Ничего

      Её тело искалечено, душа изорвана, но дух ещё не сломлен. Изабель спешивается, передавая поводья подоспевшему конюху, и выпрямляется. Сила воли — вот, что у неё осталось. Её корона сгинула — и поделом, слава Эльрату, что это кончилось — империя пала, равно как и её семья, её дом, её честь, статус, богатство, в конце концов. Её лицо стало лицом сначала сумасшедшей узурпаторши и пособницы некромантов, а затем — тиранши, демоницы, зла во плоти, и даже если это — иллюзия, то реальность заключается в том, что это самое зло она не по своей воле, но всё-таки породила.       Изабель с чувством щемящей тоски оглядывает то, что осталось от родной усадьбы. Здесь мало людей, те, что есть — были преданы её семье уже очень-очень давно. Поместье пришло в опустение, как и всё прочее в её жизни.       — Вас ждали, — оповещает её слуга, склоняясь в полупоклоне. — Он представился, как Раилаг.       Почему его впустила стража — не то чтоб большая загадка. Или слухи ползут быстрее и ловчее, чем она думала, или... ну, те, кто здесь остались, мало что могут сделать с заявившимся, если не сказать — вообще ничего, потому Изабель только кивает, и из тени изящной, овитой плющом арки, выглядывает наконец знакомая фигура.       В груди что-то сжимается, скручивается в животе. Это — худшая из битв, что была в её жизни.       Раилаг красив. Не только хищной элегантностью, сквозящей в нечеловеческом и ловком теле, не тонкими изгибами или силой, струящейся в этих руках, но умом, хитростью, намерениями.       Изабель невольно вспоминает холодные, бледные пальцы, робко, запретно касающиеся тыльной стороны её ладони. Ей с трудом удаётся воспроизвести картины тех дней полностью, когда её душа была расколота, но ощущения, слишком яркие мгновения оказались вырезаны в ней наживую, словно бы только ради того, чтоб каждый раз напоминать о себе стыдом, страхом, желанием, тёплым и жгучим одновременно чувством, пропитавшим самые её кости.       — Ты вернулся, — она слегка приподнимает брови, но её голосу не хватает равнодушия, — я приветствую тебя.       — Слишком официально, — осторожно укоряет он. — Я прошу прощения за неожиданный визит, Изабель. Я ненадолго.       Похож, должно быть, на кота. Большого, опасного, непредсказуемого кота. Изабель смотрит на него искоса, ждёт, когда слуги уйдут, занимаясь повседневными делами, но она уверена, что они смотрят. Он вежливый — и всегда был чрезмерно вежлив с ней, даже когда руки у него были горячие, горящие глаза были спрятаны за шлемом, а дыхание было подобно дыму, и она ненавидела его, так сильно, что болело от гнева в груди. А теперь она вспоминает эти тёмные пряди, щекочущие ей щёку, успокаивающий голос, крепкую хватку на её плече, когда они сражались бок о бок, отдавали команды плечом к плечу. Он сильный. Слишком сильный.       — Пройдём внутрь, — она всё-таки не удерживается от осторожной улыбки, и он принимает её руку.       Невозможно о нём не думать. В её походной сумке лежит несколько писем, которые он ей отправил и которые на самом деле до неё дошли, что удивительнее всего. Осторожные, немного даже церемонные, и неизменно исполненные тоски, а она в ответ отправила только одно, сама не зная, как вообще посмела.       Вечер встречает их стрекотанием снаружи, негромким шумом с кухни, и шорохом нежной весенней листвы.       — Я задержусь на несколько дней, — Раилаг выглядит здесь одновременно чужеродным, и вместе с тем Изабель рада, что он здесь. Она вдруг думает, что, если бы его не было, то это место превратилось бы в темницу — как тела, так и её разума, которой она подвергла бы себя сама. — Если ты позволишь, конечно.       — Я не могу тебе отказать, — Изабель сжимает бокал вина, большим пальцем обводя дорогую гравировку, но старается не смотреть на собеседника. — Я... получила твои письма.       Он видимо напрягается, но откидывается назад, на спинку.       — Хм. Я знаю.       — В самом деле?       — Огромные глаза гонца, когда я наказал его добраться до тебя при любых обстоятельствах, сказали мне о надежности больше, чем любые гарантии.       Уши Изабель краснеют, когда она закашливается, торопливо опуская сосуд на небольшой резной столик.       — Любовь моя.       — Да?       Как он смог принять всё это? Всё, что произошло между ними? Проклятия, которыми она его осыпала? Как она сама могла принять всё это?       Но вечер тёплый, весна вступила в свои права, а у него почти урчащий голос, под стать его натуре, и слишком много слов для неё одной, и она вдруг чувствует, как бесконечно устала.       Она опускает голову на его плечо и закрывает глаза. И всё становится правильным.       Может, тогда, без части своей души, она всё ещё знала, что делает.