Running from oneself

Я заслонил тебе солнце, я заменил тебе социум. И, наступая на горло, я перекрыл тебе воздух. Эта клетка открыта с обеих сторон, Только мы никуда из неё не уйдем. Эта камера пыток — наш будущий дом, Ведь у нас всё серьёзно. Поверь, у нас все хорошо, Под ногтями иголки, забей, ну и что. Я под ребра тебе вкручу штопор, Твое тело немеет от шока. Наложи пару швов на свои запястья, Ты знаешь, бывало и хуже. Петелька на шее совсем разболталась, Давай-ка потуже. Обними меня крепче, Чтоб кости покрылись обилием трещин. И, высосав соки, друг друга от сильных увечий, С тобой в этой позе застынем навечно. Разобьем всю посуду, что стоит на столе. Мы с тобою станцуем на битом стекле. Обольемся бензином, потом подожжем это все, Для того, чтобы было теплей. Я в твоей голове, будто червь-паразит, Растекаюсь в венах, словно нейротоксин. Это мой способ быть с тобой рядом.

      Мои шаги гулким эхом катятся по коридору, опережая меня. Я путаюсь в собственных ногах, и нервничаю так, словно мне снова девять, и я впервые ворую из магазина несколько банок консервов, спрятав их под курткой, чтобы накормить нас с Мэнди во время очередного запоя отца. В голове пустота, вакуум, грёбаная черная дыра. Не так уж и много раз в моей жалкой жизни мне было страшно. Но сейчас страшно просто до одури. Страшно увидеть отстраненного, чужого Йена. Его глаза темные и безумные. Дверь в комнату свиданий открывается с противным скрипом, внутри пусто, и от этого немного легче.       — У вас полчаса. — Конвойный закрывает дверь изнутри и садится в углу.       Йен сидит у самой дальней трубки. На негнущихся ногах подхожу к стулу и сажусь напротив. Рассматриваю его лицо, не могу ничего сказать, не могу отвести взгляд. Рыжий стал еще красивее. Идеальная кожа, такая бледная. Веснушки на фоне этой бледности выглядят ярче обычного. Под глазами темные круги. Не могу отказать себе в удовольствии — опускаю взгляд на губы. Как всегда яркие и мягкие. Наверное, это профит от врожденного гейства, даже живя в Саут Сайде и постоянно получая по роже, твои губы всегда были идеальными. Какая-то гейская магия, честное слово.       Как бы я не храбрился и не испытывал себя на прочность, расплата приходит мгновенно. Мне кажется, что внутри меня ломаются кости, что чья-то огромная невидимая рука отдирает от меня куски мяса заживо, настолько больно от желания хотя бы на миг прикоснуться к этим губам, и от невозможности это сделать. Поспешно перевожу взгляд ниже. С опаской оглядываю шею, засосов нет, и я облегченно выдыхаю, в ту же секунду ругая себя за глупость. Костяшки не сбиты, лицо в порядке. В целом Йен выглядит отлично, здоровым, и даже еще более накачанным.       Я радуюсь за него, радуюсь, что с ним все хорошо. Все хорошо и без меня. Со мной он вечно был в каких-то передрягах — побитый, грязный, бегающий по району, как ненормальный, в попытках разрулить ту или иную проблему. Радуюсь, блять, до той степени, что щиплет в глазах.       Йен расслаблен, спокоен, уверен в себе. Он сидит на стуле, откинувшись на спинку и скрестив руки на груди. Не торопится схватить трубку, позволяет разглядывать себя. Он тоже смотрит на меня, но, словно как-то поверх или сквозь, я не чувствую его взгляд, но предпочитаю думать, что во всем виновата пластиковая перегородка, разделяющая нас. Набираюсь мужества и смотрю в его глаза. Они и, правда такие, как я и ожидал — темные, холодные и отстраненные. Но смотрят открыто и трезво. Того безумия, которое я видел в них, когда Йен воровал чемоданы, раскладывая в стопки ремни, зонты и рубашки в моей гостиной, в них, к счастью, нет. Он принимает таблетки, уже хотя бы от этого легче.       Драгоценные минуты утекают, как песок сквозь пальцы. Я бы мог смотреть на него, как минимум сутки не отрываясь, но у меня есть только жалких полчаса. Беру трубку, и прикладываю все усилия, чтобы мой голос не дрожал. Йен отлипает от спинки стула, придвигается к столу, и снимает трубку со своей стороны.       — Здорово, чувак. — Я сразу же делаю то, что должен был сделать еще в тот момент, когда Йен впервые пришел ко мне в тюрьму — прижимаю ладонь к разделяющей нас перегородке.       Галлагер медлит, и эти секунды кажутся мне мучительной вечностью. Он переводит взгляд с ладони мне в глаза, и все же прижимает свою ладонь, с другой стороны, от ненавистной пластиковой преграды.       Клянусь, я почувствовал тепло его руки в эту секунду. Я знаю его. Знаю, что его ладонь сухая и теплая, с мозолями, оставленными цевьем макета винтовки, с которым он часами тренировался для поступления в Вест Поинт. Я чувствую его запах, мне не с чем его сравнить или описать. Так пахнет Йен, так пахнет моя свобода. Так пахнет мой лучший секс, мои лучшие моменты в жизни. Так пахнет моя любовь.       — Привет, Микки. — Голос у Йена спокойный и тихий, лишенный бури эмоций. Мне хочется верить, что это из-за препаратов, а не потому, что ему настолько похуй. Он ведь пришел, пришел, несмотря ни на что. Пришел, хотя клялся не приходить.       — Как ты, Йен? — Я прижимаю ладонь к перегородке с такой силой, что кажется еще немного, и она пойдет трещинами и развалится к херам, вонзаясь пластиковыми шипами в наши ладони. Посрать вообще. Если бы это был мой единственный шанс прикоснуться к Йену — я бы отдал на отсечение руку.       — Нормально все. Ничего не происходит. Ты как? — Две темно-синие бездны блуждают по моему лицу, я физически чувствую, как он цепляется взглядом за щетину на моих щеках, за искусанные губы, за царапину на лбу.       — Да что со мной будет-то. Сижу и все. Пенитенциарная система Соединенных Штатов заботится обо мне, ёпта.       Галлагер улыбается. Он чувствует, что его «пиздливый и драчливый южный гопник, в которого он когда-то влюбился» все еще жив и не сломлен внутри меня, хоть и стоит на коленях. Но, как известно, кто не падал, тот не поднимался. Я поднимусь, обязательно. Если будет ради кого.       — Чем там занимаешься там, на свободе?       — Устроился медбратом в скорую. Правда, кое-как приняли, не хотели брать из-за биполярки. Но я умею быть убедительным, ты же знаешь.       Приходит моя очередь ухмыляться, вспоминая о том, сколько нервов мне вытрепал чертов Йен своим нытьем про: «признай, что ты гей» и «ты должен всем признаться».       — Мне нравится эта работа. Я чувствую себя полезным, значимым. Я помогаю людям. Могу даже спасти чью-то жизнь. Трудному подростку, или человеку с обострением.       — Это невероятно круто, Йен. Я горжусь тобой, я знал, что не только у Липа есть шансы на светлое будущее. Ни дня не сомневался, что ты добьешься всего, что захочешь. Поэтому теперь не проебись, пожалуйста.       Он недовольно кривит губы и закатывает глаза. Знаю, что мои наставления ему не по вкусу, но кто знает, сколько еще пройдет времени, прежде чем я смогу сказать ему или спросить что — то важное.       — Ты пьешь таблетки?       — Конечно, мамочка Микки. Каждое свое гребаное утро я начинаю с порции отменных колес.       Я знаю, что тема лекарств и его расстройства ему не приятна и пытаюсь ее перевести.       — Что решил с Вест Поинтом?       Йен ёрзает на стуле и неопределенно качает головой.       —Да я, видимо, хер решил забить на Вест Поинт. Думаю, меня не возьмут. Биполярка, да и плюс та история с угнанной машиной Джимми-Стива. Пятно на репутации, которая должна быть безупречной.       Эта новость вызывает во мне смешанные чувства. С одной стороны, мне жаль, что Рыжий лишился своей мечты и своей благородной цели сдохнуть за Америку, но с другой стороны, мне будет гораздо спокойнее сидеть без мыслей о том, как его оторванная миной нога взлетит в небо над Багдадом или Кабулом.       — Уверен, что это правильное решение?       Йен недовольно сверкнул на меня глазами.       — Ты знаешь, Микки, жизнь такая непередаваемо — сложная хуйня, что в ней вообще ни в чем нельзя быть уверенным.       Хочется огрызнуться, привычно послать Галлагера нахуй, сказать ему, что он долбаеб, если вот так вот с нихуя отказывается от своей мечты. По трусости и неуверенности, в которых постоянно обвинял меня. Но я лишь ненадолго перевожу взгляд на серую стену за его спиной и мысленно считаю до десяти. Я не смогу его переубедить сидя здесь. И я не хочу тратить драгоценные минуты на конфликт.       —Как там твоя семейка? Что с моими?              —Да ничего такого не происходит. Обычная жизнь. Все, как всегда, в нашем районе. Алиби на месте, в нем всё те же. У нас дурдом на колесах. Светлана и Евгений постоянно трутся у Кева и Ви. Мэнди и кузены держатся вместе.       Когда я слышу обо всех знакомых, даже о Светлане и Евгении, я понимаю, что мне их очень не хватает. Не хватает этого воздуха. Этих людей. Их голосов. Не хватает обычной жизни, которую я не замечал и не ценил. Не хватает нашего Саут Сайда. Все говорят, что наш район настоящее дерьмо и гетто, и лишь сейчас, сев так надолго, я понимаю, что южная часть Чикаго — это лучшее место во всей, мать ее, вселенной. Но если бы мне дали выбор, отмотать все назад и не выстрелить в суку Сэмми, я бы все равно выстрелил, и на этот раз не промахнулся бы.              —Ты там как, встречаешься с кем-то? Или может, трахаешься?       Я не могу не задать это вопрос, он всплывает в моей голове каждый день. Я просыпаюсь по ночам, в холодном поту и со стояком, из-за того, что в моих снах я вижу Йена. Он танцует свои блядксие танцы в этом развратном костюме из клуба. Его глаза, подведенные черным, похожи на зияющие провалы. Его кожа в свете ультрафиолетовых ламп, мигающих над танцполом, выглядит мертвенно-белой. Он танцует, а потом его уводят несколько мужчин, они забирают его у меня. Забирают моего Йена. Я хочу закричать, хочу бежать за ним, спасти его, защитить, но я словно прирос к одному месту. Он оборачивается через плечо, шепчет мне: «помоги». И я просыпаюсь от собственного крика, от того, что кричу его имя.       — Микки, не надо. — Он отводит глаза, и на секунду сжимает пальцы в кулак, оставляя на перегородке влажные следы, и возвращает ладонь на место.       — Просто скажи мне правду, блять.       Я пытаюсь сохранить достоинство и самообладание. Пытаюсь не думать о том, что кто-то дает ему то, что я дать не смог — свидания, поцелуи, нормальные отношения. Иногда мне кажется, что у нас не было шанса на нормальные отношения. Что его просто не могло быть и больше уже никогда не будет. Что мы с ним — яд, проникающий в клетки друг друга, и убивающий. Нейротоксин.       — Есть один парень. Общаемся, спали пару раз. Пока не загадываю ничего. А ты? Ебешь кого-нибудь? Или тебя кто-то?       Йен пытается скрыть неловкость момента за шутками, а мне даже не хочется послать его на хуй как обычно. Я знал ответ на свой вопрос. Прекрасно знал, что обещание Йена было формальным. Знал, что он не будет один. Он всегда был популярен и привлекал людей.       Боль была ожидаемой, но даже если ты пытаешься к ней подготовится — помогает это мало. Она погребает тебя под собой, словно лавина. Не дает вздохнуть или что-то сказать. Мой ответ лишь бледная копия меня самого.       — Ой, да иди ты на хер. Хуй меня кто будет ебать. А что касается меня, правая рука считается? Если да, тогда у меня ежедневный траходром.       Мы вяло смеемся, и смех каждого их нас звучит пластиково и искусственно.       — Пятнадцать минут осталось, голубки. — Конвойный, дремлющий в углу на стуле, приоткрыл один глаз и глянул на часы.       — Как твоя тату, зажила? — Йен склоняет голову на бок, словно пытается заглянуть под тюремную робу.       Я ловлю его взгляд, и придерживая трубку щекой, оттягиваю ворот серого комбинезона вниз.       — Стало гораздо лучше, спасибо медичке, ёпта. Возилась почти месяц со мной.       Рыжий приближает лицо к перегородке, щурится и деловито оглядывает почти зажившую кожу.       — Выглядит и правда гораздо лучше.       Я чувствую укол совести — все еще не могу простить себе ошибку, допущенную в фамилии Йена.       — Йен, прости за то, что допустил ошибку в татуировке. Я обязательно перебью ее, когда выйду отсюда.       Сидящий напротив парень лишь закатил глаза.        —Ой да забей. Ошибка — не ошибка, не важно. Для меня все ровно никто никогда не набивал сам себе татуировку, сидя в тюрьме, украденной иголкой и краской из хрен пойми чего. И уверен — никто никогда больше не набьет. Так что я просто набью твою фамилию с ошибкой. Тебе какой вариант больше по душе, Малкович или Мелкович?       Впервые за весь наш разговор глаза Йена потеплели и заулыбались. И я почувствовал, как что-то теплое разливается внутри меня. Как будто садишься в горячую ванну зимой, после того как шел пешком несколько километров по снегу в дырявых кроссовках, зачерпывая ими снеговую жижу.       — Просто завали, Галлагер.       — Пять минут, прощайтесь.       Все тот же голос конвойного звучал в эту секунду равносильно пожизненному приговору, озвученному судьей. Мое сердце сжалось и подпрыгнуло куда-то к горлу, толкая перед собой твердый ком из всех несказанных слов.       Йен собрался с духом быстрее меня и заговорил первым.       — Я тебе там еще посылку передал. Вечером тебе принесут сказали. Там от меня и от Мэнди. Сигареты, немного сладостей, сникерс твой любимый. Пару книг. Ну что бы ты тут не скучал короче.       Я с трудом сглатываю.       — Спасибо, Йен. Поцелуй Мэнди от меня. Скажи, что я в порядке, пусть не волнуется. Пусть бережет себя. И скажи, что я скучаю.       — Обязательно, я все передам, не волнуйся.       Стул, на котором сидит конвойный заскрипел ножками по бетонному полу, отсчитывая наши последние минуты.       — Йен, ты придешь еще?       Рыжий замирает, он смотрит на меня неотрывно, и со вздохом говорит:       — Приду, но не знаю когда. Не могу обещать, что скоро.       В глазах начинает щипать, я отворачиваюсь и зажмуриваюсь что есть сил, до радужных кругов под веками.       — Ты все еще ждешь меня? Можешь соврать, как и в прошлый раз.       — Я все еще жду тебя, Микки. Севший голос эхом разносится в пустой комнате свиданий.       — Одна минута.       Ключи и наручники брякают в руках конвоя.       — Я люблю тебя, Йен. И невыносимо скучаю.       Я выпаливаю это резко, на одном дыхании. Последний раз смотрю в темно-синие бездны напротив, и срываюсь со стула, едва не снося конвойного, и сую ему под нос свои запястья.       Готов поклясться, что слышал летящее мне вслед, через отверстия в пластике перегородки: «и я тебя».       Обратный путь до камеры я проделываю почти бегом. Тащу за собой конвойного, будто обезумевший пес, рвущийся с цепи.       Стоит решетчатой двери захлопнуться за моей спиной, как я падаю на койку. Беззвучный вой рвется наружу из моей груди. Тело скручивает спазмом, сворачивая меня в позу эмбриона. Я хватаю грязную тюремную подушку, сжимаю ее в объятьях, словно хочу втолкнуть ее внутрь грудной клетки, и заткнуть зияющую там дыру. Дыру, которая растекается ровным кругом во все стороны, сжирая кожу и мясо, оставляя обугленные черные края.       Каждый, кто по пьяни или с похмелья, по неловкости и тремору рук, зацеплял кончиком тлеющей сигареты синтетическую ткань своей футболки, видел эти черный круглые дыры с обугленными краями.       Вой становится сдерживать все труднее, и я вцепляюсь зубами в собственные костяшки, пытаясь удержаться на поверхности, не упасть в эту пропасть отчаянья.       Я знал, что после самых счастливых тридцати минут за столь долгое время, я буду готов лезть на стену, но не ожидал, что будет ТАК паршиво. Укачивая себя в своих же собственных объятьях, я вновь проваливаюсь в капкан воспоминаний. [At one time]       Мне было противно от мысли, что Йен трахается со стариком, этим доктором, папашей Джимми-Стива, который называл его «рыжим леденцом». Да меня, блять, от одного только этого блевать тянуло.       — Что ты нашел в этом виагроиде?        Я прищуриваю левый глаз, и, прицелившись, стреляю в кирпич прямо над головой Йена. Галлагер инстинктивно втягивает голову в плечи, но отвечает как всегда честно и прямо.       — Он дарит подарки, водит в кафе, не боится целовать меня.       Я смотрю в глаза рыжему, и вспоминаю, как вчера наблюдал за ними с Лишманом — старшим. Хренов доктор в своем дорогом костюме поил Йена коктейлем в кафе в паре кварталов от пакистанского магазинчика. Тогда я стоял на другой стороне улицы, прячась в тени рекламного щита, выкуривая одну за одной, не в силах отвести взгляд от блядского Галлагера и гребаного доктора. Ревность сжирала все мое нутро, закипая сильнее с каждой секундой.       Йен держался очень уверенно, не тушевался ни секунды. Он был чертовски красив в этой своей серой футболке от военной формы. Тонкий меланж лишь подчеркивал рельеф его тела, а голые предплечья, покрытые золотистыми волосками, блестящими на солнце, заставляли меня нервно сглатывать и облизывать губы. Он флиртовал, стрелял глазами, смеялся над шутками Ллойда, запрокинув голову. Я поражался, не мог понять, как ему удается все это. Что, блять, за прекрасное пидорство. Возможно, именно поэтому, я так долго отпирался от своей собственной ориентации, потому что я абсолютно не такой. Даже на десять сраных процентов я не могу быть таким, как Йен.       Стоит объектам моего наблюдения выйти на улицу, как я срываюсь с места. Без лишних сантиментов бью в морду доктору. Он меня заебал, смотрел на Рыжего так, словно глазами трахал. Если бы он его еще за ручку на улицу вывел — я бы ему все пальцы бейсбольной битой по одному переломал — клянусь.       Йен оставляет доктора лежащим на земле, бросая лишь короткое «я напишу» и убегает вместе со мной, желая увести меня от полиции и от нового нарушения УДО. Мне это, конечно же, льстит, и я чувствую себя так, словно выиграл этот раунд, но понимаю, что не игру.       Наши пути с Ллойдом Лишманом снова пересекаются, когда он просит Йена обнести его собственный дом. Галлагер приглашает меня в дело, явно желая, как лучше. Тот день стал для меня особенным. Я решил доказать Йену, что тоже могу его поцеловать. И поцеловал. Хотя сейчас сам с себя умираю то ли со стыда, то ли со смеха, не могу решить.       Когда братья были уже в доме, я лишь на миг заскочил обратно в фургон, где за рулем сидел Рыжий и впился поцелуем в его губы. В тот момент я ничего не понял, не запомнил, не осознал. Но позже, вечером, оставшись наедине с собой, я облизывал свои губы, трогал их подушечками пальцев, гладил, представляя, что это губы Йена. Пытался запомнить какие они — на вкус и ощупь. Лишь миг — и моя голова идет кругом, как от самого забористого косяка и земля уплывает из-под ног. Я выскакиваю из фургона и показываю Йену фак. Долбаеб, ну. И как он только терпел меня.       Мы могли бы с братьями нехило поднять деньжат на всякой там херне из фарфора и красного дерева. Однако, доктор недооценил свою полоумную жену — алкоголичку, которая выстрелила мне прямиком в жопу.       Не смотря на адскую боль и кровь, хлещущую из моей левой булки, я был счастлив. Глупо звучит, понимаю. Но я видел глаза Йена, видел, как он волнуется за меня. Как нервно крутит руль, вдавливая педаль в пол. Как уговаривает:       — Терпи, Микки. Терпи, пожалуйста. Все будет хорошо. Ллойд уже едет. Он отличный хирург, он все исправит.       Святые яйца, да я бы все, блять, вытерпел, все что угодно, если бы он продолжал так меня уговаривать, если бы продолжал также поглаживать мою шею своими ледяными от волнения, дрожащими пальцами.       Доктор и правда примчался мгновенно. Конечно же постебался надо мной, за что и был послан нахуй. Я лежу животом на кухонном столе Галлагеров с голой жопой, из которой Ллойд выковыривает части дроби от винтовки своей женушки. Йен не отходит ни на шаг, держит лампу, чтобы доктору было светлее, и все также забалтывает мою боль:       — Почти все, Микки… [End of memory]       Я все чаще не могу избавиться от мысли, что во всем пиздеце, случившемся с нами, виноват только я. Конечно, можно сказать, что это все стечение обстоятельств, цепочка случайностей. К которой приложили руку многие. Фрэнк, позвонивший службу опеки, окружная тюрьма, выпускающая Терри раз за разом, не смотря на закон о трех преступлениях.       Когда Йен попал в приют четырнадцатого ранга, я места себе не находил. Это не тюрьма, конечно, и с ним был Лип, но Йен со своей блядской красотой, идеальной кожей и накачанной жопой был просто идеальным объектом для того, чтобы стать рабочей сучкой. Они бы не отбились с Липом вдвоем, даже если бы против них было пятеро. Липа бы просто забили нахуй, а Йена пустили по кругу. Я давал ему советы и наставления, как вести себя и как себя поставить, опираясь на свой тюремный опыт. Я хотел забрать его оттуда, чтобы не подвергать опасности. Именно поэтому попросил Мэнди поехать в приют к Липу, будучи четко уверенным, что этот хитрый жук найдет способ все устроить и защитит мою сестру во что бы то ни стало. Помню, как он спросил тогда:       — Это меня что, с ночевкой только что пригласили?       Я наслаждался его улыбкой, тем, как он щурится на солнце, тем, как он радуется.       — ­Ебать тебя в сраку, вот зачем.       Йен смеется над моим ответом и обещает прийти. [At one time]       В тот вечер я ловлю себя на мысли, что веду себя то ли как баба, то ли как самый настоящий пидор. Я нервничаю и жду Йена. Немного прибираю в доме, беру в прокате несколько дисков с боевиками, принимаю душ. Покупаю пару пачек замороженных нагетсов, пытаюсь их приготовить в духовке, так обычно делает Мэнди и это вкуснее, чем на сковороде. Забиваю холодильник пивом, чтобы охладилось как надо, идеальное свидание, ёпта.       Мы сидим на старом продавленном диване в моей гостиной, пьем пиво, курим одну на двоих и обсуждаем боевики. Йен смотрит на меня, улыбаясь, наши взгляды встречаются, и я улыбаюсь в ответ, чувствуя себя до омерзения счастливым.       Мы трахались всю ночь, как сумасшедшие. Но утром я не хотел, чтобы Йен уходил, не хотел отпускать его, не хотел, чтобы заканчивалось то, что было так похоже на счастье. Но именно это стало роковой ошибкой. Ошибкой, допущенной мной. Последним шагом, после которого лед треснул, и мы с Йеном провалились в ледяную воду дальнейшего пиздеца.       Входная дверь хлопает, и в комнату заходит невесть откуда взявшийся Терри. Он видит эту живописную картину: меня, стоящего раком на кровати, с синяками и пластырем на простреленной булке, отскакивающего от меня Йена, со стояком наперевес, пытающегося судорожно натянуть штаны. Его лицо искажает ненависть и ярость, а из груди рвется полный бешенства крик:       — КАКОГО ХУЯ?!       — Бать, бать, ты погодь…       Я пытаюсь остановить отца, но разве, блять, можно остановить летящего на тебя в бешенстве буйвола. Срать он хотел на мои слова.       — Мэнди тебе мало было значит, блять, пидор! Пидор!       Отец подлетает к Йену, валит его на диван и раз за разом бьет кулаком в лицо. Я смотрю на алую струйку, текущую из разбитых губ и носа, скатывающуюся по груди Йена и срываюсь с места.       Я наскакиваю на отца и оттаскиваю в сторону. Путь лучше меня бьет, пусть хоть забьет на смерть, главное, чтобы Йен успел сбежать за это время. Сбежать как можно дальше от гнева Терри и залечь на дно.       — Мой сын не станет спидованной обезьяной.       Кулаки отца щедро наваливают мне ударов по лицу, в вперемешку с грязными оскорблениями и брызгами его слюны.       Почти отключившись, я вижу боковым зрением, как Йен пытается сбежать и испытываю почти облегчение, но Терри заметив мой взгляд, выхватывает свой пистолет и целится в Рыжего.       — Сидеть, пидорас ебучий! — Рычит Терри, держа Галлагера на мушке, и он покорно отступает назад, опускаясь в кресло. От всей широты своей души, отец прикладывает меня рукоятью пистолета по виску, и я, все же, теряю сознание.       Спустя некоторое время, я прихожу в себя. Дверь открывается, и я вижу на пороге потасканного вида девушку, тощую, сутулую. С размазанным макияжем, который, похоже, не был красивым даже тогда, когда она его только сделала. Ее короткое платье больше напоминает кусок тряпки, едва прикрывающий грудь и жопу. Она смотрит на меня. Затравленно и испуганно.       — Вон того. — Отец нарушает тишину, указывая девчонке на меня стволом пистолета. — Она вытрахает из тебя всю пидорасню.       Голос Терри доносится до меня словно через толщу воды. В голове мутно от ударов и кровь шумит в ушах.       — Давай как он любит, сука.       Последнее слово я не могу разобрать, поэтому понимаю, что он произнес его на русском. Шлюха была русской. Отец всегда тяготел к славянкам. Не зря же наша с Мэнди мать была украинка.       Девушка тащит вверх свою узкую тряпку, под ней нет белья. В один миг она стоит передо мной голая, и стягивает с меня штаны.       — А ты сиди, и любуйся.       Последние слова обращены к Йену. Тихо ахуевать от изощренности методов наказания Терри — это все, на что я способен в данный момент. А еще на сожаление о том, что батя не вынес мне мозги. Если бы я сдох, вряд ли бы он вызвал русскую проститутку, чтобы та надругалась над моим мертвым телом, и тогда Йен не пережил бы всего, что случилось дальше.       Шлюха седлает мои бедра, направляя мой вялый член себе в вагину. Она двигается ритмично и профессионально. Упирается ладонями мне в грудь, смотрит вьглаза, даже пытается улыбаться и флиртовать. Перед моим лицом мельтешат ее сиськи. Я вижу на них небольшие круглые синяки — следы от пальцев, маленькие кровоподтеки засосов. Меня начинает тошнить. Не знаю от чего — от этой картины, от ритмичной тряски, или от того, что Терри чуть не разбил мне башку минут пятнадцать назад.       Я перевожу взгляд на Йена. Наши глаза встречаются, и я вижу, что в его стоят слезы. Вижу, как он заглушает собственным кулаком, плотно прижатым к губам, немой крик, рвущийся наружу. Его нога ходит ходуном и трясется в неконтролируемом нервном тике.       Я пытаюсь говорить глазами. Пытаюсь сделать то, что так хорошо умел делать он, в надежде, что он меня поймет. Я прошу у него прощения этим взглядом. За все и скопом. За все, что было, за все, что еще будет, и за то, что я сделаю сейчас. Я должен это сделать, чтобы все быстрее закончилось. И чтобы в первую очередь прекратились страдания Йена.       Собрав все остатки сил в кулак, я рывком скидываю с себя шлюху и наваливаюсь на нее сверху, начиная ритмично и жестко вколачивать худое тело в диван, выбивая из нее стоны. Я чувствую, как ее худые ноги в блядских туфлях оплетают мои бедра и меня снова начинает мутить…       После этого я решил тупо слиться. Я чувствовал себя настолько изувеченным, что считал правильным не тащить Йена за собой. Думал, что ему будет лучше. Ведь из-за меня ему пришлось пережить все это. Но пытаться отделаться от Галлагера, также бесполезно, как той самой шлюхе замаливать свои грехи.       Конечно же, Рыжий знал где меня искать, и очень скоро он явился на заброшку, нарушая мою уединенную скорбь. Я разряжал одну за одной обоймы в старую тряпичную куклу Мэнди, называя ее Светланой.       Светлана, именно так звали фаворитку Терри из русских шлюх, которая меня оприходовала.       — Так значит из-за меня тебя подстрелили и избили?       Йен Галлагер — это самый удивительный из всех людей, которых я когда-либо встречал. Он пытался шутить, но его глаза были полны сожаления и вины. А еще беспокойства. Он переживал за меня и винил себя в произошедшем, именно поэтому пришел, желая убедиться, что я в порядке. Он пострадал не меньше моего, но, кажется, на это ему было абсолютно плевать. Я ненавидел себя, ненавидел Терри, Светлану, всю эту ситуацию. И я хотел, чтобы Йен ушел, чтобы он не тонул дальше в этой грязи вместе со мной. Поэтому я молчал. Даже когда он отчаянно кричал мне в ухо:       — Что, лень голову повернуть?       Я молчал. Он ушел. В глубине души, я надеялся, что он ушел на совсем, но головой я прекрасно понимал, что Галлагеры не из тех, кто отступают.       Он приходит снова, когда я мрачно бухаю все в той же заброшке дешевый виски прямо из горла, точно также, как мой чертов отец, и спрашивает в лоб, не церемонясь, ни с собой, ни со мной:       — Это правда? Ты женишься?       Строчки из любимой песни Йена наперебой крутятся в моей голове. «Молчание — этоклад, золото либо кляп.» «Молчание затягивает молчащего, как трясина.» «Я всегда молчу, в этом я герой поколения.»       И тогда я молчал, позволяя Йену закапывать нас обоих еще глубже.       — И кто она? Очередная курица, которую ты ебал, пока делал вид, что я тебе не нужен?       «Если бы ты только знал, что ты, блять, это единственное, что мне нужно в этом ёбаном мире» - эхом пронеслось в моей голове, но я снова молчал.       Он разбивает пустую бутылку из-под виски, уже опустошенную мной, в ответ на мое молчание и меня срывает:       — Какого хуя, Галлагер?       — Надо же, он умеет говорить! — Йен язвительно кривляется.       Я встаю, хочу уйти, снова остаться в одиночестве, но он идет следом и при этом не желает затыкаться:       — Значит все? Мы порвали? Твой отец выбил из тебя дурь и все? Больше никаких разговоров? Ничего?       Он хватает меня за плечо, я отталкиваю его. Наши взгляды встречаются. Я знаю, что если остановлюсь хоть на минуту, то утону в этих глазах и уже не смогу вернуться к своему решению избавить Йена от себя и проблем в моем лице.       — Да отъебись ты!       — Презираешь гомосеков? Чувствуешь себя мужчиной? Давай, вперед! Бей!       Йен кричит на меня, указывая на свое лицо. Он взбешен, вышел из себя, и снова меня провоцирует. Выпитый алкоголь пьянит мое сознание. Чувство вины, любовь и желание уберечь Йена сплавляются воедино, принимая какую-то абсолютно дьявольскую форму, которая словно толкает меня под локоть и мой кулак прилетает в крепкий пресс Рыжего. Он сгибается пополам, отступает назад, и медленно опускается на землю.       — Блять…       Это похоже на гребаное безумие. Я бью его, будучи уверенным, что это для его же блага, тут же раскаиваюсь в содеянном, ненавижу себя за это и спешу убраться подальше, забрав недопитый виски.       — Ты любишь меня.       Это не вопрос, это утверждение. Голос Йена за моей спиной тихий и надломленный, уже лишенный только что бушевавшей в нем бравады. Этот голос один в один похож на голос пятнадцатилетнего рыжика, который пришел ко мне тогда за пистолетом сраного Кэша. От этого меня прошибает, ноги подкашиваются, а плечи передергивает ощутимым спазмом. Я оборачиваюсь, словно верю, в то, что и стоять передо мной будет тот мальчишка. И если Йен вернется назад, то может и я стану тем оборванцем, обносившим пакистанский магазинчик, и у нас не будет никаких проблем, а в запасе еще будет уйма времени.       — И ты гей. Признай это уже наконец хоть раз.       Но чуда не происходит. Передо мной сегодняшний Йен. Злой и решительный, поднимающийся на ноги с упорством неваляшки. Его голос снова становится твердым и решительным. Увы, я тоже, по-прежнему, сегодняшний. Уебок, избивающий свою любовь, потому что уверен, что так будет лучше. Упорству Рыжего можно только позавидовать. Своими словами он заколачивает крышку нашего общего с ним гроба и танцует на ней. Я бью его по лицу, и вижу, как его белоснежные зубы окрашиваются красным. Он падает на землю и смеется надо мной, как безумец:       — Что, полегчало? Чувствуешь себя мужиком?       Моим поступкам нет ни объяснений, ни оправданий. Я не принадлежу себе. Кажется, что обезумел уже я сам. Или мы оба с ним безумны. И все это одно сплошное безумие. Мой ботинок прилетает Йену в лицо, вышибая кровавые капли из его рта, он падает. Я понимаю, что теперь он уже так быстро не поднимется. Вот он — мой шанс трусливо сбежать.       — Вот теперь полегчало.       Приходится собрать всю волю в кулак, чтобы мой голос звучал равнодушно. Я допиваю виски одним глотком, выбрасываю бутылку и ухожу, не оборачиваясь, чтобы не видеть того, что я сам только что натворил. Не видеть, как моя любовь, остается лежать разбитой, на холодном гравии, пачкая белые камушки собственной кровью.       Можно подумать, что я победил в этой схватке. Но на самом деле, я проиграл. Это были лишь трусость и слабость. Несмотря на то, что побитый мной Йен лежал на земле, он был гораздо сильнее. И морально, и физически. Он даже не сопротивлялся. Это была не драка, а чертово избиение. Словно он с каким-то мазохистским кайфом провоцировал меня, и наслаждался моими кулаками. Я прекрасно понимаю, что в честной драке Йен бы мне навалял, и от этого становится еще паскуднее, хотя казалось бы — куда уж больше. [End of memory]       Воспоминания не уходят, их становится все больше, они атакуют меня, набрасываясь из углов камеры, свисают с потолка, разбиваются каплями воды из крана. Я хочу их прогнать и выуживаю из наволочки айпод, нажимаю на рандомное воспроизведение и вслушиваюсь в, столь любимую Йеном, ритмичную читку. «Так что к черту жалеть себя, Меньше никчемных рефлексий, И больше рефлексов. Когда ставится четкая цель, То пустые скитания становятся квестом. Что ведет нас еще дальше, еще дольше? Все не так, как раньше, лед все тоньше. Нас все меньше и хоть это тяжко, Выживает сильнейший, но побеждает неваляшка. Неваляшка.»       Сейчас я понимаю, за что Йен так любит эту песню. Потому что неваляшка — это он. Как бы он не падал, сколько бы его не молотило в этой безумной всеобщей мясорубке, он всегда поднимается и идет вперед, одной только ему изведанной дорогой. [At one time]       Мне хочется забыть этот день и не вспоминать примерно никогда. День моей свадьбы. Дурацкий фрак мне велик и сидит на мне в целом, как седло на корове — несуразно и по-ублюдски. Я скрываюсь от всеобщего приторного ликования возле черного входа. Я слоняюсь в крохотном тамбуре выкуривая пятую подряд сигарету в тот момент, когда в дверях появляется Йен.       — Меня назвал ничтожеством, за то, что я хочу встречаться с парнем, а сам женишься на той, что ебется с мужиками за деньги?       Слова Рыжего оказываются более хлесткими, чем пощечина, впрочем, это меньшее, что я заслужил.       — Да какая, нахуй, разница. Подумаешь — бумажка.       Мои оправдания звучат вяло и по факту являются лишь движением по инерции. На самом-то деле, мне крыть нечем — Галлагер прав.       — Не для меня.       Йен разворачивается и уходит. Я понимаю, что не должен его останавливать. Во-первых, не имею никакого морального права после всего, что я сделала, ну а во-вторых, я же сам мечтал, чтобы он съебался, и вот — он уходит, похоже, на совсем. И вдруг мне становится от этого безумно страшно. Я расписываюсь в собственной трусости, глупости, малодушии и пытаюсь его остановить.       — Хей, ну постой… Свадьба не помешает нам трахаться, ясно?       Браво, Микки, это были лучшие слова, что ты мог сказать, определенно. Именно их Йен и хотел услышать.       — Если тебе на меня не насрать, хоть немного, не делай этого.       Я не могу ответить ему, не могу объяснить почему и зачем так делаю. Он не поверит, не поймет. Также, как было с Фрэнком, когда он спалил нас. Йен не слушал меня, не желал понимать, стоял на своем до последнего.        Но Терри — не Фрэнк. Я прекрасно знаю своего отца. И знаю, что в его глазах я крупно облажался. И теперь я должен жениться на сраной шлюхе, которая оказывается, залетела! Как такое вообще возможно? Как это произошло? С одного — то раза? Когда я толком кончить-то и не мог из-за стрессов и побоев, под ликующим взглядом Терри и полным боли взглядом Йена. Она же шлюха, блять! Она сто пудов должна была быть на таблетках…       Это все какая-то безумная нелепая случайность. И Йен не знает, он не поверит мне, и я не смогу его убедить. Я знаю, если я не сделаю то, что велит Терри, он не будет лупить или убивать меня, это бессмысленно, я его единственный сын. Но я точно знаю, что он сделает.       Он просто убьет Йена, у меня на глазах, с особой жестокостью, предварительно его изнасиловав. Или заставит меня в него выстрелить, чего я конечно же не сделал бы, скорее себе пулю в лоб выпустил. Я не могу этого допустить. Даже от одной мысли о таком тошнота подкатывает к горлу и ладони потеют.       Мое разыгравшееся воображение показывает мне картины ужасные в своей реальности. Я с детства слышал болтовню отца с подельниками, когда они играли в покер за столом на кухне у нас дома, попивая пивко и покуривая траву. Фразы в духе: «да просто перережем ему сухожилия, выкинем из машины его, и пусть ползет себе по шоссе, пока кровью не истечет, дергаясь как паралитик» или «бабу эту будем ебать бутылкой из-под шампанского, пока не сдохнет» были одними из самых безобидных среди тех, что они произносили.       В своих кошмарах вижу кроваво-красный закат над отдаленным пляжем в глуши, даже по меркам Саут Сайда. Себя, сидящим со связанными за спиной руками, и лежащего не песке Йена, в луже собственной крови, стремительно впитывающейся в песок. Вижу его изломанные, неестественно выгнутые руки и ноги, вижу его лицо, точнее кровавое месиво, оставшееся на месте лица. Вижу кровь на его ягодицах, вижу окровавленную полицейскую дубинку, лежащую рядом, вижу счастливое лицо Терри, и вижу себя — выламывающего собственные руки, в попытках выдрать их из кабельных стяжек, разрезая запястья до самых костей. Я пытаюсь кричать, но меня сгибает пополам, и я блюю на песок, от всего, что только что увидел.       В убийстве на пляже одни сплошные плюсы. Кровь впитывается в песок, не оставляя следов. Набиваешь этим песком мешки для строительного мусора, привязываешь к телу, везешь на рыболовной лодке на глубину, и сбрасываешь. Тело сожрут рыбы, мешки изотрутся течением, песок смешается с грунтом дна, а кровь растворится в воде. Идеальное преступление, никаких следов. Я должен все сделать, выполнить условия Терри, успокоить его. Чтобы сохранить жизнь Йена.       Не имея ни сил, ни возможности на ответ, я просто набрасываюсь на Рыжего, как в последний раз. Прижимаю ладони к его горячим щекам и впиваюсь в губы. Йен не может не отвечать мне, он напористо отвечает на поцелуй, кусая мои губы. Мы срываем друг с друга одежду, отступая вглубь служебного помещения.       Наш секс никогда не отличался нежностью и размеренностью, но в этот раз он был больше похож на смесь отчаянья и выплеска адреналина, словно мы оба действительно понимали, что это — последний раз.       Йен буквально вымотал меня, я с трудом переводил дух, приводя фрак в порядок. Он был очень собой доволен, улыбался, раскуривая сигарету.       — Галлагер, ну ты дал, нужно тебя по чаще бесить.       — Ну, так что будем делать, скажем всем свалить?       Йен протягивает мне сигарету, и я вижу его наивную, немного детскую надежду на то, что безумный трах смог меня переубедить. Но я бы никогда не рискнул Йеном. Даже если ради этого нужно было бы больше вообще никогда не трахаться и даже не дрочить. Я знал, что Йен меня возненавидит, и будет по-своему прав. Но я также знал, что он вывезет. Что отболит и пройдет. Потому что он Неваляшка. Моя-не моя Неваляшка.       — Не, я пойду все разрулю, а ты меня здесь подожди. В час уложусь, а ты готовься ко второму заходу.       — Ты же не серьезно все это сделаешь?       — А у меня, блять, чё, выбор есть?       — Но это же дебилизм! Микки, послушай меня, твой папаня — злобный утырок-психопат, и ты дашь ему разрушить свою жизнь?       Йен напирает, он хватает меня за руки и заглядывает в глаза. Я начинаю закипать.       — Да когда ты, блять, уже повзрослеешь?! Не прикидывайся, будто разбираешься в моем бате! Не все могут постоянно пиздеть о том, как им хуево…       Не знаю, сколько еще продолжался бы наш спор, и куда бы он завел, если бы не Мэнди, вошедшая в подсобку со словами о том, что меня все ищут. Пользуясь моментом, я сваливаю, как и всегда.       Все происходящее вокруг напоминает сюрреалистичный фильм или сны нарика под кислотой. Кучка шлюх в блестящих ярко-розовых платьях, счастливый Терри стережет меня у алтаря, и счастливая Светлана практически бежит по проходу, в коротком белом платье. С причёской и макияжем, совсем не похожая на ту «убитую» шлюху, какой я ее впервые увидел в тот злополучный день. В первом ряду сидит Йен, и я физически чувствую, как он сжирает меня глазами.       Весь оставшийся вечер я не могу отойти от Светланы и Терри, но скотски нажираюсь, и вижу, как нажирается Йен. Он подливает себе водку снова и снова, поэтому, когда приходит Лип, я вздыхаю с облегчением.       Сквозь музыку и шум голосов до меня долетают обрывки фраз: «Он сделал это, он женился. На женщине. Парень, которого я любил… Нет… Парень, которого я трахал, женился на русской шлюхе. Коммуняка ебаная!»       Лип утаскивает Рыжего на улицу. Я вижу, как за ними закрывается дверь, и понимаю, что это конец. [End of memory]       Но все меркнет перед тем, нашим последним разговором, когда он сказал, что уходит в армию. Я понимал, что это демонстративное действие, месть мне. Желание сделать больно. Еще больнее. Хотя мне было и так выше крыши, но Йен видимо считал, что я наслаждаюсь происходящим. [At one time]       — Я уезжаю. Йен говорит спокойно, его губы едва заметно улыбаются. Выдают его только руки, спрятанные в карманы куртки, я знаю, что они сжаты в кулаки.       — Куда, на митинг по правам пидоров?       Эта шутка кажется мне крайне забавной.       — Нет, в армию.       И ответ Рыжего делает мне моментально не смешно.       — О как, точняк, надо быть восемнадцати лет.       Я хватаюсь, как утопающий за соломинку, в надежде, что это пиздеж.       — Я знаю, и это я обойду.       Мои брови сами собой сходятся на переносице, и я чувствую подступающее раздражение, смешанное со страхом.       — Ты ахуел? Реально пойдешь?       — Да, завтра утром.       — Ебать ты долбаеб! И на долго?       — На четыре года. Минимум.       Чертов Галлагер снова и снова пляшет свои безумные танцы на крышке нашего с ним гроба, на крышке гроба наших отношений. Мне срывает планку. Мне становится дурно от мысли, что я ВООБЩЕ его не увижу, минимум четыре года. А может не увижу и вовсе, ну там талибы, или еще какая-нибудь хуйня. Я-то ведь наивно надеялся, что он успокоится. Перебесится, и рано или поздно все вернется на круги своя. Что он поймет, что мне насрать на русскую шлюху и ее ребенка. Поймет, что этот брак лишь фикция. Или вообще безумная спецоперация Терри по вызволению своей фаворитки из борделя. Поймет, что между нами ничего не изменилось, что мы можем продолжать наши с ним странные недоотношения, наслаждаться нашим безумным сексом. Поймет, что я, блять, люблю его…       — Думаешь я тебя никуда не пущу? Погонюсь за тобой, как последняя сучка?       — А я и не к тебе пришел. Я пришел попрощаться с Мэнди. С моим лучшим другом. Я ВООБЩЕ не собирался с ТОБОЙ разговаривать. Это ТЫ затащил меня в свою комнату и начал этот бессмысленный разговор. Ты уже ВСЕ сделал. Дальнейшее — бессмысленно.       Йен разворачивается и выходит из моей комнаты. У меня остается последний шанс, чтобы его остановить.       — Не надо…       Это все, что я могу выговорить своим надломившимся и дрожащим голосом.       — Что не надо?       — Бля… Ну…       Я не могу больше ничего сказать. Он улыбается и уходит. И это, пожалуй, самая страшная улыбка, что я видел за всю свою жизнь. Улыбка обреченного человека, разбитого до самого основания. Улыбка безумца, террориста-смертника, счастливо идущего на верную смерть. В совокупности с его понимающими, снисходительными кивками головой и стеклянными глазами, вызывают ощущение полнейшей нереальности и ненормальности происходящего. Хотя как будто бы когда-то что-то было у нас нормальным, блять…       Стоявшая все это время за дверью Мэнди, выходит из тени, решая определенно меня добить:       — И все? Больше ты ему ничего не скажешь? Господи, какой же ты тряпкой стал, Микки. Даже в детстве ты был сильнее и смелее. Сейчас ты «лишь тень себя прежнего».       И сестра тоже уходит. Я остаюсь один, вытирая злые слезы отчаянья. [End of memory]        Не знаю, сколько бы я еще так лежал, утопая в картинах прошлого, но из забытья меня вывел характерный звук удара дубинкой по решетке двери, я вытащил наушники из ушей.       — Милкович, лицом к стене, тебе посылка.       Я спешно закинул айпод в наволочку и отшвырнул подушку в угол койки, поднимаясь, и вставая лицом к дальней стене, с руками за спиной. Дверь открылась, со ставшим уже таким привычным скрипом, коробка, шаркнув по бетонном полу, оказалась внутри камеры. Лязгнул замок, послышалось привычное: «свободен» разрешающее мне отойти от стены, и я кинулся к посылке, которая само собой, вскрыта.       Я хватаю пакет, надписанный рукой Мэнди. Там несколько пар носков и трусов, сигареты, мои любимые кофейные леденцы и пухлое письмо в распечатанном конверте. Я обязательно зачитаю его до дыр, посмеюсь над шутками сестры и над тем, как она пишет в скобках среди текста что-нибудь в духе: «надеюсь ты не заебался читать мои каракули, мудило надзирательское, у меня средний бал 2,1, так что читай дальше, пока не заебешься, ведь это твоя хуевая работа», но немного позже.       Остальное в коробке было от Йена. Не меньше десятка батончиков сникерса, тоже сигареты, пара книг, тонких, в мягком переплете. На обложке одной были изображены солдаты, а на обложке другой — трое бандитов, сидящих в тачке: ну, копия мы с братьями. Чувству юмора Йена можно было только позавидовать.       Мне было приятно, что он не осуждал меня за мою, возможно, туповатость или просто мало образованность, а наоборот, поддерживал мое стремление стать лучше, поэтому прислал книги, специально выбрав не большие и не сложные. На первой книге, что он мне прислал, он написал мне: «это как смотреть твои любимые боевики. Только читать их. Ты будешь двигаться по тексту, и в твоей голове сами будут идти картинки. Попробуй, Микки, может у тебя получится и тебе понравится. Читать — это не стремно, и поможет скоротать время.» Еще одна из многих вещей, которые я узнал благодаря Йену — я действительно могу прочесть книгу.       На дне коробки лежала до боли знакомая серая футболка, от военной формы, из тонкого меланжа. Она была немного полинявшая, но для меня она была дороже золота. Дрожащими пальцами я сжал ткань, прижимая ее к лицу. Она пахла Йеном. Он, наверное, вылил на нее пол флакона своей туалетной воды, или дезика, желая сохранить запах как можно дольше. Я как наркоман, или как рыба, выброшенная на берег, жадно глотал этот запах, наполнивший камеру, не в силах надышаться. Я уткнулся лицом в мягкую серую ткань, стирая ей горячую влагу, выступившую в уголках глаз. Я хочу сохранить это тепло и запах, я хочу впитать его кожей, и я натягиваю футболку вместо нижней майки, одетой под робу. Да, футболка мне явно маловата, но господи, как же мне сейчас на это поебать.       Я раскладываю вещи по местам, хочу убрать книги в тумбочку, и вдруг замечаю тонкую полоску скотча на обложке. Я поддеваю ее ногтем и осторожно тяну наверх. Следом за скотчем тянется верхний, цветной слой обложки. И между цветной полиграфией и белой основой, я замечаю отдельную полоску белой, глянцевой бумаги. Догадка опережает реальность, мысли и движением моей руки.       Мэнди умница. Именно она знала, как все правильно сделать, и Йен умница, что посоветовался с ней.       Я осторожно беру глянцевую полоску фотобумаги и переворачиваю. На фото конечно же Галлагер, он улыбается. Тремя разными улыбками. Это фото из фото кабины, которые стоят обычно в торговых центрах, и в них фотаются парочки. Йен сфоткался в ней, для меня. Кабина всегда выдает две таких фото-полоски, а значит одна осталась у него. На белой стороне едва заметно простым карандашом написано корявыми буковками Рыжего: «когда выйдешь — сфотаемся вместе».       Я забываю, как дышать. Голова от избытка эмоций и сюрпризов за сегодня, идет кругом. Кровь стучит в висках, внизу живота становится жарко и тяжело. На негнущихся ногах я встаю с койки и иду за перегородку туалета. Фото я ставлю на полочку для гигиенических принадлежностей, упираюсь лбом в холодный бетон перегородки. Штаны оказываются спущенными до колен. Я не свожу глаз с фото, одной рукой поглаживая уже напрягшийся член, а второй, притягиваю ближе к носу ткань футболки, вдыхая запах, пытаясь обмануть себя и собственный мозг. Пытаюсь убедить себя, что это Йен, что это он рядом, и эта его рука надрачивает мне до искр из глаз.       Стояк просто каменный, вены, обвивающие член, налились кровью и пульсируют. Мне хочется продлить это наваждение еще хотя бы пару минут, и я пережимаю основание пальцами. Продолжая размеренные движения, оглаживая большим пальцем головку и вновь возвращаясь к звенящим от возбуждения яйцам.       По позвоночнику прокатывается первая судорога наслаждение, сдерживаться дальше не имеет смысла, и я яростно вколачиваюсь в свой кулак, не сводя глаз с блядской улыбки Рыжего, смотрящего на меня с фото.       В следующую секунду я кончаю, безумно и бурно, словно подросток в пубертате. Кончаю со стоном и именем Йена, слетающим с моих губ. Ноги подкашиваются, и путаясь в собственных спущенных штанах, я опускаюсь на холодный пол, вновь прикусывая кожу на костяшках, в безуспешных попытках удержать рвущиеся наружу опустошающие рыдания — горячие слезы все ровно катятся по щекам, у меня нет сил их даже стереть. Благо —никто меня не увидит. Я опустошен и выжат. Все, на что меня хватает, это дотянуться до фото, и прошептать, утопая омутах глаз напротив:       — Как же я тебя люблю, Йен Галлагер…