Ничего

      Здесь холодно и сыро. Она уязвимо и почти робко кутается в плащ — надо же, разве так себя ведут королевы? Королева. Сколько она была ею? Была ли когда-то?       Была влюблённой невестой, была обезумевшей от горя вдовой, была отчаявшейся, умирающей. Осталась пустой, вывернутой наизнанку; она заглядывает внутрь себя, замирает, когда её спутник ненадолго отвлекается, и не может найти там ту Изабель, которой всегда была, как будто что-то от неё оторвали, как будто не хватает какой-то части.       Впереди дорога — и она храбрится, вздёргивая подбородок, хмурится, зная, что этот путь будет проложен по трупам врагов, но не чувствует ни животного страха, предательски скребущегося в животе, ни праведного гнева, ни-че-го, кроме обязанности, кроме долга, но это — порождение рассудка, выдрессированное, выстраданное воспитанием. Раилаг смотрит на неё, как, наверное, не сумел бы никто другой, и она вдруг отрешённо думает, что он знает — всё знает. Он знает её дольше, чем все прочие, и видит — всё, что она так пытается спрятать, и молчит, лишь держится рядом, подставляет руку, и ничего не требует... и ничего не спрашивает.       Она чувствует себя тенью: растрепавшиеся пряди на плечах, осунувшийся вид, тёмные круги под глазами, без своих доспехов, которые почти стали второй кожей — давящей, впивающейся, но второй её сутью... она бледна, и больше похожа на мученицу, чем на королеву, но Раилаг смотрит на неё так, как рыцарь смотрит на архангела у своего плеча. Изабель пытается ему улыбнуться, не зная, кого из них она хочет ободрить или утешить. Она должна спасти Империю. Если осталось в её жизни ещё хоть что-то, что можно исправить, если остался ещё хоть какой-то смысл после всего, что произошло, то это Империя. Империя выше, чем тёмные, страшные мысли и сны, преследующие её по ночам, которые она забывает по утру — остаётся лишь тень их, отзвук, мерзкое ощущение, сухие глаза и холодный пот. Будто бы кошмары — и те вытащили из неё.       Раилаг касается бережно, только направляет.       Здесь слишком много мрака, а иллюзии, которые играючи порождает свет вырвавшихся из недр горы кристаллов, заставляет её слишком часто оглядываться. Здесь так сыро, что влага будто бы уже успела пробраться ей под кожу, настолько, что она никогда не может согреться до конца, а ладони всегда какие-то шершавые наощупь.       Раилаг бережно поправляет на её плечах плащ, кутая плечи, с уважением, которое пристало проявлять к леди, и старается не задеть, но она чувствует его дыхание возле уха, тонкое прикосновение пальцев где-то у шеи; она благодарно кивает, хотя должна злиться и бушевать, должна бы броситься на него, вытащить меч — и или поразить его в самое сердце, или умереть с честью!       — Любовь моя...       Она должна ненавидеть его, потому что он убил Николаса.       Она должна ненавидеть его, но это он держал её за руку, он защищал её жизнь, он был где-то рядом, когда она, должно быть, совсем не проходила ни на леди, ни на королеву, ни хотя бы даже на человека... она закрывает глаза, чтобы вспомнить, но там только темнота и слишком много боли, которую разум отказывается возвращать. Она не может гневаться. Не может презирать его. Тогда... тогда она должна стыдиться того, что не может. Но вместо этого не чувствует ни-че-го.       Она с улыбкой вспоминает ящера Раилага. Огромное зубастое нечто, слегка покачивающее хвостом при виде Изабель, и щурящее слишком умные глаза. Она касается пальцами морды этого создания, и Раилаг стоит рядом, не говоря ничего, лишь держа ладонь на седле, и они вообще слишком много времени проводят вот так, вместе. Она терзается немного меньше рядом с ним, оберегаемая, защищенная (и это впервые не вызывает ни внутреннего бунта, ни возмущения, ни невозможности усидеть на месте), принимаемая, а он... словно бы каждый раз то ли поверить не может, то ли радуется, то ли всё сразу, оттого что она здесь и жива.       В воду что-то падает с тихим плеском, и рябь достигает покатого каменистого бережка; тогда взгляд Изабель падает на её отражение. Слишком холодная, слишком тихая, слишком отрешённая. Она едва вспоминает, что должна была ответить.       — Да?       Раилаг слегка склоняет голову. Он выше лишь совсем немногим — должно быть, потому и ящер у него такой невероятно огромный — но достаточно взгляда, чтобы он выглядел внушительнее прочих. Изабель вдруг думает: если я не могу справиться и с одной жизнью, как же ты смог пройти через три, и остаться таким?       — Я должен идти, — но его голос говорит "я очень хочу вернуться".       Она почти хочет сказать: возвращайся.       Но не говорит ничего.