цитадель грёз и ночных кошмаров.

— Чимин, ты же понимаешь, что это ненормально — принимать снотворное, чтобы попадать в другой мир? Ты вообще понимаешь, что несёшь? Бред, это откровенный бред, Чимин, — Чонгук садится рядом с плачущим парнем. — Боже, да перестань ты рыдать, раздражаешь, — Чон снова встаёт с дивана. Так продолжается всё время их ссоры, он просто не может сидеть на месте, он сильно раздражён, поэтому то ходит из стороны в сторону, то снова садится. — Ты несёшь чушь, Чимин. У тебя есть там друзья? Друзья? Чимин, очнись, ты сумасшедший? — Чонгук пытается вразумить парня, но слышит одно и то же снова и снова. У него пластинка заела или как? — Чонгук, послушай, там так хорошо, я не хочу просыпаться… — Чимин вытирает слёзы рукавом кофты. Она намокает, из-за этого становясь на несколько оттенков темнее. Хотелось лишь убежать в мир снов, а не пытаться объяснить парню, почему принимает так много снотворного. Из-за этого собственно и была ссора. Он снова принял эти таблетки, чтобы погрузиться в такой желанный сон. Во сне хорошо, там тихо и спокойно, не то, что в серой реальности. Тут вечно кричащий Чонгук и муторная работа. — Да ты чертов наркоман, ты и дня не можешь прожить без этих таблеток, — очередной крик, вырывающий из мыслей о скором погружении в прекрасный сон. Его там наверняка ждёт Хенджин, его лучший друг. Они погуляют немного, а после снова будут долго разговаривать у него дома обо всем на свете. Только вот эта идиллия продлится ровно до тех пор, пока Чимин снова не проснётся совсем один в своей комнате. В мрачной комнате, холодной и сырой, где рядом точно не будет Чонгука, потому что он уходит на работу раньше. Может, это и к лучшему, ведь ссорятся они только по вечерам, когда оба приходят с нелюбимой и убившей все нервные клетки работы. Поэтому с утра Чимин в блаженном одиночестве может без лишней нервотрепки всеми клеточками тела насладиться приторным послевкусием очередного не по земному прекрасного сна. — Да, и что с того? Пускай я буду наркоманом, — Чимин ненадолго закрывает глаза, отчего реальность немилостиво плывет, постепенно утягивая не сопротивляющегося парня в черную дыру. Спать уже хочется, а это значит, что таблетки начинают действовать. Совсем скоро он увидеться с Хенджином, наконец-то он уйдёт отсюда в мир снов, — Чонгук, ты даже не представляешь, как там хорошо. А ведь конфликты у них начались только тогда, когда просто так уснуть уже не представлялось возможным. Помогало только снотворное. И пускай все зовут Чимина наркоманом, пускай, как говорил он сам. Он и сам чувствует себя схожим образом. Но в мире снов так уютно, там все настолько родное, что давно въелось под кожу и течёт по венам вместо крови. А если вырвать — где-то в районе груди кровоточить будет беспощадно. А это невыносимо больно. Больно расставаться с тем, что уже стало очень родным, что стало частью тебя. — Чимин, да ты серьезно умом тронулся, — Чон садится и снова встаёт. За окном уже начинает садиться облитое кровью заката солнце, а комната в его умирающих лучах выглядит до жути красиво и романтично, что точно не подходит под ситуацию. Чимин до боли в висках и сжатых кулаков скучает по тем дням, когда они с Чонгуком редко ссорились, и всё было просто замечательно. Помнит, как они обнимались на этой кровати каждый вечер, и закат не казался ему предсмертным часом солнца — он был вестником теплых и уютных ночей, проведенных под боком любимого человека. Он, несомненно, скучает, но сейчас тот мир, куда он попадает каждую ночь, ему кажется важнее, чем Чонгук. Уж прости, дорогой, был бы у меня выбор между этим миром и тобой, я бы точно остался там. Омерзительный крик и следующий за ним звон. Усыпанный осколками пол. Мы что, в сопливой мелодраме, Чонгук? — Да ты слушаешь меня вообще? — Чонгук сейчас слишком зол, чтобы соображать здраво, поэтому за его словами тут же следует звонкая пощёчина и снова крик, — Чимин, может тебя психиатру показать? — ещё одна пощёчина, о которой Чонгук, конечно же, не пожалеет, но бьёт он Пака впервые. Ранее ограничивались только криками, но отношения выходят на новый уровень. Точнее, катятся по наклонной очень стремительно, без возможности притормозить хотя бы на миг. Чимин совсем не плакса, но слёзы предательски подступают к глазам. Место удара покалывает, и оно тут же краснеет, превращаясь в самое явственное доказательство того, что любовь разбилась, как и слезы, о пол, выполненный плиткой. Всё ещё больно, но точно не от пощёчин и криков, больно от понимания, что когда-то он любил этого человека и возможно любит до сих пор. И как же это Чимина так угораздило… — Чонгук, пожалуйста, не устраивай ссор из-за этого снова… Какая тебе разница, что и когда я пью, тебя это совершенно не должно волновать, — глаза уже совсем слипаются, и он почти погружается в сон, но не даёт этого сделать очередной крик. Сколько можно?.. — Да как ты не понимаешь, что мне это важно! — взрывается Чонгук. — Я не хочу жить и встречаться с наркоманом, — он что-то говорит дальше, но уши закладывает и перед глазами любимый чёрный фон, после которого следует картинка прекрасного мира, в который он попадает каждый раз, погружаясь в сон. Всё закончилось, он наконец-то дома, и наконец-то спокойствие обволакивает его с головы до пят. Во снах Чимин провел последние полгода своей жизни. Нет, что вы, сны ему беспрерывно снились на протяжении всего его жалкого человеческого существования, которое язык не повернется гордо назвать жизнью. То прекрасные, то лишённые смысла, то заставляющие кровь в жилах стыть. Но сны всегда были ему во много раз ближе той глухой к крикам и безразличной к стонам боли реальности, что высокой стеной отделила его от счастья. Тут не было народа со слегка заостренными на концах ушами, что выглядело если уж не мило, то уж точно по-особенному прекрасно. В той реальности, где Чимину не посчастливилось родиться, не было открытого и понимающего Хенджина, первого, кого он встретил в Остеонской империи. Тогда Чимин впервые попал в свой личный ад. Или рай, как знать. Ведь чем больше времени он проводил в своих завораживающих снах, тем меньше ему хотелось просыпаться. Ведь это так нечестно — побывать в самой яркой и счастливой, но иллюзорной реальности, а потом вдруг открыть глаза и понять, что это был всего лишь сон. Да, один и тот же уже который месяц. Но это все равно просто сон. Всего лишь сон… — Ты сегодня рано, — со смешком произнес Хенджин, который расслабленно стоял, привалившись к дверному косяку. Чимин посмотрел на свои руки. Столько раз он перемещался из сна в реальность, и все равно никак не привыкнет к том, что вот он весь в слезах и соплях лежит на кровати, слегка трясясь, а вот он уже в комнате его хорошего друга из сна, самый счастливый человек на свете. — Таблетки, — коротко отвечает он. Чимин ведёт плечами и осматривается. Этот кошмар прошёл и, подернувшись нечеткой из-за препаратов дымкой, пропал, на какое-то время позволяя Чимину забыть все плохое и с головой окунуться в дарованный ему мир. Срывающего голос Чонгука тут точно нет и в ближайшее время точно не будет. Здесь стены из темного дерева, подсвечники из грязного из-за копоти золота вместо электрических лампочек и мягчайший ковер из шкуры какого-то невиданного зверя. Тепло и как-то по-домашнему уютно. Сердце разрывается на кучу маленьких кусочков, из которых потом нужно будет долго и муторно собирать мозаику, чтобы на всю жизнь не остаться с разбитым вдребезги органом где-то в грудной клетке чуть слева. И Чимин откладывает это занятие в долгий ящик. Зачем, если тут совсем рядом Хенджин, а если пару раз повернуть направо, а потом спуститься по лестнице — дверь в прекрасную жизнь? Вот бы остаться тут навсегда… Ведь именно это то место, которое Чимин ни на секунду не задумываясь готов был назвать домом. Ведь его дом не там, где давно нелюбимый Чонгук рвет глотку в бессмысленных попытках образумить своего парня; не там, где осточертевший еще в юношестве отец теперь изредка напоминает о себе скупыми весточками хорошо, если раз в месяц; и уж точно не там, где Чимин живет от одного долгожданного приема таблеток до другого. Его дом тут. Чимин резко подрывается с кровати и налетает на Хенджина с самыми крепкими объятиями, на которые только способен среднестатистический человек. — Ну, мальчик, — треплет его по голове друг, — ты чего? — Я очень соскучился… — шепчет Чимин и прижимает Хенджина к себе еще сильнее, хотя сильнее, казалось бы, уже некуда, а то недолго и ребра наружу вывернуть. — Мы виделись только вчера, — смеётся Хенджин, но не отстраняется. Он понимает, насколько другу тяжело, ведь сам не раз и не два слышал историю Чимина, когда они вдвоем мирно сидели в какой-нибудь таверне за бокальчиком вина или кружкой так полюбившегося Чимину имбирного эля. — День выдался тяжёлый, — выдаёт Чимин, чуть не добавляя «как и все предыдущие», и, наконец, отлипает от друга. Хенджин только смеётся в ответ на это забавное заявление. Впервые они встретились примерно шесть с небольшим хвостиком месяцев назад, когда Чимин буквально из пустоты появился у Хенджина на глазах. Напуганный, ничего не понимающий и с очень потерянным взглядом. Овечка в волчьей стае, не иначе. Хенджин тогда был слегка пьян, — как-никак праздник летнего солнцестояния, — и ему ничего не оставалось, кроме как средь глубокой пряно-пьяной праздничной ночи утащить заблудшего мальчишку к себе домой и устроить ему допрос с пристрастием. В ходе допроса оказалось, что мальчишка этот — двадцатилетний библиотекарь Пак Чимин, который и слыхом не слыхивал ничего о какой-то там Остеонской империи, в магию не верит, и вообще, он примерный христианин. А Хансэ для него — прикольное имя, а не нечто священное и неприкосновенное. А ещё через какое-то время, когда Чимин начал день за днем появляться дома у уже давно протрезвевшего Хенджина, оказалось, что мальчишка этот вообще спит, и сам Хенджин не что иное, как сон одного землянина. Так и зародилась их крепкая дружба. — Пойдём, я тебе кое-что покажу, — говорит Хенджин, лукаво улыбаясь. — Сегодня на главной площади города будет шествие в честь завоевания новых земель. Губы Хенджина растягиваются еще шире, а несколько выпавших из длинного хвоста прядей падают ему на лицо, что делает его еще больше похожим на какого-то древнего бога, покровительствующего самой смерти. Глаза Чимина загораются каким-то неистовым пламенем, которое так и грозится через ничтожное количество секунд перекинуться на все вокруг, сжигая особняк друга дотла. Они выходят на улицу, где шумно и живо, совсем не серо. Многочисленные деревянные домики с зачастую соломенными крышами на самой окраине не поднимались над землей выше, чем на три этажа, и чем ближе к императорскому дворцу, тем вычурнее становились дома птиц поважнее. Дороги были пыльными и шумными из-за снующих туда-сюда горожан в белых льняных одеждах, на чьем фоне Чимин, облаченный в синтетическую рубашку и поношенные брюки, выглядел до неприличия неуместно, да и чувствовал себя примерно так же. На деле, если не присматриваться и не быть портным, его наряд не сильно отличался от того, что носили в столице империи. Они шли туда, откуда слышался многоголосый шум, цоканье копыт, посвистывание беспризорных мальчишек и оханье женщин постарше. Вся площадь пестрела нарядами горожан, слепя глаза, что с концами лишало немногочисленных желающих какой-либо возможности полюбоваться на развернувшиеся виды столицы Великой Остеонской империи. Любоваться, к слову, было чем, ибо столица Остеона оставляла неизгладимые впечатления в душах тех, кому хоть раз в жизни посчастливилось увидеть эти широкие улицы, мощенные булыжником, эти роскошные как внутри, так и снаружи постройки, ревностно охраняющие тайны своих хозяев, этих людей, прохаживающийся нарочито медленно и плавно, до неприличия грациозно, чтобы во всей красе продемонстрировать свое богатство вычурностью нарядов. Под нарядами этими, правда, прятались, страшась солнечного света, оголенные подлинные мысли и эмоции, коим, увы, совсем не место среди аристократов и приближенных к его императорскому величеству. Искренность для таких людей — слишком дорогая роскошь, единственная из прихотей, которую они никак не могут удовлетворить. И не смогут, потому что либо они сами сделали свой выбор, предпочитая деньги чувствам, либо выбор за них сделали их предки, обрекая на долгую и несчастливую жизнь в золотой клетке с обрамленной алмазами маской на заплаканном лице. Хенджин же был один из тех немногих, кто мог позволить себе и жизнь, о которой мечтает добрая часть империи, и какую-никакую вольность в эмоциях. Чимин счастливо улыбался. Что может быть лучше, чем сбежать куда подальше от реальности? Сбежать туда, где на центральной площади шествие, а рядом идёт друг-маг? Он сам себе давно чистосердечно признался и отдал отчёт в том, что по уши влюблен в ту сказку, куда попадает каждую ночь. Даже если каждое утро ножом в спину и новым колющим по сердцу — все равно влюблен. Это неважно, ведь он уже проклят посещать этот незабываемый мир каждый раз, когда его голова прикасается к подушке. Он уже приговорен страдать от того, что вынужден каждое утро просыпаться и что-то делать. Приговорен к пробуждению без возможности остаться во сне навечно. Наверное, это очень изощренное наказание за какие-то страшные грехи, совершенные им в далёком, покрывшимся толстым слоем пыли и пепла прошлом. Но раз уж сам Чимин счел этот играющий красками и эмоциями мир своим личным проклятием, то почему бы своими же руками и усилиями не сделать эту альтернативную реальность даром? Главная площадь поражала своими размерами и децибелами шума. Тут можно было встретить людей всех возрастов и мастей. Оглядевшись, Чимин лихорадочно поправляет отросшие до плеч волосы цвета пепла — проверяет, не видно ли ушей. Ведь у всех жителей Остеона они слегка заострены на концах, а он… А он самозванец. Чимин вспоминает, как первое время Хенджин постоянно напоминал ему о том, что обязательно нужно поправлять волосы, руководствуясь принципом «лучше перебдить, чем недобдить». Ведь если местные увидят эту маленькую особенность человеческого мира… Хенджин не рассказывал, что случится, если кто-то заметит, что уши у Чимина закругленные. Но все равно строго-настрого запретил кичиться этим. В самом центре площади стоял военный отряд, состоящий из человек двадцати, трое из которых восседали на невообразимо красивых и гордых конях. — Это самые важные шишки в империи, — поясняет Хенджин шепотом, наклонившись к уху Чимина. — На конях сам император, его советник и Мин Юнги, серый кардинал, — продолжает он. — Остальные — командиры или вроде того. Говорят, император не отличается мозговитостью, в нем только голубая кровь и течет — это все, что он перенял от великих предков. Все дела за него делает Юнги, это тот, что с выгоревшими добела волосами. Чимин щурится, чтобы разглядеть «того самого с выгоревшими добела волосами». И вдруг давится смехом. — Ты хочешь сказать, что этот блондинистый грубиян — серый кардинал империи?! — шепотом кричит Чимин, удивлённо глядя на Хенджина. — Тише! — шикает Хенджин. — Норов у него, конечно, не подарок, но это не повод… — и вдруг он прерывается. — Погоди, а ты откуда знаешь? В голове Чимина начинают мелькать картинки, которые на календаре можно было обозначить как «одно из первых путешествий в мир снов». Тогда он прогуливался по торговым рядам на городской ярмарке, где не в меру крикливые торгаши и более тихие и скромные ремесленники впаривали кому ни попадя свое добро. От рассматривания невероятно красивой картины неизвестного художника его отвлекли крики где-то поодаль. Чимин вспоминает, как когда-то давно, совсем забыв про уши, за что точно получил бы по самое не хочу от Хенджина будь тот рядом, он со всех ног понесся туда, откуда слышались крики. Как оказалось позже, какой-то торгаш сходу не узнав в незнакомце, намеренно спрятавшем под соломенной шляпой лицо, самого Юнги, пытался вымолить у того прощение. Причём делал он это весьма нестандартным образом: то ноги мужчине целовал, то бил челом по пыльной дороге, то голосил что было мочи. А Юнги хоть бы хны. Казнили тогда беднягу. — Да так… — замялся Чимин, — в городе слышал. — Интересно, живы ли еще те, кто так отзывался о Юнги?.. — смеётся Хенджин, отчего у Чимина екает сердце. Неужели этот Юнги со всеми обращается подобным образом.? Нет, несомненно, когда ты занимаешь столь высокое положение при дворе, когда пользуешься всеобщим уважением, которое, скорее всего, вызвано страхом при одном лишь упоминании твоего имени всуе, тебе уже просто-напросто необходимо поддерживать эту репутацию. Но не такими же зверскими методами… Взгляд Чимина застыл на безупречном в своем идеальном спокойствии лице Юнги. Вот он, серый кардинал империи во всей своей первозданной красе. Только вот краса эта соткана из миллионов нитей устрашающей силы, из стежков власти. Такой власти, когда одним лишь взглядом можно горы свернуть. Внезапно Чимин замечает, что Юнги смотрит на него в ответ. Перед глазами поплыло. Мир стал обретать расплывчатые очертания, смазываясь, как сурьма с плачущих глаз какой-нибудь девушки. Любой другой человек списал бы это на пониженный гемоглобин, недоедание, стресс, недосып… в целом, любой другой человек нашел бы тысячу иных причин, чтобы оправдать такие фокусы, но только не Чимин. Для Чимина это означало лишь одно — его время иссякло.