Running from oneself

Согревай, согревай, как никто не сможет. Обнимай, обнимай, я обниму тоже. Если выгонишь в дверь, я пальну из пушки, Уроню на постель все ТВОИ веснушки. Добивай, добивай и канаты рвутся. В этот край, в этот рай будет не вернуться. Как закончится ночь - буду предан дважды, Но сейчас мне не дай умереть от жажды.

      Окружная тюрьма Округа Кук, Чикаго, Штат Иллинойс, не лучшее место, что бы провести там свою жизнь, а уж тем более юность и молодость. Но, так уж сложилось, что я стал тут завсегдатаем. Вторая ходка, уже во взрослый корпус. Администрация хорошо знакома с семьей Милкович, Терри имеет здесь большой авторитет, мне это играет на руку. Хотя я и сам во время своей прошлой ходки показал этим сучкам, кто тут папочка. С администрацией не ссорился, режим не нарушал. На мои разборки с русскими или драки с мексиканцами никто не обращал внимания. В окружной вообще никто, ни на что не обращает внимания. Тюрьма переполнена просто до жопы, поэтому парочка сдохших зеков – это лишь место, освободившееся для новых преступников.  Эта переполненность и была моим ключом к свободе. Да, мне дали пятнадцать, хоть я и не убил сраную Сэмми, которая сдала Йена военполиции, о чем жалею. Лучше бы убил и сел на двадцать пять, зато эта мразь кормила бы червей. Но что есть, то есть.  Сейчас моя задача выйти с двух третей, или даже раньше, для этого мне нужно хорошее поведение и больше сидельцев в окружной. Второе, увы, от меня не зависит, но Округ Кук и сам прекрасно с этим справится. А вот поведение, с этим проблемы, но я должен терпеть ради своей цели.        В детском корпусе, тогда, до всего – было проще. Я просто имел всех, чтобы не ходить в сучках, и это казалось естественным и нормальным. Сейчас я не хотел никаких контактов ни с кем. Но если не будешь ебать ты – будут ебать тебя. Поэтому хорошо, что Тим, который отвечал за детский корпус, пошел на повышение и теперь работает здесь.  У него должок передо мной. Я помог ему решить вопрос с мексиканскими картельными, немного крысиного яда в утренней баланде мексиканца сделали свое дело. Поэтому Тим удовлетворил мое прошение об одиночной камере  из-за моего высокого уровня агрессии, который я не хотел бы пускать в ход, чтобы сохранить хорошее поведение. Он предписал посещать мне местную психологиню, но закрывал глаза на то, что я этого не делаю. Чертова стерва была заядлой нимфоманкой и перетрахала всю окружную.         Заняться в одиночке было нечем. Я даже сходил в тюремную библиотеку, взял книги, в которых писали о психических расстройствах, а еще самоучитель украинского и русского языка. Светлана советовала подучить, что бы легче было общаться в тюрьме с русскими и украинцами, с которыми она через меня вела тут дела. Она говорила, что гены возьмут свое, и я легко это выучу. Но на самом деле это пиздец, как сложно. У Йена получалось лучше. Никогда, наверное, не забуду его корявое с акцентом «доброе утро», которое он сказал Светлане. Сразу видно, что у него мозги набекрень, человек с нормальными мозгами не сможет понять, запомнить и воспроизвести этот долбанный русский язык!        Это удивительно, как я стараюсь не думать о нем, не называть его имя даже в своей голове. Не думать о нас, не называть это отношениями. Но как бы я ни старался, все мои мысли крутятся вокруг этого рыжего. Сказать, что это невыносимо – это не сказать примерно ничего. Полбеды, что эти мысли вызывают болезненный стояк, к счастью, обе мои руки при мне. Но его фото надежно спрятано в моей комнате и я не могу попросить Светлану передать его мне. Начнутся вопросы с ее стороны, со стороны администрации, которая досматривает посылки, со стороны других заключенных, которые работают на сортировке и доставке посылок. И первые, и вторые смогут продать эту информацию или использовать ее против меня. Могут попытаться достать Йена на свободе. Я не мог этого допустить.   Каждый день, каждые сутки тянутся мучительно медленно.       Днем у меня получается занимать себя. Я все же ковыряюсь в книгах и благодарю сам себя, что как-то закончил хотя бы восемь классов, умею читать и худо-бедно соображаю. Не желая иметь нарушения, я избегаю запрещенных в тюрьме алкоголя и наркотиков, хотя получить к ним доступ ничего не стоит, но не хочу сдать «грязный» тест, которые проводят тут почти ежедневно. Поэтому мне ничего не остается кроме как мерить прогулочный дворик шагами, курить одну за одной – спасибо Светлане, сиги она мне привозит всегда по расписанию. Вместе с нехитрыми продуктами и чистыми трусами. Настоящая жена, ёпта.  Ума не приложу, почему она так поступает. Еще и Евгения таскает с собой на свидания. Йен приехал лишь однажды, сказал, что Светлана ему заплатила.  Когда остаюсь запертым в камере и устаю от книг, начинаю качаться. Отжимания, пресс, прыжки, сраные бёрпи, будто я не в камере, а в фитнесс зале, хах. Сворачиваю матрас  в рулон, завязываю собственными запасными штанами, чтобы держался, и луплю его до изнеможения – руками, ногами, часто попадая в стену или железный каркас койки. Я представляю себе Терри,  Сэмми, Светлану, федерального судью, который трактовал обстоятельства не в мою пользу, и даже Йена. Все это я проделываю до тех пор, пока не темнеет в глазах, я не падаю на бетонный пол, и ползу в угол, за перегородку с  туалетом, чтобы сблевать не прямо посередь камеры.  Как там у этого заумного рэпера было «я качаюсь до блевоты, курю до крови в мокроте» - вот это, пожалуй, самое точное описание моей отсидки.         Но когда наступает ночь, я расплачиваюсь за все. За собственную трусость, глупость и слабость. В камере темно, но свет из коридора попадает внутрь, шаги дежурного по этажу, разговоры за стеной, откуда-то доносятся крики – ни то бьют, ни то насилуют.        Уснуть невозможно, но хочется отвлечься от этих звуков и от этого давящего ощущения, словно на тебя вот-вот упадет потолок. И тогда барьеры, возводимые мной каждое утро в голове, рушатся и приходят они – воспоминания, мысли. Приводят за собой тоску.         Я не отбитый на всю голову уголовник. Как однажды сказал мне Йен – я просто до конца за своих. И я очень скучаю по Мэнди, по своим братьям – полудуркам. Даже, блять, по Терри скучаю, хотя и не считаю  это нормальным, помня все то, что он сделал с Мэнди, со мной, с Йеном. Светлана говорит, что это славянская черта – любить своих родителей несмотря ни на что, почитать, уважать и прощать. Наверное, она права. Все Галлагеры по-другому относятся к своим родителям. Даже Дебс поняла, что из себя представляют Моника и Фрэнк, и отхуярила последнего куском мыла, засунутым в наволочку. Как же я хохотал, когда узнал об этом, практически до слез.  Я не смог застрелить Фрэнка, хоть и пришел с пистолетом к Алиби, когда он нас застукал. Я боялся, снова трусил и пиздел самому себе. Я бы никогда не выстрелил в него, потому что не смог бы забрать у Йена отца.  Пускай и такого как Фрэнк, это не мое право.  Я скучаю по всем Галлагерам, по Алиби, по нашей атмосфере Саут Сайда. По Светлане, черт возьми.  Она классная, когда не доебывает меня. Очень умная и на самом-то деле хорошая, просто ей тоже не повезло в этой жизни, как и нам всем. Эдакий клуб неудачников, блять. И даже по Евгению. Точнее по тому чувству, которое я испытывал, когда гнал свою развалюху по залитому солнцем Чикаго, рядом сидел Йен, а у него на руках возился мелкий. Я смотрел краем глаза, впитывал его улыбку, смех. Это были лучшие моменты.  Я скучаю по нашему дому, по своей комнате. Старой, замусоренной, не смотря на все усилия Мэнди.       Пускай у нас в стенах асбест, трубы воют по ночам так, что спать невозможно, а крыша над моей кроватью протекает – я бы все сейчас отдал, чтобы оказаться там.   И самое главное – я скучаю по Йену. Невыносимо, блять, скучаю. До той степени, что хочется вынести себе мозги, чтобы только не чувствовать этого.  У меня было много времени на осознание и принятие. На чувство вины и ненависть к себе.   [At one time]        Похмелье не дает поднять голову от подушки. Из гостиной доносится храп Терри. Ничего не предвещает беды, пока между лопаток мне не упирается что-то холодное и твердое.         - Какого ху… - я приподнимаюсь и поворачиваюсь, чтобы понять, что за хрень там происходит.       Увиденное настолько неожиданно, что я даже не договариваю. В моей комнате стоит Йен Галлагер, сжимая в руках кусок железной арматуры.         Он похож на маленького воина-камикадзе или на недоучку-дрессировщика, вошедшего в клетку к тиграм. Видно, как он боится, но как держится храбро и уверенно, почти гордо, держа голову высоко поднятой.         - Отдай пистолет Кэша.        Рыжий не просит, он требует. Он выбрал свое оружие и пришел биться, чтобы получить желаемое.       Недомерку всего пятнадцать, он невысокий и щуплый. Выглядит совсем ребенком. Но он пришел решить проблемы взрослого мужика, которого регулярно трахает в подсобке магазина его жены. От осознания забавности ситуации хочется присвистнуть и поржать. Но поведение Галлагера вызывает у меня уважение. Поэтому я лишь молчу, и продолжаю изучать его глазами.        Белоснежная кожа, усыпанная веснушками, синяки под глазами, эти блядские губы – такие пухлые и ярко - розовые, заставляют меня думать, что они сладкие, как конфета.  И эти глаза, серые, как у меня, только с оттенками зеленого. Рыжие волосы, небрежные и лохматые, поблескивают в солнечных лучах, и явно пахнут дешевым шампунем по акции и сигаретным дымом.  В штанах становится жарко и тесно. Решение приходит само собой.  Рыжий получит то, что хочет, после того, как я получу то, что нужно мне.         - Да-да, сейчас. – Встаю с кровати, делаю вид, что собираюсь достать пистолет, но вместо этого хватаю, Йена за грудки и кидаю на кровать. Перехватываю его руку, ударяя ей о деревянную спинку, чтобы он выронил арматуру. Пацан и правда, очень легкий. И он словно магнит – я притягиваюсь к нему и не могу остановиться.  Сижу на нем верхом, упираясь коленом в грудь, он смотрит на меня своими этими серыми глазами, и мне не хочется его ни бить, ни драть, как последнюю суку, хотя именно это я и намеревался с ним сделать. Хочется немного ослабить хватку и  посмотреть, что будет.        Мы раздеваемся быстро и без лишних слов, он отводит глаза, чувствует себя неловко, знает, что я в курсе про них с Кэшем, но отказать себе в трахе с кем-то помоложе сраного пакистанца не может.         В следующую секунду вся моя игра, ебучая шахматная партия идет по пизде. Стратегия не моя сильная сторона. А Йен Галлагер просто ходячая чума, от которой стоит держаться подальше. Но мне некуда отступать, Микки Милкович не отступает и не показывает свои слабости перед сраным мелким ирландцем.         Я оказываюсь прижатым к кровати этим худым, щуплым телом. Я мог бы легко его скинуть, избить до полусмерти или вообще убить к хуям, нарушить пробацию и снова сесть в тюрьму для несовершеннолетних, но я лежу и не двигаюсь.        На это у меня ровно две причины.        Первая заключается в том, что я скован паническим страхом перед этой позой. Я не могу пошевелится, я заколдован. Я проваливаюсь во временную петлю, возвращающую меня на несколько лет назад.   В ту ночь, когда Мэнди пришла ко мне в слезах и сказала, что Терри перепутал ее с матерью, будучи вусмерть пьяным, и  изнасиловал.       Она не сопротивлялась, не кричала и не звала на помощь, потому что боялась. Боялась, что он убьет ее или нас обоих, или просто изобьет. Она, будучи совсем ребенком, приняла решение, что проще потерпеть и пережить, чем подвергать всех и себя опасности. Вот только как это пережить – она не знала, это было четко видно в ее глазах.         Я хотел убить Терри, клянусь, я был готов это сделать. Я взял из ящика на кухне большой нож для мяса и пошел в его комнату. Когда я оказался внутри, отец пошел на меня, таращась невидящими глазами, залитыми не одной бутылкой дешевого бурбона.  Он звал маму по имени, и, поравнявшись со мной, опустил руки мне на плечи, надавливая, словно давая команду опуститься перед ним на колени, я быстро смекнул зачем.         Моя надежда была лишь на то, что он мертвецки пьян и уже позабавился с Мэнди, и все закончится быстро. Но даже этих пяти минут было достаточно. Я старался отсасывать лучше любой заправской шлюхи, лишь бы он быстрее кончил. Давился и задыхался, глотая собственные слезы и чужую сперму.         После того как отец кончил, он просто упал там, где стоял, начиная храпеть на весь дом. Я пошел в туалет  и сунул два пальца в рот, желая избавиться от всего, что со мной только что случилось, а заодно и выблевать свою душу.       Мэнди сидела рядом на полу, обняв колени руками.        - Зачем ты это сделал?  - Ее голос звучал тихо, и словно в один миг повзрослел лет на десять.        - Я не хотел, чтобы он тебя снова потрогал… - прохрипел я, утирая рот тыльной стороной ладони.         С той ночи, каждый раз, когда Терри напивался и начинал звать нашу мать, Мэнди забивалась в угол моей комнаты и сидела там, раскачиваясь из стороны в сторону, вытирая слезы. Она с ужасом ждала, когда отец найдет ее и вновь потащит к себе. Я не мог этого допустить. И я знал, что Терри либо правда не понимает, кто перед ним и куда он сует свой хер, либо ему глубоко похуй.         - Не бойся, Мэнди,  я разберусь с ним… - Опустившись на корточки, я поцеловал сестру в лоб и пошел в комнату отца, плотно прикрыв за собой дверь.        Терри трахал жестко, но кончал быстро. Все-таки возраст и злоупотребление алкоголем делали свое дело. В первый раз я был неопытен, за что и поплатился, он порвал меня, и я не мог сидеть несколько дней, то и дело пачкая кровью трусы. Мэнди стирала их, винила себя, жалела меня. Заботилась, и даже купила на свои карманные мне заживляющую мазь. Просила не ходить к нему. Но я не хотел, что бы она пережила это вновь. В следующий раз я был готов лучше-видео в интернете мне все рассказали. Нужна была клизма, смазка, немного терпения и собственные два-три пальца. Когда ты хорошо растянут, это как сигарету выкурить. Особенно если перед этим растягать косяк или выпить несколько глотков водки.         Все это продолжалось, пока Терри не сел, а выйдя по УДО, он старался не нажираться до такой степени, чтобы не нарушить условия пробации и снова не уехать в окружную.         С тех пор я словно слетел с катушек. Наверное, это и называют моральной травмой все эти психологи - мозгоправы. Словно пытаясь отомстить, я трахал любую девчонку, что подворачивалась под руку, так же жестко, как со мной обходился Терри. Словно я хотел отомстить всем, всему миру за то, что взял на себя, и, похоже, не вывозил.  Потом я терзался муками совести, раскаивался, думал о Мэнди, о том, что поступаю с другими также, как Терри поступил с ней, и  снова шел кого-нибудь трахать.  А заехав впервые на малолетку, выбора вообще не осталось. В первую же ночь, мне привели пацана, и сказали, что если я его не трахну, буду весь срок рабочей сучкой. Делать было нечего, добровольно дать пустить себя по кругу я не мог. Пришлось присунуть бедолаге.  Тогда я впервые старался быть осторожным, потому что увидел в нем – себя. После по тюремной почте я передал ему записку, где сказал, какую мазь ему попросить у родителей, какие обезболивающие и как подготовить себя, чтобы было не так больно. Это было лучшее, что я мог для него сделать.         Второй причиной было то, что я хотел избавиться от воспоминаний о Терри, стереть их кем-то другим. Стереть эту фантомную боль. Возможно смочь почувствовать удовольствие.        И вот сейчас я лежу на своей кровати, прижатый худым телом пятнадцатилетнего подростка, горячим как печка.  Он медлит, словно ожидая моего разрешения, а я уже не могу остановиться:          - Ну и хули ты ждешь… - Я шиплю на него сквозь зубы, не оборачиваясь и закрыв глаза. Не хочу ничего видеть. Я хочу почувствовать. Почувствовать что-то, кроме боли, отвращения и ненависти. Ко всему и ко всем, блять, и к себе – в первую очередь.         Йен входит медленно, по мучительному, блять, сантиметру, давая мне привыкнуть. Его горячие, влажные от волнения ладони,  держат меня за бедра, собственнически и нежно одновременно. Он мелкий и несдержанный, стонет  тихонько себе всласть, пока я глотаю ебучие слезы, взявшиеся невесть откуда.  От того, что все так правильно – для нормальных людей. Йен чистый, приятно пахнет дезиком, а не перегаром. Он осторожен и нежен, а не дерет меня до искр из глаз. И вот это все, блять, для меня настолько НЕНОРМАЛЬНО,  что я хочу орать. Хочу скинуть с себя ебучего Галлагера и разбить его смазливое личико, с наслаждением глядя, как его белоснежная кожа станет красной от крови. Но я терплю и иду до конца, в надежде, что еще смогу что-то поменять в себе.         Его движения плавные и размеренные, постепенно набирающие обороты. Его бедра шлепают о мои ягодицы, он тяжело дышит, едва слышно постанывая.        - Тебе хорошо, Микки?..        Блять… Еще одна фраза вылетит из этого рта, и я разрыдаюсь, как последняя сука. Когда-нибудь до этого кто-то интересовался, хорошо ли мне? А я - то сам интересовался?       Думаю, ответ очевиден. Нужно быть, наверное, каким-то святым, чтобы печься о том, кто неделю гонял тебя по всему Саут Сайду и в итоге отпиздил.         - Мик?..        Рыжий не унимался. А я лежал, уткнувшись лицом в подушку, сотрясаясь всем телом от этой, такой чужеродной для меня, нежности и заботы, от горячего, приятно пахнущего тела с идеальной кожей, от упругого члена, так сладко двигавшегося во мне, что мог только приподнять  мокрое от слез лицо и выдавить еле слышное «угу».        Убедившись, что все как надо, рыжий сделал несколько резких толчков, с силой прижимая меня к себе за бедра. Я больше не мог держаться и переваривать все эти эмоции, рухнувшие на меня одновременно.       Мое тело выгнулось, сотрясаемое судорогами оргазма, я трясся просто как последняя сучка, упав на смятые простыни. Йен кончил следом, изливаясь мне в зад. Тяжело дыша, он лег рядом, придвигаясь ближе и прижимаясь своим боком к моему.          Мне было ахуеть, как приятно физически – впервые я сумел кончить и получить настоящее удовольствие, находясь снизу. И было пиздец, как больно и плохо морально. От осознания собственной никчемности и искалеченности, от осознания того, сколько я ошибок УЖЕ совершил, хотя мне всего семнадцать. От мыслей, что я ничем не лучше Терри, хотелось выпустить себе пулю в лоб. И во всем этом виноват Йен. Тем, что пришел, тем, что заставил почувствовать все это. Хотя кого я обманываю, виноват во всем этом только я.         Мимо проходит Терри, мы натягиваем одеяло до подбородков, чтобы скрыть, что мы голые. Не шевелимся и даже не дышим. Он отливает и плетется обратно к себе, бросая лишь короткое:        - Оденьтесь, а то разлеглись здесь как пидоры.         Терри уходит, и мы, как по команде, вскакиваем и начинаем одеваться. Обоим неловко, стараемся избегать взглядов друг друга. Я бросаю на измятую койку пистолет пакистанца, в надежде, что Галлагер заберет то, зачем пришел, и отвалит, но вместо этого он тянется ко мне, намереваясь поцеловать.         Я ахуеваю просто в край и пытаюсь судорожно вспомнить, целовался ли я когда-нибудь? На память приходит лишь один единственный поцелуй с Мэнди, когда она пришла и сказала: «оцени, как я целуюсь, ты ж мой брат, мне больше не к кому пойти с этим». Выставляю руку, чтобы он не вздумал подойти ближе и шиплю на него:        - Поцелуешь меня, отрежу язык.   Он смотрит в ответ обиженно и грустно, хватает пистолет и спешит убраться подальше. Я остаюсь один, и прикидываю, сколько мне потребуется пива, чтобы хоть немного придти в себя.   [End of memory]        Каждый чертов день, я ломаю лед, прячущий от меня мои же собственные воспоминания.       Расковыриваю эту ледяную корку, плотно покрывшую мою душу, сердце, мысли и воспоминания. Я должен это сделать, должен пережить их все, чтобы осознать и, выйдя отсюда, попытаться исправить свои ошибки.         Тогда Линда естественно сдала меня копам, я нарушил условия УДО и уехал обратно в тюрьму.       Помню, как Йен приехал ко мне на свидание. Я вел себя, как конченный мудила. На его «я соскучился», я отвечал «повторишь это еще раз, и я тебе язык оторву», а когда он попытался прижать ладонь к стеклу, я лишь бросил ему «руки от стекла убрал».        Он все терпел, и я не понимал почему. Он все равно, каждую неделю приезжал ко мне и тратил свои карманные на конфеты и сиги для меня.        Теперь Йен не приезжает. А я, как минимум, продал бы свою почку за то, чтобы он приехал.  И когда он приехал бы, я первый прижал бы ладонь к стеклу и сказал о том, как скучаю. А уж если бы мне дали возможность его поцеловать – я целовал бы до тех пор, пока хватало воздуха и еще чуть-чуть…