Дом на утесе

      У Юджина раскалывается голова. Он молится третий избитый час, чтобы хоть кто-то помог ему.       Ненормальные S-ранги пляшут в тенях сознания, словно просить человечности — это за пределами их фантазии, словно быть мягче — пустые слова, нелепо выскальзывающие кровавым пятном из его рта, после того, как они выкорябуют ему изнутри воспаленную глотку.       Юджин не был чьей-то собственностью и ненавидел, когда кто-то присваивал его себе, изображая нормальность.       -Не надо использовать на мне притяжательные местоимения,- он шепчет в никуда, потому что все равно его не слышат.       Так всегда было. Что до регресса, что позже. Это безнадежно пустое дело.       Он всего лишь желал, чтобы его брат жил, чтобы ему не приходилось разгребать кучу его откровенно дерьмовых ошибок, и поэтому он не мог ненавидеть Юхена, сколько бы раз тот сам не провалился в значении слова «брат».       Семья. Какая нелепая шутка.       Система просит от него невозможного. Система, по сути, просит, чтобы он спас мир от апокалипсиса.       Что это? Мясорубка в стиле мурим с примесью черного юмора?       Почему ему нужно исправлять то, что и без него бы и так случилось? Быстрее? Медленнее? Имеет ли это вообще значение?       Юджин человек. Не кукла, не товар, не навык.       Он просто хочет, черт возьми, помощи. От кого-нибудь. Было ли это слишком много, чтобы просить?       Ему надоело. В его голове маячит неоновым жалкая мысль о побеге. Уйти. Уехать. Исчезнуть на несколько дней.       Отключить навык сопротивления ядам.       Отключить навык сопротивления страху.       Отключить свой разум и не думать о будущем, не думать ни о ком, кто будет ждать от него спасения, жаждать его знаний, которые он приобретал ради того, чтобы выжить, ради того, чтобы не истекать кровью в пустой комнате, смотря на тихое и безмятежное изображение бросившего его брата.       Юджин больше не знает, как складывать слова в буквы, как произносить звуки и быть понятым. Юджин слышит глухое лязганье ключей от квартиры, зажатых в кулаке, и выходит на улицу, не прощаясь. Ни с научным отделом, ни с кем-либо еще.       Он заводит машину, почти бессмысленно уставившись в свое отражение на лобовом стекле. Он не может узнать себя, и ему не нужно. Рядом нет никого, кто бы остановил его, и на несчастную секунду ему становится от этого грустно.       Разочарование ползет по позвоночнику, немеет болью за ребрами, заставляя дыхание прерываться.       Когда ему нечего им давать, почему он всегда один?       Юджин скрежещет зубами, прогоняя сводящее дрожью чувство. Кончики пальцев на руле медленно холодеют, как бы намекая, что осень — бесчувственная скотина, которая не осудит, если ты будешь рыдать, захлебываясь слезами, над своим чрезмерным драматизмом. Нет, она зальет лицо дождем, обдует ветром и покажет красивую дорогу, выстланную цветными опавшими листьями, к твоей могиле.       Почему ты не плачешь?       Он выезжает с парковки, закусывая губу, но не осмеливаясь прокусить ее. Как трус, боящийся жалкой боли.       Почему ты не плачешь больше?       Небо над головой прекрасно серое, унылое, больное. Оно рвется темными шрамами, истекающими дождем, а затем снова уходит в выцветший гобелен.       Он знает, что от Системы ему не сбежать. Но может ли он попытаться?       Юджин выворачивает руль, тормозя у автовокзала. Даже машина для него теперь бесполезный хлам, отслеживающий каждое его движение. Он устало смотрит на телефон, его пальцы трясутся мелко от нервного напряжения, сковавшего тело шипастой проволокой.       Кому ему написать, чтобы мир не сошел с ума, когда обнаружат его пропажу? Стоит ли ему хоть что-нибудь кому-то писать?       Кому?       Он переводит на секунду взгляд на сканирующий огонек видеорегистратора. Новомодно, уничижающе дорого. Следяще. И выдергивает аккумулятор вместе с сим-картой из телефона.       Юджин достает из бардачка блокнот, кривит в нем пару размашистых линий о том, что он скоро вернется — всхлип умирает огненной грустью поперек горла — и что он делает это добровольно. Просьба не искать его несколько дней остается невысказанной, потому что полностью бесполезна.       Даже если бы он прокричал это в лицо Юхену со всей своей искренностью, это бы не сработало.       Его слова полупусты. Не несут ни для кого его собственных намерений — только отзвуки доверительной информации.       Он швыряет блокнот на место рядом с водительским и оплачивает парковочное место на две недели. Избыточные чаевые.       Билет на край мира — на лесную окраину рядом с областью прорыва данжа, уже давно вычищенного, похожего на руины из забытых сказок о зомбиленде и прекрасной саге ненавистной антиутопии.       Он натягивает купленную маску на лицо и стягивает козырек кепки ниже. Кассир безразлично протягивает ему, кажется, рай, спрессованный до бумажки с нечеткими номерками и названиями сотрудничающих компаний. Юджин взбегает по краткой лестнице автобуса и садится с краю полупустой коробки.       И каждому плевать, кто он.       И каждому плевать, что он не спасает мир от разрушения.       Юджина почти тошнит. Он не может убежать от собственного знания безукоризненного провала того, что ему как бы доверили Боги. Высшие существа.       Ему не доверяет собственный брат, какое, к чертям, предотвращение катастрофы. Он сам по себе катастрофа. Самая настоящая.       И глаза беспощадно жжет, желчь ползет по пищеводу вверх.       Он не может.       Он просто не может.       Юджин ударяется лбом о стекло. Мутный пейзаж плывет, ничем не цепляя взгляд, не заставляя выйти, не пытаясь уговорить развернуться, подобрать такси и войти в дом, в который, может быть, кто-то уже вернулся, и солгать. Солгать, что поехал за продуктами и забыл кошелек.       Солгать, что, конечно, он не собирался больше никуда уходить.       Он думает, наверное, глупо быть таким, ни капли не изменившемся после второго шанса, после перемотки всех его удручающих сожалений почти к нулю, и вот он снова здесь. Сожаление за сожалением, как в неинтересной детской игре в гляделки, где он просто отводит взгляд, потому что не может вынести, что на него вообще смотрят.       Юджин может улыбаться. Может делать фотографии с Миром, с Блю, с Чирпи. Может сидеть перед камерами со смущенным лицом и безмятежностью в голосе. Но это не значит, что он не помнит, как его сжигала заживо пресса, будто он был самой отвратной ведьмой из мерзкого F-рангового шабаша собирающих объедки в подземельях охотников. Как предателя главы всемогущей гильдии, как тянущего на дно своего ангельского младшего брата.       Юджин не был слепым, глухим, немым — обезображенным неспособностью к сопротивлению, и он также знал, что действительно портил Юхену жизнь.       Гнев, зависть, чувство конченной несправедливости — где, скажи мне, брат, в том, что ты оставил меня подыхать, твоя защита?       Почему в тот единственный раз, когда я хотел умереть, ты сделал это вместо меня?       Неполноценный, переполненный ничем. Потерянный в одиночестве. Разве сейчас он не точно такой же, что и тогда?       Юджин испускает беззвучный смешок, и ему кажется, что комья жухлой листвы забивают легкие, грязной прилипшей землей продавливая альвеолы.       Он делает три пересадки, параноидальные попытки скрыть хоть какой-то след, и выходит один на конечной пустынной станции. Автобус разворачивается, исчезая за холмом гористой дороги, и Юджин сдергивает маску с кепкой. В рюкзаке, что он поспешно схватил, только пачка наличных, удостоверение личности и бутылка воды. Он снова чувствует себя счастливым, когда заканчивает половину, проливая немного на ткань своей темной футболки.       Дорога уходит далеко вверх, и по ней не проехать, только пройти, поэтому он поднимается, рассматривая черные стебли полуспящих деревьев и раскидывая нетронутые городским мазутом листья.       Осень действительно не привередлива.       Юджин сворачивает с продолжающегося пути на утес. Внизу теперь видны раскуроченные многоэтажки, дороги, раздробленные до камней, и еле заметный туман, начинающий стелиться от кромки бескрайнего моря.       Мысли вылетают из его головы, и он стоит в ступоре непосчитанные минуты, смотря на облака, прячущие от него солнце.       Утес. Его сердце рвется в груди невыносимым ломающим стуком.       Он смотрит в толщи воды. Акварель из блеклых тонов, переполненная печалью и безразличием. И медленно отворачивается.       Начинает темнеть, когда он наконец достает ключ, сделанный из костей какого-то мертвого низкорангового монстра, чтобы быть способным закинуть его в инвентарь, и оглядывает небольшой, приобретенный совершенно секретно, дом.       Только его.       Для него.       Убежище. В конце-концов он никогда не менялся, сбежал, срывая планы, беспокоя друзей, эгоистично стремясь забыть о своих проблемах на день или два. Ему ведь дадут это время, правда?       Дом совсем небольшой, летом теряющийся среди зеленых верхушек, окрашенный в темно-бордовый, с покатой, слегка кривоватой крышей. Одна комната сверху, гостинная, совмещенная с кухней, и ванная снизу — и все.       Юджину хватило бы этих удобств в прошлом. Если бы Юхен все еще оставался с ним.       Он вставляет ключ и дергает за дверь, открывшуюся с тихим ворчливым скрипом, прежде чем зайти внутрь. В области разрушенной прорывом нет электричества, и он беспорядочно рыщет в ящиках, отыскивая коробок со спичками.       Его руки не трясутся, не трясутся с невидимого заката над морем, и он подносит огонь к недвижимому фитилю свечи. Жидкий свет падает на стены, раскрывая плешивые прятки нескольких слоев пыли и обостряя спертый полусырой воздух.       Юджин слышит дождь, разбивающийся о черепицу, бьющий в запертые окна, и, сбрасывая рюкзак на грязное кресло, открывает их замки, позволяя ветру, несущему холодную горечь, попасть в ловушку тесных древесных стен.       Свеча опасно мигает, спеша погаснуть, и он переставляет ее под короткую узкую лестницу у самого окна, в место, лишенное всяческих сквозняков.       В его сознании все еще пляшут тени. Юджин нерешительно достает из кармана джинс разобранный телефон и смотрит на него немигающим взглядом.       Его будут искать, и его попытки сбежать бесполезны.       Юджин, выдыхая, бросает его в рюкзак, снова разворачиваясь к окну. Из него не видно мертвого города. Лишь деревья и бесконечная гладь воды. Он вглядывается в пустоту раскалывающихся в тумане волн.       Дом на утесе.       Юджин слышит монотонный стук с новой силой ударившего дождя и на мгновение хочет исчезнуть.