Running from oneself

Так хочется, чтобы ты остался Лишь воспоминанием, Без боли, пронизывающей До самых костей. Напишите книгу, и подарите Мне под названием «Умение жить без того, О ком нет вестей»

      Чем больше времени я провожу в раздумьях обо всем, что со мной происходило, о Йене, о нас, тем больше меня терзает вопрос, могло ли все сложиться как-то по-другому?              Ведь, похоже,  во всем был виноват я. Если бы не отвергал его все это время, если бы смог принять себя раньше. Быть может, Йен бы не ушел в армию, не схватил бы там обострение, не сбежал бы. Сэмми не сдала бы его военным, я бы не выстрелил в нее и не сидел сейчас здесь. И что было бы тогда? Смог бы я поступить правильно и заботиться о Йене?       Нужно понимать, что Йен далеко не святой. И дело вовсе не в его расстройстве, на это мне глубоко насрать. Если я люблю, то я люблю, и похую что там – нет руки, ноги, или мозги набекрень. Но он провоцирует, манипулирует эмоциями, не видит краев и прет напролом, как чертов танк.  Наверное, это нормально, что с появлением Йена Галлагера моя жизнь ощутимо усложнилась. Эдакая расплата за любовь. Ведь за все хорошее в этом мире мы платим. Ничего не падает нам с неба на халяву. Но если мне предложат переиграть этот уровень, я все равно бы выбрал Йена.       Оставшись один на один с собой, я смог признаться, в первую очередь себе, что люблю его, просто невозможно сильно. Также сильно, как Мэнди. Они двое – мои самые близкие, дорогие и любимые люди. Если бы мне предложили выбрать, кого из них застрелить, я застрелился бы сам, потому что не смог бы совершить этот выбор.       Йен всегда настаивал на каком-то принятии своей ориентации, признании, на том, что бы называться конкретным словом. Я не видел в этом большого смысла, не потому, что чего-то боялся.  Хотя, нет, пизжу, конечно. Боялся, но не осуждения или общественного порицания, и даже не кулаков Терри. Боялся потерять свой авторитет, боялся выглядеть слабым. Хотя это все такая хуета на самом-то деле, твоя сила ни капли не зависит от того, кого ты любишь и с кем ты спишь. Любовь – это ёбаное испытание, а каждое испытание делает нас еще сильнее.  Да и вообще, для меня это было слишком сложно. Я мог трахнуть практически кого угодно – любого пола, возраста, расы и социального статуса. Потому что не испытывал ничего, чистая физика, потер – и вот результат. Если бы было нужно, ну там, вопрос жизни и смерти – готов был бы подставить свою жопу тоже кому угодно. И естественно, не получил бы от этого удовольствия. Но после всего, через что я прошел, моральные  рамки стираются. Мне вообще кажется, что какие-то эмоции я могу испытать только с Йеном. Даже подрочить на его фотку круче, чем трахнуть рандомную девчонку или парня. Стоит ли говорить, что во мне, кроме Терри, был только Йен. И мне не хочется, чтобы там побывал кто-то еще. Поэтому, я назвал бы свою ориентацию – Йен Галлагер. Но, если ему так проще – я буду геем. Для него я готов быть кем угодно – геем, шлюхой, убийцей, законопослушным гражданином, да хоть Иисусом Христом, блять, только бы быть рядом с ним…       Единственное, что у меня было от Йена – его старенький айпод, я нашел его в вещах, которые передала Светлана. Наверное, они виделись. Скорее всего, он навещал Евгения, а ко мне снова не приехал. Я и не ждал, но в глубине души, на дне своего сердца, я каждый раз, идя на свидание, волнуюсь до потных ладоней, потому что надеюсь увидеть там его. Но вижу только Светлану и Евгения, хотя, что уж скрывать, сидя здесь, я рад даже им.       На айподе то, что можно назвать нашими песнями. Те, что мы слушали, сидя под мостом или в заброшке, где я любил пострелять из пистолета. Те, что слушали, молча лежа на моей кровати, обоюдно вздрагивая от соприкосновения голых предплечий. Те, что горланили, пьяно шатаясь по улочкам нашего района. Эти воспоминания – все, что у меня было. И я крутил их в голове, как заезженную vhs-кассету в старом видаке, до помех и потери связи с реальностью. Я вспоминал его улыбку. Его разбитые губы, синяки на лице. Извращение – но мне это даже нравилось. На его бледной коже с веснушками синяки расцветали особенно красиво. Мне всегда хотелось коснуться их пальцами, поцеловать, но не позволял себе. Если бы я мог отмотать все назад, или если бы сейчас Йен каким-то немыслимым образом оказался бы рядом – клянусь, я пересчитал бы все его веснушки до последней своими губами.       Рыжий накидал на плеер еще и новых песен, особенно этого заумного рэпера, о котором он мне все уши прожужжал. Чувак читает как боженька – с этим не поспоришь, но еб твою мать, мне пришлось взять в тюремной библиотеке толковый словарь, чтобы переводить с английского на английский его эти замороченные тексты. Впрочем, времени у меня было хоть отбавляй, и это был отличный способ его скоротать. Мне хотелось проникнуться, понять то, что любит Йен. И было даже немного стремно, что я настолько тупее его. Йен продвинулся дальше меня, почти закончил школу, готовился в Вест Поинт, много занимался с Липом и этим доктором, отцом Джимми. Если бы я тогда знал, как все будет, я бы пошел второй раз в девятый класс. И третий бы пошел, и пятый, и десятый, если бы было нужно. Когда выйду отсюда, обязательно получу хотя бы справку, как Фиона. Да и в целом, раз уж я решил, что буду с Йеном, когда выйду, нужно поднимать свой уровень до его уровня.  Правда, захочет ли быть со мной Йен – большой вопрос.  Пока все выглядит так, словно он и мысли не допускает о том, чтобы быть со мной.

"Это сказка для взрослых.

Утро после холостой свистопляски.

Накалившийся космос, как тостер,

И в нём уплотнившийся воздух стал вязким.

У меня было предчувствие квеста,

И ты вошла в это пространство, как в масло.

Но ты не думай, будто я жду тебя с детства,

А если честно, то жду, хули, здравствуй.

Я дитя бетонной коробки,

С лифтом, где нужно тянуться до кнопки,

А ты уверенно ходишь по моему

Солнечному сплетению лунной походкой.

Всё предельно серьёзно,

И ты из тех, что смертельно опасны.

В сердце больше борозд, чем от оспы.

Оставишь, последствия злей, чем от астмы.

У меня было предчувствие теста,

Ты подошла и всё мироздание погасло.

Ведь я не знал, что тебя найду наконец-то,

Я в этой бездне тону, хули, здравствуй.

Ты дитя холодного фронта,

С камнем, где обычно орган с аортой.

А я всё так же не понимаю,

На что тебе в лаборатории на правах подножного корма.

И почему эта боль от эксперимента,

У меня даже нет воли быть непокорным.

Я не пойму, отчего накрыло конкретно,

Но накрыло конкретно и, по ходу, надолго."

      Меня, судя по всему, накрыло навсегда. Сидя на железной койке, привалившись к бетонной стене камеры спиной, я затылком чувствую ее прохладу и шероховатость. Закрыв глаза, одними губами я повторяю читку за голосом в наушниках, перед глазами стоит Йен. Он не уходит из моей головы, даже не собирается. И я уверен, что он не уйдет из нее уже примерно никогда. Я вспоминаю его улыбку, то, как он курит, его смех, запах.        Пальцы сами собой тянутся к татуировки на груди. Все еще не могу простить себя за то, что набил его фамилию с ошибкой. Он, конечно, посмеялся, но в его глазах я прочел четко: «как ты там, блять, обо мне заботиться собирался, беречь меня от себя самого, и всех от меня, если ты даже не знаешь, как правильно пишется моя фамилия, что ты тогда вообще блять, обо мне знаешь».       И он был прав. Чертов Йен Галлагер был прав. Но я все исправлю, мне бы только выйти отсюда. Не сойти с ума и выйти, как можно раньше. Я все изменю, все исправлю. И татуировку – в том числе. Кожа под пальцами бугристая, покрытая неприятной красной коркой. [At one time]       В тюрьме сделать татуировку – целый квест. Сначала нужно украсть иголку в медпункте или швейной комнате. Лучше в швейной. Чистый шприц спереть в медпункте почти нереально, они в шкафу, и скорее всего под замком, в доступе только использованная игла из мусора, но кто знает, после кого она – ВИЧ, гепатит и прочая поебень мне были ни к чему.       В швейной иглы дают под роспись, но особо не разглядывают, что ты там сдаешь. В библиотеке я спиздил канцелярскую скрепку, разогнул ее и немного заточил о шершавую стену, если особо не приглядываться – похоже на иглу. Нужно было пронести иглу в камеру. Для этого ее вкалываешь в резинку от трусов с внутренней стороны, чтобы, когда тебя «ощупывают» во время досмотра перед выходом из швейной, она никаким образом не попалась под пальцы конвойного.  К счастью, в окружной экономили деньги и поэтому ручные металлоискатели использовались редко и по особым случаям.       Но не мало важно было иметь в камере надежный тайник для хранения «запретов» - та же игла, заточка, зажигалка. Смешно, но даже зажигалки в тюрьме запрещены, в тюремном магазинчике, наряду с самыми дешевыми сигаретами, можно было купить только спички, как и получить с посылкой.        Без хорошего тайника, первый же утренний обыск найдет твои «запреты» и ты уедешь в штрафной отсек на месяц, без права прогулок, свиданий и звонков. Мне повезло, предыдущий сиделец, после которого я занял одиночку, умудрился как-то отковырять одну из плиток около унитаза, и выдолбить там углубление. Много там не спрячешь, конечно, скорее всего, это был тайничок для наркоты, но мне нужно было спрятать лишь иглу, зажигалку и заточку – на это места хватило.       Дальше нужно было оторвать небольшой кусок черной подошвы от тюремной обуви, что без заточки было практически невозможно. К счастью, не мой случай. Кусок должен быть отрезан максимально аккуратно, чтобы не заметил дежурный на утренней проверке, и что бы тебе это не помешало ходить в этих ботинках до тех пор, пока у тебя не подойдет срок, когда тебе полагается новая пара обуви.  Мой аккуратный кусочек был отрезан и ждал в тайнике.       Немного растительного масла мне незаметно подкинул на поднос с едой мой кореш, работающий на кухне.  В малюсеньком зип-пакете, в котором он обычно доставлял наркоту употребляющим заключенным. Мне нужна была еще ложка. С посылкой ее не получить, как и из кухни – не украсть. Ложки у них под счет, потому что заключенные делают из них заточки. И украсть ложку означало подставить тех парней, которые работают на кухне и спровоцировать внеплановый обыск, когда все сидят, не спрятав свои «запреты». За такой косяк можно было получить нехилых проблем от других сидельцев, поэтому пришлось купить ложку у русских.       У русских можно было купить вообще все. Я всегда поражался тому, как они ведут свои дела в тюрьме. Никому такое не снилось – ни американцам, ни неграм, ни латиносам. Правда, цены они ломили нещадно – за сраную алюминиевую ложку просили полтинник или отмудохать китайца, который не возвращает им деньги за дурь. Я выбрал китайца, где же мне было взять полтинник. Наличных у меня практически не было, деньги были лишь на счету, и тоже – не слишком много. Я знаю, что мне клали их туда Светлана, Мэнди, и даже несколько раз Йен, суммы небольшие, но как-то протянуть хватало.        Спустя несколько дней, на моем подносе с едой лежало две ложки, к одной из них была привязана записка: «Китаёза вернул бабло. Приятно вести с тобой дела, Михайло. Получай то, что заработал». Вынести ложку из столовой можно было только одним способом – незаметно положить ее внутрь ботинка и пройти мимо конвоя так, чтобы они ничего не заподозрили. К счастью, алюминий легко гнулся, и это не составило большого труда.        Когда, наконец, все было готово, после вечерней проверки, включающей в себя осмотр тела на наличие повреждений, я написал ручкой на коже эскиз будущей татуировки. После отбоя, когда свет в камере был выключен, я открыл свой тайник, достал его содержимое, и стянув матрас с койки, расположился слева от решетчатой камерной двери, чтобы свет из коридора давал мне возможность видеть и действовать.  Нужно было мелко накрошить подошву в ложку, полить растительным маслом, и нагревать на, как героин, пока она не расплавится и не станет жидкой и вязкой. Довести до закипания, с целью дезинфекции, хорошо перемешать, чтобы «краска» стала однородной, и немного остыла, и можно приступать.        Я сжал зубами скрученное в валик полотенце, макнул кончик иглы в горячую «краску», и воткнул в кожу, входя где-то на три-четыре миллиметра в основание буквы «I».       Сказать, что это было больно, практически ничего не скажет о тех ощущениях, которые я испытывал. Но я старался не думать о боли, я думал о Йене, о том, как расскажу ему о татуировке. О том, какая будет его реакция, когда он ее увидит. О том, что, может, когда я выйду, он прикоснется к ней своими всегда горячими пальцами, а еще лучше – губами.        Движения должны быть точными и механическими, как у  тату - машинки. Макнуть в краску, сделать несколько уколов на одном месте, чтобы глубже «вбить» пигмент, сдвинуться на миллиметр вперед. Я повторял эти движения до бесконечности, сидя на полу камеры, размазывая по груди выступающую кровь, и периодически подогревая «краску».  На несчастные десять букв у меня ушла практически вся ночь и все силы. Кое как убрав следы своей работы и протерев полыхающую кожу мокрым полотенцем, я рухнул на койку, прямо без матраса, желая перевести дух хотя бы оставшиеся пару часов до утреннего досмотра.       Утром все было ожидаемо. Тим, мой давний приятель, начальник корпуса, орал на ночного дежурного по этажу, который не уследил за мной. На меня же он смотрел с искренним состраданием, точнее на кожу, вспухшую вокруг татуировки, ставшую багрово-фиолетовой. Больно было не то, что прикасаться к ней, больно было просто шевелиться и существовать на этом свете сегодня. Тим выдал мне предписание на посещение медицинского отсека, отдавая которое мне в руки, сказал над самым моим ухом:       - Милкович, заканчивай свои выкрутасы. Я не могу вечно на все закрывать глаза.       Я лишь злобно зыркнул в ответ, взял свою бумагу, и направился в медицинский отсек в компании конвойного.       Медичка у нас была просто прелесть. До того заботливая и милая, что никто даже не помышлял о том, чтобы навредить ей. Да и дежуривший вместе с ней коп в бронежилете и с Глок-21 на поясе, быстро охлаждал пыл любого, кого посетит такого рода шальная мысль.        Сара была настоящим врачом, такими должны быть все доктора. Она пыталась помочь каждому. Относилась искреннее и с сочувствием. Просто сестра милосердия из старых фильмов – чистой воды. Она считала заключенных людьми, нуждающимися в ее помощи и профессионализме, а не отбросами и преступниками.        Увидев мою грудь, она недовольно цокнула языком и негодующе покачала головой, поджимая губы.        - Что это, Микки? – Сара кивнула на мою татуировку, быстро глянув в монитор, освежая в памяти мое дело и историю обращений в медпункт.       - Татуировка. – Морщась, я сел на кушетку.        - Вижу, что татуировка.        Девушка подошла вплотную, разглядывая поврежденную кожу, легонько касаясь пальцами, обтянутыми латексом перчаток.       - Зачем ты это сделал? Разве Йен Галогер хотел бы, чтобы ты искалечил себя? И вообще, достоин ли он этого?       Я перехватил руку девушки за запястье, убирая от своей груди.       Коп в углу вскочил со стула, наводя на меня пистолет.       - Милкович, руки за спину, немедленно!       - Джеймс, все в порядке. – Сара была очень спокойной. Она выставила ладонь в успокаивающем жесте, останавливая копа. После чего аккуратно разжала мои пальцы, держащие ее запястье, и обратилась ко мне.        – Если ты уедешь в изолятор, я не смогу помочь тебе. Это все загноится, начнется заражение, и даже если ты выживешь и доедешь до больницы, они просто все тебе искромсают, и ты уже никогда не сможешь вывести из этих шрамов остатки краски и как-то исправить положение. В твоих интересах сидеть спокойно.        И я сидел, что еще оставалось. Сидел и терпел, пока она промывала поврежденную кожу, смазывала мазью, заклеивала повязкой. Поставила  в плечо укол – антибиотик, что бы избежать инфекции. И  даже от всей широты своей души дала таблетку оксикодона, чтобы хоть немного снять боль.        Я ходил на перевязки к Саре две недели. Она все также меняла повязки, делала укол и не скупилась на таблетку оксика на прощанье. Ситуация значительно улучшилась – опухоль и краснота спала. Воспаление, вместе с перспективой заражения и нагноения, практически сошло на нет. Остались лишь, так бесившие меня, коросты. [End of memory]        Я отковыриваю коросты, словно это поможет мне прикоснуться к Йену, а не просто к буквам его имени, вогнанными самодельной краской мне под кожу. Как будто, если я отдеру очередную коросту – и выступит кровь, Йен придет ко мне на свидание, такая больная, психоделическая игра.        То лето, когда я вышел с малолетки, после непродолжительной отсидки за кражи в магазине Кэша, было лучшим в моей жизни. Меня встречали Йен и Мэнди. Йен хотел обнять меня, но я как всегда смалодушничал и оттолкнул его. Был так опьянен свободой и возможностью послать на хуй конвойных, только что открывших передо мной шлюз тюремной двери.       Мы гуляли, пили пиво, курили. Каким-то чудом Йен уговорил пакистанца и его долбанутую жену взять меня к ним в магазин охранником. Это было идеально. Я соблюдал условия пробации, был рядом с Йеном и еще и по-тихому барыжил дурью, чтобы было на карманные.       Мы много трахались, при любой возможности, в любом месте. У меня дома, у него, под мостом, в заброшке, в парке, под трибунами на стадионе, в магазине.        Это было лучшее лето, пока нас не спалил Фрэнк.       Чертов Фрэнк, от которого вечно одни неприятности, вошел в магазин с заднего входа, который я забыл закрыть после того, как загружал Липу и Кеву газировку в фургон. Он увидел нас, все понял и даже посмеялся. А я испугался, просто до чертиков, что все узнают, что он расскажет.        Меня охватил такой панический страх, что единственным верным решением на тот момент казалось убить Фрэнка и либо сесть в тюрьму, либо смыться в Мексику. Я не слушал никого, никому не верил. Ни Йену, ни уж тем более Фрэнку. [At one time]       - Фрэнк натыкался и на Фиону с парнями, и на Липа с девчонками. – Йен все пытается уговорить меня остановиться и не убивать Фрэнка. – Нам нечего стыдиться.       - Ты что, с луны ёбнулся? – Злобные слова слетают с моих губ, и я вижу как болезненно кривится его лицо.       -  Я не хочу, что бы ты… Тебе нельзя… - Галлагер подбирает слова, хочет сказать о моем УДО. Подходит ближе и тянет ко мне руки, я отталкиваю их.        - Ты меня слышал вообще? Все кончено. Или ты думал, мы с тобой нормальная пара? Ты для меня так, давалка.       Йен не отвечает. Лишь поджимает задрожавшие в момент губы.       -  Прости, но я пошел убивать твоего отца. Но многим я окажу услугу, и тебе тоже.       Я выхожу из магазина не оборачиваясь. Не видя ничего, кроме собственного гнева и страха, не замечая, как вдребезги только что разбил чужое сердце.        Естественно, я не смог убить Фрэнка. Просидев весь вечер в машине, и дождавшись, когда старый алкаш, наконец, выйдет из Алиби, я направился следом. Я был полон решимости, сжимая в рукоять пистолета, но что-то внутри меня надломилось. Выстрелить я уже не смог.       Вой полицейской сирены, доносящийся из машины, подъехавшей к бару, чтобы забрать пьянчугу, спящего на тротуаре, прозвучал как спасение.  Решение пришло само собой. Пистолет и силиконовая маска с дебильной мордой отправились в уличную урну, а я двинулся прямиком на полицейских.       - Хей, офицер, поберегись. – С вызовом бросил я копу, стоящему ближе ко мне, и ударил его кулаком в лицо. От неожиданности офицер согнулся пополам, отшатываясь. Ему на помощь подоспели двое других, и скрутили меня, укладывая мордой в асфальт.       - Это нарушение моего УДО? – Спросил я, радостно улыбаясь.       - Заткнись! – В ответ крикнул мне коп, сидящий на мне верхом, прижимая меня коленом к асфальту.       И я заржал, чувствуя невероятное облегчение. Ведь убежать от проблем – это же лучший выход. Тюрьма – отличное место, чтобы спрятаться. А вторая ходка на малолетку лучше, чем то, что все узнают о том, как меня трахал Йен Галлагер.  [End of memory]        Какой же я был конченный идиот.  Додуматься до такого – это, блять, надо было еще постараться.       Сейчас, когда я вспоминаю те слова, которые сказал Йену – даже мне больно от того, что я их ему говорил. Не могу представить себе то, как было больно тогда ему. Хочется стереть из памяти его лицо в тот момент. Его плотно сжатые, дрожащие, губы. Его глаза, ставшие в один момент темными и чужими, с мелькнувшими в них слезами.        Если бы я мог все вернуть назад, я бы никогда так не поступил с Йеном. Клянусь, НИКОГДА, блять.       Если бы кто-то сказал такое мне, я бы или убил бы на месте, или бы больше не сказал этому человеку ни слова до конца своих дней. Этот человек бы умер для меня. Даже если бы всю любовь к нему пришлось выжигать из сердца каленым железом.       Но Йен простил меня тогда. Не понимаю, как он смог. Не понимаю, чем я заслужил его прощение. Но, похоже, даже у Йена есть лимит прощения. Видимо больше он меня не простил, потому и не приходит.       Интересно, как он там, на свободе? Как его биполярка, пьет ли таблетки. С кем встречается, кого трахает. Кто его целует так, как я не смог. Где он работает. Может быть, вернулся в армию, поступил в Вест Поинт. А может снова вернулся в «Хвост Феи», и его там лапают потные папики.        Спрашивать у Светланы о Йене бесполезно. Нужно спросить у Мэнди. Или лучше во время следующего звонка набрать Галлагерам. Но вдруг трубку возьмет не он? А Карл или Дебби. Тогда я просто потрачу звонок зря, толком ничего не узнав. А если все же он? Что я тогда ему скажу?       Ход моих мрачных мыслей прерывает голос конвойного:       - Милкович, на выход! Свидание!       Я подхожу к решетчатой двери и вытягиваю руки вперед, чтобы на них надели наручники.        - Кто пришел?       - Я тебя, блять, чё, справочная? – огрызается конвойный, щелкая браслетами на моих запястьях.       -Ну, скажи хотя бы девушка постарше с ребенком, или молодая девчонка?        Наши шаги гулко отзываются в пустом коридоре, отражаясь от толстых каменных стен.       - Парень какой-то, рыжий. – Небрежно бросает офицер через плечо.       И я чувствую себя так, будто ровно в эту секунду я умираю…