Думать о тебе постоянно

Километр за километром, вдоль длинной полосы деревьев и полей, мелькающих друг за другом городков, озер и дорог поезд постепенно приближался к неизбежному. Стекло запотело от прижатой к нему щеки. Одно размашистое прикосновение — и тонкий слой испарины разорвал кривой крестик. Обычно на окнах рисовали сердечки, но в нынешней ситуации крест подходил явно куда больше. Тихий стук колес заглушал неприятные мысли, из-за размеренных покачиваний глаза постепенно закрывались, но затем испуганно распахивались. Нет, нельзя спать. Если уснуть, то поездка пролетит незаметно и слишком быстро. Этого не хочется. Маринетт ругала себя за собственные мысли, но в тайне надеялась на то, что поезд опоздает к назначенному прибытию. А потом пересадка и еще час езды в забитом автобусе. Может быть, она «случайно» на него не успеет. До их городка автобусы ходят каждый час, но все же… Вдруг последние рейсы отменят? Было бы замечательно. Родители все еще не знали о том, что скоро их жалкая дочь вернется домой ни с чем. Конечно, они приложат уйму усилий к тому, чтобы разочарования не было видно на их лицах, но Маринетт уже заранее все понимала. Горечь и сожаление ощущались все острее с каждой прожитой в смятении минутой. Она не сможет признаться им прямо сейчас, поэтому все проведенное в дороге время придумывала отговорки насчет пропуска второго семестра обучения. Перевод на дистант, ремонт общаги… что еще можно сказать, прежде чем все станет ясно? Ложь бессмысленна, от нее только станет больнее. Но и признавать факт отчисления, особенно вслух и родителям, еще больнее. Ладони почему-то чесались. С чего бы это? Может, аллергия на собственный город? Там старые друзья, родители и абсолютно каждая улица выучены наизусть, как экзаменационные материалы, которые Маринетт успела вызубрить до того, как ее выгнали. И зачем ей это теперь? Раскрытый скетчбук соскользнул с колен, а вслед за ним покатился по полу карандаш. Страницы помялись, но Маринетт лишь молча наблюдала за тем, как карандаш скрывается под сидением в купе. Прощай. Больше не нужен. Руки буквально не поднимались. Наверное, от безысходности. Пусть альбом лежит здесь. Потом поезд поедет обратно и, возможно, вернет его в Париж. Тогда хотя бы малая часть Маринетт останется там. Наверное, попадет в мусорный бак, а потом на свалку. И в конце ее охватит огонь. Сгорит дотла, зато уж точно не замерзнет. Маринетт не знала, зачем приоткрыла окно, тем более зимой. Колючие волны ветра трепали челку и сушили и без того потрескавшиеся губы. Их бы помазать блеском, но зачем? Телефон коротко завибрировал и снова затих. На дисплее высветилось уведомление. 1 новое сообщение от: Алья. Обычно подружки записывают друг друга в социальных сетях как-то покреативнее, чем просто по имени, но долго ли они еще будут оставаться подружками? Какие отношения вообще могут выдержать такое расстояние? Без особого интереса Маринетт разблокировала телефон и открыла сообщение. Алья: — Ты дома? Мы уже скучаем)0) Надеюсь, ты приедешь летом в гости** К сообщению прилагалось фото. Вся компания Маринетт, ее бывшая компания, сидит за столиком в кафе. Алья ближе всех, ее лицо обрезано, прямо за ней Нино, волосы Альи почти полностью его закрыли. Иван в камеру не смотрит, а вот Милен и Аликс широко улыбаются и складывают руки в кривое сердечко. Улыбка Луки как всегда невероятно мягкая, спокойная. Он сидит дальше всех, взгляд у него какой-то печальный, но одновременно ободряющий. Наверное, он понимал, что Маринетт будет больно увидеть эту фотографию. Правда, больно. Вряд ли ей еще когда-нибудь доведется провести время с этими людьми хоть в кафе, хоть в университете, да и в любом другом месте тоже не получится. Маринетт не хватит сил вернуться в Париж «в гости». Алья, наверное, всего лишь хотела таким образом подбодрить ее. Не получилось. Но это и не удивительно, откуда она могла знать, что из-за невинной фотографии сердце Маринетт ощутимо кольнет болью? Поезд замедлил путь, а телефон так и продолжал трястись в слабо сжимающей его ладони. Глаза защипало, Маринетт тут же зажмурилась и плотно сжала зубы. Если расплачется сейчас, то явится к родителям с красными пятнами на лице и опухшими глазами, а тогда родители уж точно догадаются, что в ее появлении есть неприятный подвох. Нет уж, пусть лучше думают, что дочь просто соскучилась и приехала на рождественские каникулы. Двери поезда открылись, холодный женский голос объявил об остановке. Нехотя Маринетт встала, закинула на плечо рюкзак, ухватилась за ручку чемодана и поволокла его на выход. Скетчбук остался лежать на полу и с грустью смотреть на устремившуюся прочь хозяйку. На улице, стоило только Маринетт выкатить чемодан, повалил снег. Колесики лениво потащились по мокрой слякоти, из-за ветра волосы полезли в глаза и рот. Поправлять их не хотелось. Не критично. В автобусе невероятно душно, свободных мест не осталось — пришлось стоять и одновременно придерживать чемодан. Какой-то подросток попытался открыть окно, но его тут же шугнула весьма громкая бабуля, затянувшая длинную тираду о том, какие заболевания могут возникнуть из-за сквозняка. Маринетт не слушала, но уже почти физически чувствовала приближение к своему тесному городу, где все всех знают, всех обсуждают и ото всех ничего не ждут. Это ощущение скорого приезда липким потом прокрадывалось по коже и сосредотачивалось на шее, перекрывая воздух. Из-за этого странного полу-удушья Маринетт несколько раз закашлялась. Все-таки, в чем-то они с Адрианом были похожи — оба дома чувствовали себя, как в клетке. Маринетт до крови прикусила щеку изнутри, и привкус ржавчины тут же немного отрезвил. Нельзя об этом думать. Не думать о нем. Не думать о нем. Не думать о нем. Не думать о нем. НЕ ДУМАТЬ. Да, черт! Думает она о нем постоянно. Даже если думает, что не думает. Все равно думает. И книги она с собой утащила — не смогла оставить там. Ноги затормозили сами собой, стоило только вспомнить о сборниках пьес, аккуратно сложенных в чемодане. Автобусная остановка уже осталась далеко позади, а Маринетт и не заметила, как попала на улицу, ведущую к пекарне Дюпен-Чен. Все как в тумане. Или, что было бы гораздо уместнее, в метели. Вечерний снегопад метелью назвать нельзя, но пусть уж лучше будет именно это слово. Заблудшая в метели. Наверное, именно так ее сейчас можно было назвать. Взгляд метнулся к чемодану — бледно-розовому (цвет один из любимых, но явно неудачный, поскольку на нем хорошо видна вся подцепленная в дороге грязь) и тяжеленному. Заскрипела молния, и в свете фонаря мрачно прошуршали помятые страницы украденных книг. Маринетт прочитала их, но никаких тайн, вопреки своим ожиданиям, разгадать не смогла. Обычные буквы, складывающиеся в знакомые, но бессмысленные слова, и корявые заметки на полях, не имеющие ничего общего с нынешним Адрианом Агрестом. Маринетт подковырнула носком ботинка особенно плотный комок снега и пнула подальше, куда свет фонаря уже не дотягивался. Еще раз с безразличием взглянула на книги и, не глядя, швырнула в мусорку. В яблочко — глухой удар подтвердил факт того, что теперь пьесы нашли свое новое пристанище в урне. Многие бы удивились тому, как четко Маринетт попала в цель, но здесь не было ничего сверхъестественного — мусорка из года в год стоит на одном и том же месте, замерев во времени. Ключ в двери не поворачивался. Внезапно мелькнула несуразная мысль о том, что родители поменяли замки, но Маринетт тут же отшвырнула ее подальше. Быть такого не может. Наконец послышался утвердительный щелчок, а затем тихий скрип входной двери. Добро пожаловать домой. Маринетт изо всех сил выдавливала широкую улыбку, пока родители несколько минут стискивали ее в объятиях и сетовали на то, как она похудела. Ну естественно, для семьи пекарей худоба — кощунственно. На побаливающую голову сразу посыпалась уйма вопросов. Надолго останешься? Почему не предупредила, что приехала? Голодная? Погреть тебе ужин? Конечно же, погреть! Как успехи на учебе? Почему не привела новых друзей? Экзамены сдала хорошо? Понравился город? Ну зачем же все это спрашивать, если Маринетт каждый день звонила им и докладывала обо всем, что происходило с ней за последние сутки. Практически обо всем. Все-таки всего родителям знать не следовало. Например, знать о заключенных в старых серьгах волшебных силах, после рассказа о которых Маринетт наверняка бы уволокли проверять на наличие психических заболеваний. Или о появлении и затем болезненном исчезновении из ее жизни Адриана Агреста, чертового кота с испепеляющим эгоистичным характером. Или об отчислении из университета, поступлению в который Маринетт посвятила всю свою недолгую жизнь. Она не успела ответить, а точнее — соврать, на половину из озвученных вопросов, как поняла, что уже сидит в уютной кухне, а перед ней стоит тарелка с супом и гренками. Мама тем временем разогревала в микроволновке, судя по запаху, ягодный пирог. Возможно, Маринетт было бы приятно вернуться домой. Но не при таких обстоятельствах. — Все хорошо, правда, — фальшиво улыбаясь, выдавила она, когда отец взволнованно уселся на противоположный стул и уже открыл рот, чтобы выдать новую партию вопросов. — Я просто решила сделать сюрприз, приехать на каникулы. Так вот… Сюрприз! Маринетт захихикала. Благо, вспомнила, как это вообще делается. Отец широко улыбнулся в ответ. Кажется, пронесло. — Самый лучший подарок на Рождество! — воскликнула Сабина. Она кивком указала на аппетитно пахнущий томатный суп. — Ешь! Ты же наверняка в дороге не успела перекусить. Маринетт, пересиливая себя, сглотнула и съела несколько ложек. Горячо, язык обожгло. Но вкусно. Еще пара ложек отправилась в рот, на этот раз быстрее. — Сюрприз сюрпризом, но, может быть, тебе все-таки стоило позвонить? — обеспокоенно спросил отец. — Мы бы приехали за тобой, помогли с вещами… — Зачем так заморачиваться? — перебила его Маринетт. Тарелка постепенно пустела, гренки хрустели во рту, выставленный по центру стола пирог медленно остывал. — Я не маленькая, могу доехать сама. Тем более, у вас тут наверняка полно работы. — Да, в предпраздничное время поступает много заказов, — согласилась мама. — Добавки? — Н-нет, — закашлявшись, выдавила Маринетт. Теперь язык довольно ощутимо побаливал. Игнорируя пощипывания во рту, она схватилась за кусок пирога и с преувеличенно большим аппетитом принялась есть. Глотала, почти не жуя. В доме за полгода ее отсутствия многое изменилось: появились новые комнатные растения, ручной вязки плед на диване (скорее всего мама сама связала), ковер, кажется, тоже новый. Занавески, наверное. Кружевные, бледно-сиреневые. Красиво. И вездесущий запах выпечки. Серьезно, он, пожалуй, тянется через всю улицу, а может и дальше. Многим, конечно, этот запах нравится, но Маринетт от него уже начинало подташнивать. Тем не менее, глядя на теплые улыбки родителей, обрадованных приездом дочери «на каникулы», взбудораженные нервы понемногу успокаивались. Маринетт обожала маму и папу, поэтому старалась почаще радовать, возможно, даже в ущерб себе. Вот и сейчас придется врать, чтобы раньше времени не пришлось лицезреть опустошенные лица. А что, если.? Внезапная мысль отрезвила воспаленное сознание похлеще обжигающего супа. Даже рука непроизвольно сжалась, из-за чего ягодная начинка стекла с бисквитного коржа на пальцы. А что, если она уедет обратно в Париж? Найдет работу, будет снимать где-нибудь комнату, а родителям продолжит врать о том, что учится?.. Отвратительная идея, но невероятно заманчивая. Маринетт качнула головой и, поймав недоуменный взгляд отца, сделала вид, что поправляет челку. Отвратительная идея. Нет. Но все же ее стоит обдумать. Доев, Маринетт встала, возможно, слишком быстро, так, что стул громко скрипнул. — Не посидишь с нами? — огорченно спросила мама. — Мы могли бы вместе посмотреть фильм. — Предлагаю «Один дома», — тут же с энтузиазмом предложил папа, чуть ли не бегом переместившись на диван и благополучно заняв своей объемной фигурой почти все место. — Мне бы помыться, отдохнуть после дороги, — вяло улыбнулась Маринетт. Усталость правда брала свое, но скорее моральная, чем физическая. — И «Один дома» мы уже сотню раз смотрели. — Не может такого быть! — заспорил Том. Он уже копался в коробке с дисками. — Мы смотрим его только на Рождество, а Рождество будет явно не сотое в твоей жизни. Хотя, может, в жизни дедушки Ролланда и сотое… Маринетт еще с минуту повыдавала предлогов, чтобы уйти в свою комнату, и, наконец, чмокнув родителей в щеки на прощание, отправилась наверх. Отовсюду смотрит красивое лицо. Стены завешаны плакатами, на ноутбук приклеены стикеры с его безупречным профилем. Даже манекен, на котором Маринетт обычно экспериментировала с одеждой, фигурой напоминал Адриана. Такое чувство, что даже если бы она зашла в свою общажную комнату, она не напоминала бы о нем с такой силой, как эта родная, знакомая всю жизнь спальня. В стареньком компьютере все еще хранится скрытая папка с видеозаписями показов и интервью, занимающая почти все место на диске. Какой же дурой-фанаткой была Маринетт раньше. Пара стремительных шагов — и несколько плакатов, истошно треща, сорвались со стен и заскользили по полу. Из глаз наконец брызнули слезы. Все рвалось на мелкие клочки, топталось и сжималось так сильно, что вместо изображенного человека оставались невразумительные потертые пятна. Маринетт тихо смеялась и плакала одновременно, подкидывала кусочки прошлого в воздух и кружилась над ними, наслаждаясь тем, как обрывки застревают в ее волосах, опадают на лицо и плечи, не желая отпустить. Схватила влажные салфетки, стала изо всех сил тереть крышку ноута, но намертво приклеенные картинки не поддавались. Тогда в ход пошли ключи от дома. Они покрывали пластик грубыми царапинами, но со своим делом прекрасно справлялись. Сколько времени прошло с того момента, как Маринетт тихо прикрыла дверь своей комнаты и ринулась очищать все, что было ею же загрязнено за последние несколько лет? Теперь, ссутулившись посреди полнейшего свинарника, она наконец почувствовала облегчение, как будто только что изгнала из своего пристанища злого духа, вытягивающего из нее последние силы. Возможно, Адриан на самом деле был злым духом, просто Маринетт этого не осознавала. Он постепенно губил ее, потрошил, а сам насмехался. Ненавижу его. Не особо задумываясь над тем, что делает, Маринетт сгребла весь мусор в кучу, затем сунула в пакет. А уже завтра выкинет его туда же, где сейчас покоились взятые без разрешения книги. Медленно, прядь за прядью, расчесала волосы, заделала небрежный пучок. Стащила с себя одежду и босиком прошлепала в ванную, навела обжигающе горячей воды. Нет, в такую она точно залезть не сможет. Покрутила кран, на несколько минут забылась, а вода уже стала холодной. Ну и плевать. Зато взбодрится. По привычке зашипела ванильная бомбочка с блестками. Голая, завернутая лишь в полотенце, Маринетт залезла в постель. В окно раздражающе светил фонарный столб. Такое ощущение, будто они боролись в игре «в гляделки». Столб и Маринетт. Явно очевидно, кто победил. Когда глаза заслезились, Маринетт отвернулась к стене, притянула поближе большого плюшевого кота, затем сразу отпихнула, как только в голову пришла нежелательная ассоциация. Сон не шел. Уже давно. Ноги свесились с кровати и коснулись холодного пола. Скрипнули половицы, как будто назло оповещая весь дом о том, что хозяйка комнаты не желает спать ночью. Маринетт надела серьги, зажмурилась в потоке розового света. Волшебный костюм словно действовал не только на тело, но и на психику — сразу стало немного спокойнее. Может, лечь спать в костюме? Нет, полный бред. Скрипнула оконная рама, ладони поймали несколько миниатюрных снежинок. Все-таки зима невероятно красива, особенно ночью, в свете фонарей, когда снег блестит и хрустит под ногами. Ледибаг ловко забралась на крышу и свесила с нее ноги. Для чего ей теперь это все? Она думала о том, чтобы вернуться в тот сувенирный магазин и отдать серьги продавцу, но не нашла в себе сил, чтобы отказаться от последней радости, крупинки теплых воспоминаний о прошедших месяцах. Нет, без костюма она точно теперь не протянет. Пусть и совсем бесполезном в этом маленьком городке — здесь крайне редко происходят какие-то опасные события. Ночь успокаивала. Наверное, это время больше подошло бы Коту Нуару, а не Ледибаг, но все же… В темноте есть что-то загадочное, умиротворяющее. Маринетт пересела, прислонившись спиной к кирпичной трубе. Из этого угла ее точно никто не увидит, поэтому волноваться из-за неожиданно оказавшихся на улице в такое время прохожих не придется. Ледибаг устало прикрыла глаза, мысленно благодаря костюм за отсутствие холода.

***

Из-за холодного солнечного света веки задрожали и приоткрылись. Ледибаг встрепенулась, едва поняла, что все еще сидит на крыше, а небо уже запестрело от рассветных лучей. Странно, она несколько часов провела на холоде, но все еще чувствовала себя вполне неплохо. Стоит в который раз восхититься свойствами костюма. Тем не менее, ноги и руки затекли и не желали гнуться. Пока Маринетт вставала, колени и поясница пару раз тихо хрустнули. Благо, она рано проснулась, и родители еще спят. Было бы совершенно не смешно, если бы они заметили отсутствие Маринетт в постели. Тут же перевернули бы весь город вверх дном. Ледибаг, не издав ни единого звука, спустилась с крыши к своему окну, осторожно проскользнула внутрь. Серьги почему-то внезапно потеплели, и вряд ли это зависело от перепада температур. Может, прямо сейчас Адриан стал Котом Нуаром, и магия это почувствовала? Маринетт с тоской взглянула на розоватый горизонт за окном, словно надеялась увидеть темный изящный силуэт где-нибудь поблизости. С сожалением вздохнув, она сняла серьги и убрала в тумбочку. Вот теперь холод дал о себе знать, но не так сильно, как предполагалось. Дрожь прошлась по телу, оставляя заметный след из мурашек. Хватит, так нельзя. Из-за чего Маринетт так тошно, как будто весь воздух из комнаты выкачали? Из-за университета или из-за Адриана? Да наплевать! Нужно просто пережить, а потом забыть все произошедшее, и постараться больше не натыкаться на истлевшие воспоминания. Что ей тяжелее дается? Учиться и развиваться можно самостоятельно. Адриана можно забыть. Ага, можно. И то, и другое. Кивнув самой себе, Маринетт раздосадованно усмехнулась. Как будто все так просто. Ей понадобятся месяцы, чтобы переключиться и оставить прошлое в прошлом. А на этом прошлом теперь уж точно должен стоять жирный крест. Такой же неровный, как на стекле в купе поезда. Следующие несколько дней смешались в сплошную кутерьму. Маринетт изо всех сил и с большим энтузиазмом, какого раньше не бывало, помогала родителям в пекарне. Некоторые сложные рецепты выпечки даже записывала. Раньше такого интереса к семейному делу она никогда не испытывала, но теперь следовало быть внимательнее. Пару раз Маринетт даже прозрачно намекнула на желание продолжить работу в пекарне. Мама тогда посмотрела на нее с недоверием и сомнением. Ну еще бы, раньше дочь никогда по доброй воле не вызывалась месить тесто голыми руками. Подруги звали гулять, но Маринетт отказалась — и без того слишком много фальшиво улыбается, а тут еще придется рассказывать о проведенном в Париже полугодии. И уж от подруг точно подавленное настроение спрятать не получится. Пришлось сослаться на обещание провести праздники с родителями. Сон по-прежнему не шел, и тогда Маринетт облачалась в красный костюм и с большой осторожностью отправлялась гулять по дремавшему городку. Чаще всего отправлялась за город и бродила по лесу, залезала на деревья, а потом стряхивала с головы снег, еловые иголки и прочий мусор. Почему-то именно в такие моменты, проведенные в исключительном одиночестве, ей было спокойнее всего. Ледибаг часто бежала куда-то, проверяла собственную скорость и, чаще всего, ставила рекорды, пересекая поля за несколько секунд. Да, потенциал костюма просто невероятен и с каждым днем раскрывается с новых сторон. Правда, здесь этот потенциал в итоге будет зарыт вместе с амбициями его обладательницы. Снег все идет и идет, пушистые ветви щекочут щеки и нос, изо рта вырывается облачко пара. Леска йо-йо скрипит, мышцы наливаются силой и стремятся ввысь, к безграничному небу… — Маринетт! Тут идет та передача, которую ты любишь! — крикнула с кухни Сабина, когда Маринетт пыталась незаметно прокрасться по коридору и избежать ненужных разговоров. — Про модных дизайнеров! Да тут показывают того мальчика, в которого ты влюблена! Только, кажется, это старый показ. Маринетт не успела вовремя отреагировать — Сабина уже потянула ее на диван и усадила перед телевизором. За пределами костюма реакция собственного тела становилась какой-то замедленной. Да, на экране телевизора слегка вальяжно прохаживался не кто иной как Адриан Агрест. Осенняя коллекция — много древесных оттенков в сочетании с насыщенным бархатом. Красиво, как обычно. И вот камера берет крупным планом надменное бледное лицо, напрочь игнорирующее объектив. За кадром звучит голос Габриэля Агреста, повествующий о демонстрируемой модели одежды. Зубы Маринетт скрипнули. — Мам, я вообще-то в туалет шла, — вскочила она, слишком резко стряхивая руку Сабины со своего плеча. Чтобы сгладить напряжение, состроила виноватую гримасу и добавила: — Прости, давай потом посмотрим! И этот выпуск я уже видела несколько раз. — Ты спустилась на первый этаж, чтобы сходить в туалет? — брови мамы недоверчиво поползли вверх, но Маринетт уже переместилась в коридор, а затем стремительно захлопнула за собой дверь туалета. Сердце громко ухало в груди. Опять больно. Нужно немедленно выйти, подышать зимним воздухом.

***

— Маринетт! — внезапно послышался папин оклик снизу. Странно, обычно они не тревожили ее в такую рань. Сначала Маринетт подумала, что ей показалось, но потом снова сквозь сон услышала собственное имя, на этот раз громче. Тогда она натянула одеяло на голову и свернулась под ним калачиком. Я в домике. Детская мысль побудила неловко улыбнуться. Вставать совершенно не хотелось — Маринетт вернулась с ночной прогулки всего пару часов назад, и наконец, спустя несколько дней бессонницы, ей удалось уснуть, причем так крепко, что голова все еще пребывала в плотном тумане. — Маринетт! — не унимался отец. Затем раздались его шаги по лестнице, и вот тогда Маринетт судорожно подскочила. Нельзя, чтобы они заглядывали в ее комнату. Обычно аккуратно убранная спальня сейчас выглядела так, словно недавно ее кто-то вероломно обокрал, не оставив среди вещей ни одного живого места. Благо, мама все еще не решила, что нужно срочно наведаться к дочери. Может, не стоило приезжать сюда? Сразу остаться там, в Париже, все-таки найти работу и снимать комнату у какой-нибудь пожилой женщины? Маринетт задумывалась об этом все чаще, каждый раз, когда чувствовала, что стены и люди давят на нее здесь. Она натянула взятую наугад футболку и выглянула со своего чердака. Футболка оказалась вывернута наизнанку. Плевать. — Что? — крикнула в ответ Маринетт даже громче, чем планировала. В коридоре пусто, но, судя по легкому пронесшемуся по лестнице сквозняку, открылась входная дверь. Не дождавшись, пока кто-то появится в поле зрения, Маринетт недовольно и, пожалуй, слишком шумно потопала на первый этаж. Папа загородил широкой спиной весь обзор, но, услышав шаги дочери, обернулся и с загадочной улыбкой посторонился. Маринетт застыла, балансируя на одной ноге. Легкие схлопнулись и порвались в клочья, опутав сердце своими остатками. Адриан Агрест замер на пороге и неуверенно помахал рукой. Тень улыбки промелькнула на смущенном лице.