Дом на утесе

      Юджин не знает, куда они дели третий день своего совместного пребывания. Он понятия не имел, что можно спать так долго, если ты не в вынужденном обмороке или, по крайней мере, не мертв, но, когда он закрыл глаза, тусклый свет падал через окно, и когда открыл — ничего почти не изменилось.       Он приподнимается на локтях, пытаясь изучить комнату, что стала немного совсем уютней, и сейчас ему не приходится возвращать Докчу на матрас, потому что иномирец лежит на собственном.       У них даже есть одеяло.       Юджин думает, что беспокойство Юхена сумело достичь апогея, пока он спал, Юхена, наверняка вспомнившего, как он жил в худшие дни своего брошенного одиночества.       Не имеющий ничего.       А потом ни в чем больше не нуждающийся.       Он лениво радуется тому, что его брат не знает, в какую гнилую яму он смог пасть до регрессии, ищущий тепла, как ртутная пустота, пресыщенная парами жестокости и липкого страха, не смеющий поднять век, чтобы встретить утро.       Цинковые облака, кажется, почти припадают к окнам, липнут к стеклам, которые Юджин рассматривает вверх-ногами, запрокинув назад растрепанную бессонную голову.       Капли дождя иллюзорным эхом скользят по телу, нелепыми воспоминаниями таскаются по разуму, подталкивая к картинке, где Хендже с мягкой улыбкой на лице толкает Юхена в воду, пока тот протягивает ему руку помощи.       Он испускает смешок, и Докча вяло пинает его по лодыжке, бормоча едва различимые, недовольные полуслова, переходящие в шелестящий шепот.       Что-то про излишнюю гиперактивность.       Ну да, действительно.       Юджин пинает его в ответ, и Преисподняя раскрывает свои глаза, чтобы посмотреть ему в самую душу, под кожу и мясо, в суть сцепленных тонко дребезжащих костей и связок. Их холодный блеск подернут пеленой мутной, рябью искажена темная серость, узорами черноты уходящая вглубь зрачков. Слабый свет играет переливами теней на бледной, прозрачной коже.       Оттенки грез, как болезненное существование.       -Что?- чужой голос хриплый, и Юджин поджимает губы, ощущая вес его непокорной усталости, швартующей далекую глубину.       -Встанешь к вечеру?       Докча всматривается в его лицо, ищет что-то на собственном апокалиптическом и медленно произносит, прежде чем уткнуться носом в мягкую перьевую подушку:       -Конечно.       Юджин улыбается непроизвольно и быстро исчезает со второго этажа, ныряя под раскрытые створки люка и закрывая их аккуратно с другой стороны.       Его взор скользит заинтересованно к плите, когда аромат яблок ударяет в мозг вместе с корицей, приправленной в миксе чарующем свежей выпечки, и он соскакивает с лестницы, наблюдая за почти удрученным выражением на лице Гонжи.       Рукава его толстовки закатаны до локтя, он упирается ладонями в стойку, заваленную продуктами, видимо, притащенными сюда из города, и изучает почти гипнотически готовый уже пирог, все еще оставленный в каленой форме. У его ног разбросаны моющие средства, следы муки заляпали капюшон.       -Что с ним?- Юджин спрашивает у Кейла, валяющегося с ногами на кресле под теплым пледом и беспечно наблюдающего за Гонжой.       -Проблемы перфекционизма,- он кивает в сторону стола, где стоят еще два пирога, ничем почти друг от друга не отличающихся.       Юджин в неудобстве потирает запястья, смотря на скрюченную спину, и идет в ванную.       Следствие неадекватного навыка Гонжи очевидно, и, хотя он уловил только суть, сброс реальности это то, что налагает ответственность в идеальном ее восстановлении и безошибочной интерпретации.       Он знает, Юджин сам сделал подобное в большом масштабе.       Но сдвинуться на том, чтобы никто не умер — не его привилегия, ему хватит его семьи. Гонжа же может убить себя ради незнакомца, лица которого никогда не видел.       Что мешает ему перерезать себе горло кухонным ножом, чтобы сделать пирог, способный понравиться Кейлу?       Холодная вода стекает на ладони, и он лезет за полотенцем, проворачивая кран.       Гонжа всегда бормочет о Равиэль. Равиэль — цепи, что сковывают руки, не позволяя чинить вред, томительный и болезненный, не позволяя поддаться слабостям, зависимости больной от сладкой тягучей смерти, от воспоминаний, уходящих в никуда с каждым своим решением.       Гонжа грезит во сне и наяву, его глаза наркотическим блеском ширят зрачки от одного только имени, губами собственными шепчащие ее имя.       И это почти безумно.       Он закрывает дверь, разворачиваясь к сцене, сменившейся за те короткие пару минут, что его здесь не было.       Гонжа сидит в левом углу дивана, с детской настороженностью наблюдая за тем, как Кейл кусает отрезанный кусок пирога.       -И как?- Юджин спрашивает вместо иномирца, падая рядом с ним и цепляя треугольник с тарелки.       -Вкусно,- Кейл отвечает просто, невпечатленно совсем, будто всю жизнь ел именно эту выпечку и потому ни капли не удивлен ее вкусом.       Гонжа тут же облегченно откидывается назад, устремляя заблудший взгляд в потолок.       Юджин может признать, что это здорово, в особенности для того, кто готовит подобное в первый раз в своей жизни: на яблоках нет шкурки, они свежие и хрустят, хотя все еще сладкие, их тонкий слой соком пропитывает нежную текстуру теста, и он начинает думать, что да — в этом доме все определенно умеют готовить.       Кейл поднимается, таща за собой плед, чтобы поставить чайник, его ни капли не беспокоит бардак, устроенный в процессе готовки, и то, что плед роняет моющие средства, выставленные на полу после мытья старой духовки.       Юджин тянется за вторым куском.       -Где Юхен и Хендже?       Гонжа утомленно растягивает слова, его кисти в побелевших разводах въевшегося мыла петлями сброшены на диван:       -Вчера руководили уборкой трупа, сегодня продолжают осматривать город. Видимо, хотят закончить все быстро и тихо.       Ожидаемо. Не было ничего удивительного в том, что ему хорошо спалось.       Кейл ковыряется в пакетиках с чаем, задумчиво отбрасывая один за другим, и Юджин решает над ним сжалиться, поднимаясь и забирая коробку у него из рук.       -Можешь взять виски,- он улыбается непроизвольно, когда Кейл молча разворачивается и лезет туда, где день назад совершенно случайно и оправданно нашел алкоголь.       Он выхватывает со столешницы появившиеся пару чашек и ставит две перед Юджином, одну утаскивая с собой.       -Я думал тебе стоило отоспаться.       Кейл фыркает, откручивая пробку сжатыми тонкими пальцами.       -С Живучестью Сердца мне не нужно так много.- Янтарная смоль расплывается внутри керамики, в запах корицы и яблок втрескиваясь карамелью и пряностями.- Я в порядке.       Юджин делает поверхностный вдох, сграбливая два пакетика с обычной ромашкой для себя и Гонжи, и наливает кипяток в чашки.       Кейл может казаться глупым, идиотом, что понятия не имеет, как о себе заботиться, но это — ложь. Кейл знает, чего он хочет, знает, что ему нужно, и чем стоит ради своих желаний жертвовать.       Он выбирает будущее. И если мир для его семьи — это исключение любых угроз, то война станет игрой в плешивого фермера, в которой легче всего заложить фундамент и избавиться от вредителей.       Кейл не отказывается от себя. Кейл хочет жить в спокойствии, без чувства вины и боли.       Что Кейл не в состоянии, так это остановиться.       Юджин понимает так. Он возвращается на покинутое место, и протягивает чай Гонже, что выглядит излишне этому благодарным.       -А ты?       -Плохие сны.       Стоило догадаться. Зимнее плато с мертвым телом Юхена из раза в раз заставляет его плакать и содрогаться.       -Что за сны?       Гонжа неопределенно пожимает плечами.       -Не могу вспомнить, кто я,- Гонжа отвечает на неоднозначный взгляд Кейла, отпивающего медленно алкоголь.- С библиотекой всегда так: отправляясь в чей-то мир, обычно попадаешь в чужое тело, и чем дольше ты в нем находишься, тем быстрее эта личность заменяет твою собственную.       Юджина передергивает от замешательства:       -Но ты это ты, верно?       Гонжа улыбается криво, припадая губами к чашке.       -Да, это фаворитнеческое исключение,- он стучит по глиняной в примеси ручке, ладонями обхватывая нагретые стенки керамики, но совсем не обжигаясь,- иногда неплохо быть на хорошем счету у некоторых... существ.       Дождь за окном продолжает лить, замарывает стекла огорченным плачем в истерике необъяснимой, не желающей совсем прекращаться. Порыв ветра ударяет в створки.       Кейл отпускает смешок:       -Лучше, чем в черном списке?       -Определенно лучше.       Юджина начинает тянуть добавить в свой чай виски, и он лезет за бутылкой, рядом с потухшей свечой стоящей посередине низкого столика.       -Хендже ничего не говорил или..?- он задает вопрос чисто из любопытства, потому что обсуждать богов у него сейчас нет абсолютно никакого желания.       Кейл тут же суживает глаза, растекаясь в какой-то подозрительно довольной улыбке, и Юджин моментально начинает сомневаться в своем решении.       -Почему интересуешься? Жалеешь, что не провел с ним ночь?       Он бы мог возмутиться, если бы не подавился воздухом раньше. Кейл взбалтывает алкоголь в чашке, смотря на него совершенно невинным взглядом. Гонжа не помогает, на его лице читается: «это весело, продолжайте», пока он медленно грызет небольшой треугольник самой первой версии своего пирога.       -Нет, не то, чтобы я хотел...       -Значит, не хотел?       -Нет, это совсем не то...       Кейл отпускает смешок, откидываясь на подлокотник кресла. Он выглядит как человек, только что обокравший кого-то равного по статусу минимум императора, а не как дорк, подловивший его на удачной фразе. Впрочем, он не решается с уверенностью отрицать, что Кейл никогда в жизни не делал первого.       -У меня еще будет время,- Юджин надеется, что румянец на его щеках явен не слишком сильно.- Ты сам наверняка скучаешь по кому-то особенному. Я помню, как ты...       Его обрывают самым нахальным образом — запихивая в рот кулинарное произведение искусства Гонжи. Юджин делает удивленный вдох, пытаясь не закашляться, пока Кейл доливает виски с безмятежным не изменившимся выражением.       Это такое смущение?       -Я не против игр с едой, если вы не будете делать это через меня,- иномирец бросает полуразочарованный взгляд на стол, то ли расстроенный тем, что его не включили, то ли тем, что используют еду, которую он так старательно им готовил.       Кейл видит в этом шанс избавиться от переведенных стрелок Юджина, успешно сдвигая их на Гонжу:       -Ты говорил, что твои отношения с Равиэль отличаются. Что конкретно ты под этим имел в виду?       Ах, Юджин тоже хотел бы знать.       У них есть тот, с кем они идут до конца, тот, кто знает о них больше всех, тот, кто преодолевает смерть вместе с ними. Тот, кто вечно испытывает беспокойство, имеет мало здравомыслия, слегка одержим и абсолютно верен.       Честно говоря, Юджин давно признал, что они одного поля ягоды, и их любовь логически должна быть хоть сколько-нибудь соответствующая.       Но чем другая Равиэль?       -А, вы об этом,- Гонжа перестает быть вялым, расцветая в одно мгновение, снова напоминая то безумное от счастья нечто, что просыпается при звуке желанного имени,- мы женаты.       Кейл успешно тушится алкоголем, тут же возвращая чашку на стол, цвет его лица поразительно быстро меняет оттенки красного. Юджин застывает в ступоре, отпивая свой высокоградусный чай, пока Гонжа продолжает мечтательно излагать:       -Как только мы убрали препятствия, нам не нужно было ничего больше ждать.       Иными словами, Гонжа просто сошел с ума от любви и ему довелось встретить такую же сумасшедшую. Юджин не хочет знать подробностей — он чует гниль смерти от дерганных движений чужих рук, обнимающих себя в тревожном забытом жесте.       -А как же твой навык?- голос с лестницы звучит по-настоящему заинтригованно.       Докча проводит рукой по растрепанным волосам, и его появление явно дело их шумной компании, а не глупого желания встать на несколько часов раньше. Он почти чувствует себя виноватым.       -Брешь в системе Башни, и наша временная шкала едина.       -Так, она возвращается вместе с тобой?       -Да.       Докча двигает Юджина в сторону, задумчиво откидываясь на спинку дивана. Он не спрашивает про брешь — ему не нужно, если в божественном коде есть ошибка, она убьет тебя, поэтому если ты не бессмертный — лезть туда себе дороже.       Кейл прикрывает глаза ладонью, сосредоточенно поджимая губы, и Юджин неосознанно тянется мыслями в никуда. Он уже воспользовался чем-то подобным, заляпал возможность кровью и сделал миру хуже.       Время, обращенное вспять. Может ли он найти способ, отличный от бесконечного заполнения слотов S-рангами?       -Какая жалость,- Докча забирает у Гонжи из рук чашку, чтобы сделать глоток,- в моем случае утянуть за собой не выйдет.       -Наши миры слишком разные, даже если напоминают друг друга,- Кейл оставляет себе бутылку, потерянным взглядом рассматривая потолок, и Юджин не может не согласиться с тем, что он прав.       Общая только касательная, за которую они цепляются, пытаясь Вселенную то ли выровнять, то ли сломать напрочь.       Кладбище их попыток тихое, никто не приносит цветы на могилы и никто не плачет.       -Вы мне расскажите?- он звучит робко, еще чуть-чуть и все к чертям треснет, полетит в глубины морской тиши заживо утопленной надеждой к больной погибели.- Будет ли теперь спасен мой мир от Апокалипсиса?       Слова.       Они сказали ему, что их достаточно, и Юджин не понимает почему. Почему они считают это возможным.       Нелепые разговоры не могут остановить эрозию, не могут дать жизнь сердцебиению, исчезнувшему в объятьях. Одно лишь слово «конец» определяет последний лист, и сколько бы Система не возлагала сил — до нелепости наивно полагать, что будущее никогда не кончится.       Но Докча усмехается, разворачиваясь к нему лицом. Он выглядит спокойным, уверенным в том, что произносит, легко и естественно, как будто завтра — то, что всегда наступит:       -Конечно.       Гонжа смотрит на него ясным, почти оскорбленным взглядом:       -А ты думаешь, ничего не получится?       Юджин моргает, ощущая, как сбивается с ритма сердце, заикающееся в судорожном придыхании.       Кейл отставляет кончившийся алкоголь обратно, как и обычно, словно его ничего из происходящего не касается:       -Делай то, что умеешь лучше всего. Боги ублюдки, но, к сожалению, не идиоты.       Значило ли это, что он все делает правильно? Просто следуя тому, что знает, лишь так, как посчитает нужным?       Мир хочет пасть в ад, пуститься песком сквозь пальцы его решений в сгнившую бездну ужаса.       И под безмолвным криком, он в праве выбрать сам, как его спасти.       -Придется страдать. Правда я думал, ты вставил мозги своему брату? У тебя есть как минимум он и твой не-парень.       Есть те, кто ждут его дома. Он может положиться на них, они сильнее, они быстро учатся. Проходят подземелья лучше квестов в видеоиграх.       -Надо не умереть. Это будет сложно. Если ничего не выйдет, я вернусь к этому моменту, и попробуем еще раз.       -Юджин, не провоцируй самоубийцу рядом с собой, пожалуйста.       Он улыбается непроизвольно, склоняя вниз голову.       -Никто не собирается умирать. У нас отпуск.       -Верно, нельзя забывать про перерывы. И обустрой эту дыру. Сбегай в заранее подготовленные места.       -Враги не должны знать, где тебя найти. Наверняка существует кто-то способный поставить здесь барьер.       -Используй все, что в твоем распоряжении. Не лезь, если без тебя могут справиться.       Юджин слышит голоса, различные интонации, пролегающие в разум шепотом взволнованного, скрывающегося беспокойства.       До регрессии никто не говорил ему таких слов. После регрессии они стали пустыми, раздражающими и лишенными всякого смысла. Но сейчас все было иначе.       Слова кажутся теплыми, одушевленными откликами, выжигающими картинки в памяти.       -Самое главное — быть живым.       Главнокомандующий, от аристократа в котором лишь больная бледность, жертвенный игрок в шахматы на алтаре у слепого Бога.       -Сохранить важных для тебя людей.       Охотник с умертвиями в голове, кроящий реальность в созидании чужой радости взамен на беспробудное поклонение собственной Смерти.       -И делать то, что хочешь.       Созвездие, что пало вниз и раскололо себя на части, отказавшись от жизни, ради танцующих в радости сонм над Преисподней.       -Разве ты не справишься с этим? Разве ты уже не прекрасно с этим справляешься?       В голове звенят голоса.       Юджин отпускает неловкий смешок, прежде чем начать бесконтрольно смеяться. Его никто не останавливает.       Сумеречный мрак лезет в комнату, царапая половицы отражением бегущих по стеклу капель. Дождь стучит, монотонным отзвуком небесных слез очерчивая пространство.       Он ощущает себя ничем под прекратившимся потоком слов — простых, самых простых и нужных.       Жестоко сваливать на него весь мир, и был ли он дураком, что безропотно принял это? Бессмысленно отдавать всего себя тому, что не принесет никаких результатов. Но он сам выбрал путь и сам решил, что на нем останется.       Юджин не знал, как по нему идти.       Поглощенный в хаос, ему не хватало слов.       Делай только то, что можешь.       Ни больше. Ни меньше.       И думай, чем это кончится.       Слова ничего не значат для монстров, но важны для живых людей.       С самого начала он всего лишь хотел, чтобы его послушали, чтобы его услышали. И приняли то, что он пытается рассказать.       Юджин желал вернуть брата, защитить брата, но взял больше в эгоистичной жадности — семью, с которой не захотел расставаться.       Разрывать, чтобы спасти — для Гонжи.       Сокрушать, чтобы сохранить — для Кейла.       Терять, чтобы обрести — для Докчи.       В стиле Юджина, отдать, чтобы защитить. Часть себя для каждого в бесконечной связи, что не убьет — приведет к единству, следуя за светом сгораемого вечно солнца.       Он справился с Юхеном, что ему справиться с умирающей слабой планетой?       Юджин тянется вперед, чтобы раздать каждому оставшиеся части яблочной выпечки, и заносит свой треугольный кусок над столом, изображая стучание бокалами после тоста:       -За дружбу?       И никто ожидаемо не соглашается:       -За деньги.       -За валяние на кровати.       -За полезные навыки.       Юджин смеется.       Дом на утесе скрипит, тонет в тумане. Ранняя тьма загоняет в створки чернильные тени нависших туч.       Апокалипсис?       Капли дождя стекают вниз по оконной раме.       Он встает за спичками, чтобы зажечь свечу.       Ему есть, что предъявить этому конченному ублюдку.