Тора-чан

      Тобирама сидел в лаборатории. Привычный будний день. Амулеты находились неподалеку, но руки все не доходили до того, чтобы приклеить их на стены убежища, как и на себя.       Монотонными действиями рук проводились эксперименты, их результаты записывались в бланки, подсчёты и выводы вносились чуть позже.       Но, неожиданно, это совсем не приносило удовольствия.       Мысли всё утекали к укусу, обжигающему шею, а после плавно перетекали к мысли о конкретном Учихе.       Сначала Тобирама ощущал только ненависть, потом страх (но в этом он никому не признается), а после отвращение. Забавно, что за последним вскоре прискакало то, что клещами вцепилось в плоть, не желая отпускать: привязанность с доверием.       И если раньше он думал, что только Изуна ищет его близости, то теперь он понимал, насколько влип. И чем больше он барахтался, тем сильнее силки затягивались вместе с петлей на его шее.       Он увяз в этом.       Упал в болото с чакроистощением, и из этой трясины не выбраться.       — Тора-чан, о чём задумался? У тебя что-то из пробирки убежало, к слову, — из мыслей вырвал знакомый до зубного скрежета голос.       Сначало мрачно зыркнув на подошедшего к нему Изуну, он было хотел едко ответить, но, прислушавшись к шипению, побежал срочно спасать свои записи, оборудование и другие образцы.       Только когда он убрал все, что вылилось и прожгло стол, он с облегчением вздохнул, в срочном порядке завершая все опыты.       В таком состоянии нечего делать в лаборатории.       Лучше потренироваться.       С братом, например. Он, думается Тобираме, не откажется от такого предложения, позволяющего свалить из кабинета Хокаге, где порой кажется, что он испустил дух, а все этого и не заметили.       Правда, ближе к ночи тот всё же возвращается домой, позволяя выкинуть все самые мрачные и темные мысли.       — Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил о себе мертвец, сидя на книгах, как на самом удобном ложе в мире.       — О нас, — сквозь зубы ответил альбинос.       — О нас? — переспросил Изуна, наклонив на бок голову.       — Да, обо всём том, что происходит между тобой, — указал сначала на призрака, а потом положил ладонь на свою грудь, — и мной.       Изуна промолчал, ожидая продолжения, но Тобирама упрямо молчал. Пришлось растормошить.       — И к каким выводам ты пришел? — задал наводящий вопрос Учиха, внимательно слушая ученого.       — Что я влип.       Изуна сначала молчал, а потом тихонько хихикнул, потом еще раз и ещё. Он залился звонким смехом, словно ему только что рассказали очень забавный анекдот.       — Тора-чан, только не говори, что ты…       — Да, как и ты.       Учиха резко замолчал. Так быстро оборвался его смех, что в повисшей тишине было неуютно даже дышать, не просто двигаться.       Скованность в движениях проявлялась и у призрака, отчего-то растерявшегося и не способного собраться. У Тобирамы возникло такое ощущение, словно он только что разбил что-то внутри Изуны.       — Я?       — Все твои действия говорят об этом. Правда, ты какой-то больной ублюдок, никто так не ухаживает…       — Но на тебя подействовало, — флегматично отозвался брюнет, всё ещё сидя в одном положении.       Повернувшись в сторону альбиноса, призрак встал с своего насеста и подошёл вплотную.       Несколько секунд он постоял так, а после, коснувшись щеки ладонью и перебравшись к виску, замер. Надавил со всей силы когтем, сильно царапая плоть. Кровь начала заливать глаз, но Тобирама, сжав зубы, терпел. Интуиция говорила, что нельзя дёргаться, даже если очень хочется.       Сделав глубокий порез над бровью, Учиха оценивающе провел пальцем по царапине, вызывая шипение у Сенджу.       — Дай слово, что этот порез останется шрамом на твоём лице.       — А губозакаточную машинку? — кинул колкость альбинос, тут же натыкаясь на холодную серьезность и прекращая паясничать. — Зачем?       — Так надо. Пообещай.       Тобирама, сощурив глаза, на несколько долгих мгновений задумался над просьбой, а после с недопониманием кивнул.       А после его неожиданно поцеловали в нос, прикусили кожу над боковым шрамом, под глазом, слизали капельки крови и коснулись губ, осторожно прикусывая и углубляя.       Потихоньку Изуна распалялся.       Но, сделав укус и проглотив кусок плоти под болезненное цыканье, остановился.       — Возможно, в будущем у нас всё бы получилось, если бы ты это будущее не разрушил, Тора-чан, — тоскливо произнёс Изуна, целуя в губы.       Отчего-то Тобираме показалось, что это был не упрек, а лишь огромное и громадное сожаление. Но интуиция замерла, прислушиваясь. Что-то смутное.       А после, снова продвинувшись к бледной шее альбиноса, Изуна прикусил пару раз, оставил несколько засосов, вырвал ещё кусок плоти и вздохнул, надавив на сонные артерии.       — Спи, Тора-чан.       Тобирама с большим удивлением замер и отключился.

***

      Прошла пара месяцев. Изуна исчез.       Он не появился ни на следующий день, ни через два, даже через неделю от того ни слуху ни духу.       О том, что это не была продолжительная галлюцинация, говорили шрамы, в том числе тот, что остался над бровью.       Спустя месяц Тобирама, в перерыве между экспериментами и бумажной волокитой пьющий успокоительный сбор трав и с тоской подглядывающий на укус на руке, заметил запыленную книгу с закладкой.       Кажется, эта та книга, одна из которых так и не была им изучена в тот период, когда у них с Изуной шла холодная война.       Он хотел было её убрать на стеллаж к литературе, которую стоило бы потом изучить, но закладка из чёрных волос не давала покоя.       Аккуратно открыв, он вчитался в текст.       И отчего-то на языке больше не чувствовался нежный вкус трав, ощущалась горечь.       Кто бы мог подумать, что при жизни Изуна был в него влюблен?