.       Гермиона, спрятанная в тенях, ждёт его на том же месте, что и тогда, — под железным виадуком. Прохожие минуют её и растворяются в тумане, срастаются с безликим городом. Вместо потёртой изношенной одежды и обуви ей мерещатся туфли и мантии тех, кого она находила на поле боя. А лица на потрескавшихся портретах вдруг все разом лишаются глазниц, но это не важно. Главное — в голове наконец-то тихо. Гермионе сладко, как после долгого крепкого сна.       В грудной клетке жжёт, будто туда втиснули драконье дыхание.       Мертвецы из воспоминаний, заполнившие улицы, не тревожат её.       В ноздри ударяет запах жареных каштанов, мокрого асфальта и тины.       Зябкий, дрожащий звук разливается в воздухе — раньше, когда Гермиона слышала эту мелодию, свет вокруг набирал силу, а сейчас она ничего не чувствует. Внутри всё расщепило-размазало, и красота не спасла её.       Ничего не могло тронуть её настолько же сильно, как произошедшее пару часов назад. Она бы никогда не подумала, что возмездие настолько пьянит, настолько затягивает пеленой разум.        Так много, так мало — Гермиона не понимала, как правильно определить меру наказания. Северус был прав: у неё было два пути — продолжать с удвоенной силой или остановиться. Гермиона никогда не хотела останавливаться, и вот чего это стоило.       Нет, она не жалеет, но странное дело: из всех терзающих вопросов есть только один, на который она так и не смогла найти ответ.       Кто выигрывает войну?       Она подробно изучила факты и построила много теорий. Всё-таки времени у неё было достаточно.       Гермиона точно знает, что не тот, кто бьёт первым, и не тот, чья сторона дождалась истощения вражеской. Не тот, кто швырнул последнее заклинание, и не тот, кто бежал, чтобы спрятаться. Не лежащий в земле и не выживший, чьи слёзы питают вечный сон павшего. И любая жертва или пытка ничего не меняет — в этом она убедилась сполна, познала на собственном опыте.       — Гермиона? — раздаётся голос позади, и Тео прекращает играть. — Я получил письмо.       — Я сделала это, Тео.       Она слышит свой торопливый прерывистый шёпот. Воздух вдруг становится крутым кипятком, а под веками появляются огненные круги. В ушах — надрывные, молящие крики.       — Что сделала?       Она встречается с обеспокоенным взглядом Теодора, сжимающего музыкальный инструмент в тонких узловатых пальцах. То, что прячется в её руках, — мокрое и всё ещё тёплое.       — Я убила его.       Она повторяет, а голос её дрожит:              — Убила? Да! Я… я хотела. Нет. Или… Само! Всё само!       Гермиона раскрывает ладони: два глаза, смотрящие в упор. Теодор пятится, спотыкается и издаёт испуганный всхлип, а она не может оторвать взгляда от трофея — неподвижных каре-зелёных радужек.       Короткий всплеск — флейта отскакивает от брусчатки и скатывается в канаву.       Тонет.       Неужели Гермиона ошиблась? Может быть, войну выигрывает тот, кто в ней никогда не участвует?       Нет, чепуха.       Гермиона выиграла войну, и на её ладонях лежит доказательство.       Она качает головой, и из груди, обжигая пищевод и диафрагму, наружу рвётся глубокий, звериный смех.             Она раскрывает рот, ловит первую каплю дождя кончиком языка и безудержно хохочет. Вначале беззвучно, ощущая, как судорожно сотрясается грудь, а после — во всю силу. Впервые этот смех не пугает её.