Исправитель

Утренний ажиотаж. Адам не поскупится на умные слова для описания обычного столпотворения фанатиков, окружавших одну невысокую фигуру пастора. Служитель один на одну единственную церковь Байторна. Кличи, со стороны они грубы, безолаберны и верой здесь не пахнет, но мужчина исповедует их бездумным словам и просьбам о чем-то. За сворой кустов Мюррей не может уточнить слова да и если он пообещал быть честным перед полицией, то пусть и самому себе признает, что боится идти к огромному количеству людей. Хоть один прознает в нем недавнего преступника и всё — уши надерут, Адаму мало не покажется. Отобьют грязными проклятиями желание исскупить вину перед мертвецом и Мюррей убежит дальше совершать плохие делишки на чужой украденной машине. Легкое решение проблем с отсутствием решимости и нехотением выходить из сжатого до предела пузыря личного комфорта. Мюррей смотрит на порванные недавно штаны, и представляя себя с стороны, понимает весь интерес к нему. Угоном занимаются парни наподобие его лика, так что лишних вопросов о несправедливости жизни к тому зажатому в угол здания учителю библии нет. Или они испарились при одном воспоминание о сновидение двумя часами ранее? Черный экран телевизора, по-другому пустота — проповедник царства Морфея для Адама. Ощутимые сознанием сюжеты снились редко, только храня почву каких-то событий ранящих в душу. Например — ссоры с Джоной. От них в Мюрее образовалась дыра глубинной в Марианскую впадину. В ней угасали любые подводные огни, кислорода оставалось всё меньше, а Адама разрывало на куски от внутреннего давления вод. А резкие вопиющие слова представали кольями, тычущими напрямик сердцу. Мюррея ранить сложно, но Джона делал из мелочи тушу слона, так и с оскорблениями. Может он не хотел ранить напоминанием о том какой его друг, брошенный всеми сирота, но получалось от рук плохо сдерживаться. Маршалл весь вспыльчивый, словно спичка, пока горит действовать нужно. Веселится и жизнь прожигать на увеселительных веществах, пока Джона тебе не откажет в этом. А после получать кучу недовольных высказываний о своей мразотности и равнодушии. Адам руку до боли сжимает — хруст в ушах звенит, копирует звон колокола и глаза сами тянутся к верху колокольни — башни-хранительницы, стоящей неподвижно с конца своего строительства. Хаотичные передвижения людей Адама подбешивают. Он на месте усидеть не может со своими борющимися желаниями. То ли поджать хвост, как последняя псина и убежать творить ежедневную херь или поменять жизнь к лучшему. К исправленнию своих грехов за всю оставленную Маршаллом жизнь. Кожа оставляет отпечаток сжатых в злости рук и также легко отпускает обиду на Мюррея. Все всё прощают, а Адам так не умеет. Он готов рвать волосы, лишиться любой радости, но не перестать винить кого-то. Сейчас себя. Раньше же Джону. Стыд в чаще бескрайней купается, не находит выхода и выливается в совестливые проблемы. Как так случилось, что у эгоиста появилась жалость, сочувствие да в конце концов сожаление в поступках с отсрочкой в пять лет? А человек низкий сам того не знает, спрашивает у кого-то неземного, кто в воздухе витает, но на связь выходит в специальных местах. Ответа не получая, сидит вот тут, переосмысляет всё и ничего сразу. Пустота одна, о главном боится зарекаться. О том о чем действительно жалеет. Потому что думать о бывшей девушке не так сложно, наговаривать вину на прошлого себя не так страшно, как о настоящем. Не изменился ни черта и Джона тоже рассказывал об этом, вбивал клювом дятловым в деревянный иссохший мозг Адама. Дребезжание в перепонках прекращается, а гул взрослых голосов, преобладающе мужских нарастал с небывалой силой. Прошло почти ничего, но посетители всё приходили и приходили, на зло Адаму сегодня решили задержаться до самого дня. Ничего, ничего, Мюррей терпелив, хоть и дерет себе руку прямо сейчас. Глаза наливаются гневом быка, а перед ним развивающийся флаг, бесящий одним существованием. Он порывается встать с кустов, хорошенько разогнаться и втереться в кучку, словно шар из боулинга пустится в сжатые к друг дружке кегли. Пелена застилает здравые нотки. Ладони напряжены и вот-вот пустится бежать, словно бешенный пес на детвору. Прерывает весь запал неконтролируемой агрессии дуновение ветра и резко вклинившееся дорожка картинок перед глазами с Джоной, обожающим успокаивать Адама при приступах. Мюррей вздыхает так, словно затягивается сигаретой в две пары легких и выдыхает. Успокоительные упражнения. Вздох. Выдох. Вздох. Выдох. Готово. Отпускает быстро так же как и поднимает кипящий вечность вулкан. Адам ладони соединяет, замком скрепляет, чтобы дичь не вытворять и продолжает из кустов за ситуацией смотреть, пока снова не утонет в глубинах океана памяти. Кусание голых щиколоток травой, вечная лампада небес слепит взор, а зайчики пробегают меж дыр кроны деревьев. Адам не ценитель природы. Рассматривать жгучие глаза солнце ему не дано от инстинкта самосохранения. Не рвать цветы с клумб, ради редкой радости девушки не для Адама. Наслаждаться холодом априори не сумеет — родился в теплой стране, на юге, а не на чертовом севере, к которому ближе Байторн. Детский лепет доносит ветер, и Адам ухом ведет да внимания на слетевший капюшон не обращает — не интересно. А что может привлечь голубоглазого блондина? Кто-то подумает красивая подружка, но мы перебирать еще таких «кто-то» не будем. Признаем, что догадаться до развязки с святыними испытания на умственную выносливость. В голову вторгается нежный образ Джоны, склонившийся над очередным сорняком с названием «одуванчик». Пальцы трепят цветок, а Маршалл вырывает его, как будто извинится пытается за внезапную и неожиданную смерть растения. Адам себе смеяться никогда не позволял над Джоной. Когда он рястяпа, уронивший всю пиццу на асфальт от души хихикал. Над его тупыми шутками, иногда всё же смешными до истерики прыскал со смеху. А над трепетным и внимательным к чему-то, как любопытный ребенок, не смел ни слова произносить. За спиной молчал и рассматривал чудесную редкую картину невсегда веселого и радостного Джоны, а настоящего. Внимательного, заботливого даже к пыли с рук природы и неподставляющийся ни под чье настроение и характер. Маршалл в такие секунды для Адама казался чем-то недоступным из-за грязи на руках. Даже если Маршалл делал мелкие преступления больше, чем Мюррей — не значит, что из них двоих он хуже. Потому что Джона подстраивается. А под Адама строятся. Адам не замечает за расплывчатостью пейзажа две горячие крупные слезы. Он тычется носом в сложенные на коленях руки и шепчет в сумасброде поплывшего сознания, наполненного с низа до потолка гнездами ядовитых змей. Не жалко ведь ему, не жалко. Но сердце беспощадно колит, чтобы Мюррей не использовал лишенного ума мозг. Отдаленные шаги и Адаму кажется, что больше пяти минут он не выдержит. Сорвется, распинает всю толпу и в объятья к пастору сам прыгнет. Слов не надо, просто примите к себе брошенного на произвол одиночества гордого пса. Злого и кусачего, но он ведь не виноватый в таком поведение. Правда же? Мюррей воздух глотает через усилие. Пересохшее горло гудит в заженном светиле палящего огня и его покрывает страх. Паутина паучка с тонкими, претонкими лапками волосатыми по всей длине, кружится вокруг сведенных плеч. Кусты под ним хрустят с неприятным треском костей, и Адам заместо зеленых веток представляет игрушечную машинку, а в лице водителя Джону. Галлюцинация завораживает правдивостью, и потухший за мгновенье автомобиль, свалившийся с трассы на обочину, сгорает. В голубой радужке переливается радуга от разлитого бензина, а череп, предсказывающий смерть незначащего ничего для ребенка водителя, всплывает вверх — надо всей живописной картинкой ночной местности глуши. Адам касается правдоподобного представления сцены и мнет назначенное место, пока всё не исчезает, являясь ненастоящей проекцией произошедшего. Ему еще и иллюзии игрушечные перед глазами кажутся. Точно с ума сошел. Последний человек отходит от пастора — Адам краем глаза замечает и встает по-тихоньку. Ноги затекли сидеть в неудобной позе, а голова кружилась то ли от подскачившего давления в свои то двадцать, то ли от предстоящего разговора. Мужчина к которому Мюррей отсаживал «очередь» ушёл куда-то за здание и как любой жаждущий узнать чужие тайны во вред всем, Адам спешит пройти туда же. Под ногами зелень, тонущая в белесой росе, а в небесных глазах штиль. Он полностью уверен в затеи, но с каждым шажком к цели смелость отбавляется. Адам выглядывает из угла и почему-то протереть свой взор до дыр хочется. Стереть в труху, так и повалится на лужайку, но зрачки впитывают неясную дымку от косяка и Мюррей заключает итог — он в глаза долбится. Или энергетик просрочен, или очередная шизоидная идея достигла его здесь. Никто же не поверит в то, что служитель Бога может курить. Адам моргает пару раз и из тени выходит. Увидили, но промолчали. Стоят, прислонившись к стене и курят, подглядывая исподлобья. Зрачки тонут в карих радужках и Адаму это напоминает бессовской взгляд. Рогов не хватает и хвоста — полное представление о чертах из средневековья. Мюррей хмурится от глупых метафоризм, неимеющих никакой связи, и наводит еловый взгляд на курящего. Игнорирование Адам не выносит, одна из вещей, наводящая на сильную агрессию. А что ж его еще выкрутит до спазмов в животе и чещущихся кулаков? Может лишняя трата нервов на очередную истерику Джоны? Ядовитый шепоток давит на исхудавшие комочки терпения и Адам грызет щеки в исступление. Не злиться. Не злиться. Не махать кулаками, как последний баран. Мюррея от своих же слов отпускает в то же время, когда пастор сигарету выбрасывает. Острые, неприятные в небрежности волосы у мужчины заваливаются челкой на глаз. Щеки покрыты еле видной щетиной и вид весь его колюч, словно проволока на стенах тюрьмы. Богослужебное помещение же сравнить со складом преступников можно? Адам кивает, намекая на личность напротив, и ступает ближе. Начать диалог сложновато, но Мюррей выходит из неловкости, полный еще большего смущения. Разговор выходи не из самых простых. Упертый в своей правде, знаемым только им, пастор не давался под предлогом долгожданного перерыва, а Адам ядом сочил из всех щелей, лишь бы на эмоции вывести, посмотреть на ваших этих набоженных людишек и успокоится на счет безумной идеей связанной с ними. Но проблема заключалась в том, что интерес только прибавлялся, а когда Мюррей узнал имя персоны рядом, то внутри что-то щелкнуло. Сезар Торрес. Человек, столкнувшийся с альтернативой и выживший после. Адам таких как он ни разу не встречал, потому что причины и так известны. Жертвы мертвы или сошли с ума от взаимодействий с копирщиками. А Мюррей имеет необъяснимый для него иммунитет и в первую очередь его это радовало. Потом он находился в приступах «подозреваю всех кругом, а себя в первую очередь» и времени на задуматься не было «какая счастливая монета выпала» на него. Тянуть бедную жизнь вора без BPS оказалось сложнее, чем на первый взгляд, замыленный одним-другим косячком. И про это Мюррей тоже успел рассказать насильному слушателю. После «знакомства» с Торресом, Адам расслабился от понимания одной истины — они в одной тарелке. Просто один из них взрослый мужчина, а другому только-только за второй десяток перевалило. А в эмоциях они равны, как и в положение. Скрывать истинную причину всего спектакля Мюррею расхотелось. Он во время одностороннего общения скользнул по теме одной фразой и то небрежной, но за нее вцепились ногами и руками. Сезар с серьезностью расспрашивал зачем ему вся эта идея стать прислужником бога, раз он так не ценит веру. А Адам роняет искренние правдивые искорки слов на каждое предложение. Выговорится желает все полтора года мучений с головой и вечными обвинениями во все стороны, кроме одной единственной виноватой. Обмыть грехи ложью хочется, ведь ненастоящее существо не может рыться в мусорной корзине мыслей. Копаться в смрадной грязи и сгребать оттуда что-то хорошее. Адам прикрывает глаза после накопившейся за время тирады и чувствует фантомное прикосновение к волосам. Отцовское словно. Мягкое, несклоняющее на ответ или на проявление таких же милых действий. Просто ангельское касание какое-то. Мюррей полной грудью вздыхает и сердце учащает свой удар. Дрожь силится разорвать органы изнутри, а после и слабые мыщцы, движимые иногда под касаниями наркотических судорог. Адам льнуть поближе мыслит, но стоит на месте под нескончаемой гордости. Завитки мнут в мягких гладких ладонях и их холод не делает хуже, наоборот, стирает из Мюррея пустую грусть. Адама приласкали. Мюррей вспоминает о далеком детстве, льющимся в прямой эфир в сером тумане и кристальную слезинку стирают большим пальцем. Мюррей отголосок шепота слышит, со стороны зрителя и кивки свои видит, не открывая до сих пор очей. А расскрывая его ожидает глубинный взгляд, который описывать можно во все тридцать страниц. Но подобрать одно значимое сравнение смог — как-будто Джона ожил. Адам в наставление не вслушивается, только прекрасно знает насколько повезло, что оказался в нужном месте в нужное время и не оставят его бедного в беде, а помогут в очищение «греха». Ведь Сезар тем же занимается все пятнадцать лет бытия. Речь кончается быстро, но у Адама голова кружится от количества информации. Дело не из легких. Что-то уметь надо, а не просто балду пинать, строя из себя высшее божество. Мюррей что-то про это шутит, но Торрес улыбается и уходит, назначая завтра встречу здесь же. За церковью, где находится курилка для «священных» служебников. Адам все еще посмеивается над удивительным открытием и топчется назад — в временное укрытие отеля. По дороге представляя картинки новой странной жизни. Ведь раньше она состояла из одного человека. Адам без Джоны ничто. Его личность состоит из деньков, проведенных наедине с Маршаллом. Вся жизнь крутилась вокруг неугомонного парня, у которого в мыслях полная неразбериха. Такой мусоросвал, что если попробуешь оттуда вынести что-то адекватное придется смирится с очередным просаком и воровством автомобиля посреди дня. А залезть в смолистые дебри ужасов и страхов Адам не пробовал, потому что думал только о себе и своих проблемах, даже когда Джона плакал у него на плече и рассказывал очередную историю. Она была очередной только для Мюррея. Признание своего огромного эга достигнет его не сразу. Сейчас он сопротивляется подаче весомых доказательств. Так что киношная остановка посреди подвижной дороги не сделает из него героя дешевого кинца, осознавшего за секунду всю поднаготную черноту свою. Адам продолжит идти дальше в влажный номер отеля с пока, что мелкими угрызениями души. Припомнит Мюррей многое. И забудет тоже, однако хранить кошмар с серыми глазами и скорчившемся телом в сломанной машине в церквях не запрещают.