0
12 августа 2022 г., 17:15
Когда Скарамучча открыл глаза – медовое солнце уже было рассечено тонкой полосой на горизонте, отделившей потемневшее море от пурпурного закатного неба, а поверхность воды в онсэн окрасилась в бело-розовое из-за налетевших отовсюду лепестков. Тонкие запахи цветущей камелии и вишни тянулись по всему региону, оседали в волосах и шёлковых нитях одежды, не надоедали даже спустя десятки лет странствий и укоренившейся в груди ненависти к Инадзуме, не надоедали даже не смотря на яркие воспоминания об Эи, от кожи которой тоже пахло цветами.
Скарамучча поднял руку над поверхностью воды, поймал в ладони несколько бархатных лепестков, а затем поднялся сам. Горячий источник не снял тянущую боль в мышцах, но ослабил напряжение достаточно, чтобы не завалиться на кушетку к Дотторе и не подставиться под его острые хирургические инструменты; настроения на то как-то не было. Заинтересованно наблюдавший за ним взгляд синих глаз только укрепил желание поскорее уйти, и Сказитель медлить не стал – потянулся к сложенной у края источника хлопковой юкате.
Тарталья, припавший плечом к дверному косяку и скрестивший на груди руки, с неподдельной жадностью смотрел, как тот провёл пятернёй по кончикам мокрых волос, как неспешно расправил на плечах белую ткань и как неторопливо дошёл до него, оставив мокрые отпечатки стоп на холодной каменной плитке, как презрительно посмотрел, остановившись совсем рядом. Надменность в его взгляде раздражала. Каждый чёртов раз. Раздражала так сильно, что попытаться размазать её по лицу одного Предвестника не казалось такой уж бредовой затеей, с другой стороны – Тарталья достаточно извращён чтобы получать несравнимое удовольствие от разрушительного и тлетворного источника бед Инадзумы.
– Так и знал, что найду тебя здесь. Прям сердцем чувствовал.
– А я надеялся, что с задания ты не вернёшься и больше я не увижу твою довольную рожу.
– Ну-ну, Скара, – тягуче протянул Тарталья и издевательски склонился ниже, уравнивая разницу в росте; получилось слишком близко, слишком интимно, слишком волнующе, однако он не придавал этим словам даже толики смысла покуда находился в непосредственной близости к Сказителю. – Такое красивое личико и такой грязный рот. Где твои манеры?
Скарамучча хищно улыбнулся, приставил ладонь к чужому животу – кожа грубоватая и изрезанная тонкими нитями шрамов, твёрдая от напряжённых мышц под ней – и плавно заскользил ею выше, обогнул линии груди, остановился в районе шеи, прибившись пальцами к бьющемуся участку. Трепет чужого сердца был таким сладким и волнующим, что пришлось тихо сглотнуть; подавить страстное желание вспороть чужую грудь и посмотреть на влажный сердечный комок поближе.
– Мне кажется, или любимый пёсик Царицы потерял дорогу к своей конуре? – крепко сжав чужую шею, Сказитель потянул её вниз, вынудив неудобно сгорбиться и в конце концов припасть коленями к холодному полу. – Помочь тебе вернуться или ты самостоятельный мальчик?
– В последний раз тебе не хватило смелости подойти к её трону.
– В этот раз мне хватит смелости раздавить твою гортань, – его пальцы легко прощупали дёрнувшийся выступ широкого кадыка. – Раскрошить её как стекло и оставить тебя здесь умирать. Как думаешь, Царица оценит мой подарок?
– Сомневаюсь.
Он неторопливо опустился на корточки и, продолжая удерживать Тарталью за шею, повалил того на лопатки, чтобы затем оседлать его крепкие бёдра. Чайлд же не предпринял ни единой попытки воспротивиться, совсем ничего, чтоб и без того чудовищная гордыня Сказителя осталась в зародыше, и теперь, оказавшись в обманчиво-беспомощном положении, ухмылялся краешками губ и увлечённо смотрел в сине-фиолетовую радужку, напоминавшую инадзумские фиалковые цветы. Было в них нечто странно-прекрасное, как и во всём его облике: короткие пряди волос разлетались от вечернего ветра и обрамляли лицо – спокойное, отрешённое, но с едва-едва заметным налётом самоуверенности и господства, присущими человеку – человеку ли? – способному без колебаний уничтожить годзоку и сравнять с землёй регион. Его внешность шла вразрез с испещрённым хаосом нутром, и только Тарталья один из немногих кто знал, насколько легко он направлял клинок, насколько легко он решал кому жить, а кому уйти на тот свет – мучительно, конечно. И Тарталья же был одним из немногих кто мог вынести его надменный характер, и он же был единственным, кто сорвался бы следом, стоило Скарамучче прикоснуться к желанному гнозису.
Подол юкаты задрался и Чайлд решительно этим воспользовался: прочертил широкими ладонями от коленей и выше, проникнул пальцами под края белой ткани, удержал мечтательный стон от ощущения нежности кожи. До чего удивительно это было: у бессердечного наёмника такое трепетное и возжигающее желание тело; не удивительно то, как отчаянно хотелось его сломать.
– Говоришь о моих манерах, а сам будто в лесу вырос, – Скарамучча презрительно посмотрел на веснушчатые руки на своих бёдрах.
– Я вырос на просторах Бездны и самостоятельно завоевал право на жизнь, а с чего бы это право должно быть даровано искусственному существу вроде тебя?
Чайлд звонко рассмеялся, вздёрнув подбородок, едва Сказитель поддался на провокацию и навалился на него, оказавшись в такой близости, что едва-едва сорванное от крохотной вспышки недовольства дыхание опалило бесстыдные щёки. Треск его напускной невозмутимости доставлял ни с чем несравнимое удовольствие, отказаться от которого было бы большой глупостью. И Тарталья никогда себе не отказывал, даже если это стоило ему нескольких ночей в лазарете или парочки переломанных костей – пустяки, и не такое переживал.
Голос Скарамуччи растянулся на каждом слоге, а пальцы его – мелкие, но чертовски хваткие – твёрже обхватили шею:
– Заткнись.
И зачем он только тратил своё время: мог пройти мимо, мог проигнорировать, мог не обратить никакого внимания на упрямство и раздражающее пустословие, собранных в назойливом рыжем парне, однако.
Однако что?
Он провёл ладонью по свежей ране чуть выше линии чужих ключиц. Рваные края её покраснели, взбухли и едва стянулись; под давлением короткого ноготка – разошлись вновь, пустив наливающуюся прозрачно-алую каплю. Тарталья не скривился от боли, не дёрнулся. Всё также смотрел с ошалелым восторгом, с которым вступал в сражения и вспарывал тела живых и неживых существ.
– Меня так заводит твоя ярость, – голос Чайлда пылкий, порывистый, с приятным изломом в нижнем диапазоне.
– Это влияние Бездны тебя так извратило? Или ты родился таким: похотливым и жадным?
– Тебе действительно важно это знать?
– Не особо. Просто человеческий интерес.
– Человеческий, говоришь…
Тарталья не знал точного ответа. Пропитавший разум хаос и одиночное нахождение в мрачном небытие, влияние Глаза Порчи и использование огромного боевого тела, ему не принадлежащего, всё это время от времени щедро спутывало мысли. Так что было ли это с рождения ему предначертано или и правда нахождение в Бездне изменило нутро, вывернуло наизнанку человеческую суть, оставив где-то в пограничном состоянии между смертным человеком и жестоким существом? В этом ли причина, что он, напитавшийся первородным хаосом, прогнавший по рукам бесчисленные реки крови и нёсший в себе неведомую и сокрушающую всё вокруг деструктивную силу, был так близок к такому же средоточию погибели, закованному в искусственно-созданном юношеском теле?
Влажный язык широко мазнул по открывшейся ране, и Тарталья едва слышно простонал. Противоречивые чувства взвились голодными змеями и усмирить их казалось непосильной задачей, не говоря уже о том, чтоб думать о причинно-следственных связях; по крайней мере не в тот момент, когда чужие ягодицы так соблазнительно тёрлись о собственный член.
– Удивительно, что у настолько слабого человека такая сладкая кровь.
– Можешь ещё кое-что взять попробовать. Уверен, тебе понравится.
Скарамучча широко лизнул подбородок, раскрасив его бледно-розовым, а затем опёрся о колени и ловко поднялся – с долей грациозности, с лёгкостью, с которой он же выпрямился во весь рост и разгладил складки на юкате, с которой он поднял ступню и опустил её на чужую грудь. Безрассудство Тартальи раздражало. Раздражала и его бестолковая заносчивость, позволяющая думать, что это он контролировал ситуацию, и что именно его проницательность держала руки Шестого связанными. Тарталья хлопотный и взбалмошный парень, абсолютно сумасшедший и живший на адреналине воин, и его вездесущность порой доставляла проблемы, однако всё это не представляло угрозы. По крайней мере для Сказителя.
Жар чужой кожи отчётливо ощущался даже сквозь неразвитое осязание, и Скарамучча вдоволь наслаждался этим чувством: чуждым и опьяняющим. Он медленно провёл ступнёй по плоской груди, очертил гладкие изломы рёбер и опустился к поджарому животу.
– Самое время подумать над своими действиями, а то знаешь, у настоящих людей кровь горячее твоей, – Чайлд шумно сглотнул, не отрывая взгляд от темнеющей фиолетовой радужки.
– Вот как? И к чему же могут привести мои действия?
Сказитель хищно улыбнулся и повёл ногой ниже, туда, где отчётливо вздымалось махровое полотенце, скрывающее наготу. Пальцы неторопливо заскользили по её мягкой ткани и ещё неторопливее обогнули контуры твердеющего члена, отчего Тарталья не сдержался и тихо выдохнул. В сражениях, в разговорах, в постели – он заводился так легко, что Скарамучче не стоило особых усилий вывести его из состояния спокойствия. Было в этой слабости нечто, что раззадоривало и его самого, потому он в очередной раз издевательски надавил на член, уловил подавленный вздох и поймал на себе жадный взгляд. Синева глаз штормила и тонула в расширенном зрачке, расфокусировано блуждала по лицу Сказителя и тот немедля понял, что заигрался, но позорно отступить – не в его интересах.
За две секунды до того, как тонкие губы надломились в агрессивной ухмылке, а выражение лица обратилось в помешательство и охотничий азарт – последнее что могли увидеть умершие от рук Одиннадцатого – Скарамучча успел отвести стопу и насмешливо улыбнуться, сделать несколько шагов в сторону выхода из онсэн. За секунду до того, как Тарталья восторженно заскулил, раззадоренный очередной выходкой совсем не заботящегося о своей безопасности Шестого, так легко размазавшего мысли по стенкам черепной коробки и сконцентрировавшего на себе внимание. Сердце участило ритм, а руки инстинктивно потянулись чтобы забрать, приручить, овладеть. За полсекунды до всего этого, Тарталья ловко подскочил на ноги и добрался до него – желанного. Оплёл тугими лозами рук и толкнул к тумбе, развернул к себе и зацепил губами самодовольную улыбку, едва не порезавшись об её острые резцы.
Закатное солнце рисовало янтарные всполохи на водной глади источника, рассыпало на светлой коже золото и подсвечивало большие сине-фиолетовые глаза. Одного взгляда в них хватало, чтобы увидеть саму Бездну; Тарталья вспомнил зияние её беспросветных широт и непроницаемый сумрак, окутывавший всё вокруг, где тысячи мрачных теней выглядывали из чёрных облаков под ногами и тянули руки с беззвёздного неба. Всё это вместе с неугасающим чувством тревоги отчётливо виднелось в глазах Скарамуччи – невозможно красивых, погибельных.
– Не перестаю удивляться тебе, – прошептал Чайлд, оставляя порывистые поцелуи на губах и щеках. – Нарываешься и не убегаешь, не останавливаешь. Делаешь вид, что не заинтересован… правда думаешь, что я в это поверю? Или же тебе так не терпится быть оттраханным, а просить нормально ты так и не научился?
– Разве я похож на того, кто бежит с поля боя? – по ладоням Сказителя заструились потоки Электро элемента, коротко потрескивающих на коже, они же отразились бликами льдистого пурпура в его глазах. – А вот тебе пора бы начать трезво оценивать силу соперника.
– Да ладно тебе, Скара. Неужели забыл, сколько раз я пускал твою кровь?
– Какая, к чёрту, разница? Ты не смог выиграть ни одной битвы со мной.
– Пока не смог.
– Ты ещё слишком слаб и неопытен. Забудь о сражении с Капитано, он мокрого места от тебя не оставит.
– В последний раз я успел поранить тебя и сбить кулаки!
– В последний раз ты чуть не сдох, чем доставил мне массу неудобств.
– И правда. Но ты ведь мог оставить меня там умирать, но не сделал этого, – нетерпеливые руки спустили с плеч складки хлопковой ткани и грубо схватили за бока, плавя гладкость кожи как масло под горячими пальцами. – И не смей говорить, что сделал это только потому, что мы оба – члены высшего эшелона, а ты – всего лишь верный напарник, который по кодексу не мог бросить меня там. У тебя ведь есть на то свои мотивы, я прав?
– Какой же ты пиздливый, – усмехнулся Скарамучча, поймав чужие губы и оставив на них болезненный укус. – Тебе стоит поучиться вовремя захлопывать свой болтливый рот.
От скольжения чужих рук пробуждалось желание – мучительно-сладкое, липкое, тянущееся как горячая карамель, растекающееся по всему нутру, и сосредотачивающееся снизу – в области паха. Ещё больше оно пробуждалось от мысли, что несколько часов назад эти же руки сжимали рукоять Гидро клинков, неумолимо ломали кости и раздавливали хрящи, кромсали, обезглавливали и разрушали, а теперь ненасытно оглаживали его кожу, рассыпая горсти мурашек по спине и предплечьям. Безжалостные в бою и жадные в близком контакте, когда голова будто бы попадала под толщу воды и ничего рационального в черепной коробке не зарождалось, только будоражащее чувство внутри – слишком сильное и искомое чтоб устоять или заупрямиться.
– Тебе не хватает практики в понимании тонкостей человеческого поведения. Может возьмёшь у меня парочку уроков?
– Может всё-таки закроешь свой рот?
– Я бы лучше закрыл твой, и далеко не языком, а кое-чем более существенным.
Скарамучча широко оскалился и с силой надавил на крепкие плечи, заставив во второй раз за день пасть перед ним на колени:
– Лучше займись делом, напарник. С моим членом во рту ты мне нравишься больше.
Поддетый пояс юкаты легко соскользнул с бёдер, позволив тонкой ткани вспениться волнами у ног и обнажить юношеское тело: молочно-белое, без следов былых битв и рубцов, идеальное во всех линиях и совершенное в пропорциях. Абсолютно чистый и непорочный холст, ожидавший своего мастера.
Тарталья блаженно уткнулся лицом в бёдра: широко лизнул их внутреннюю сторону и повёл языком выше, несколько раз прикусил тазобедренную кость и оставил влажные поцелуи на плоском животе. Кожа такая мягкая, что невозможно остановиться. Совсем не юношеская, и уж точно не характерная для офицера самой сильной военной группировки Тейвата, впрочем, Чайлд каждый раз не переставал сдерживать свой восторг. Скарамучча, смотревший на него сверху вниз, едва унял срывающиеся с языка едкие комментарии: сидевший в его ногах порочный ребёнок явно требовал к себе больше внимания. Намного-намного больше. Потому он бесцеремонно схватил его за волосы и настойчиво ткнул в полувставший член; тот мазнул влажной головкой по губам и толкнулся между, почти сразу попал внутрь и лёг вдоль горячего языка. Во рту оказалось жарко и мокро, опьяняюще хорошо; подлец отлично знал, как сделать ещё лучше.
Чайлд не предпринял попытки встать и не отпрянул. Впрочем, долгих прелюдий он тоже не любил, потому стиснул пальцы на худых бёдрах и послушно двинул головой, вогнав член глубже – к горячей глотке, оплетая языком и старательно лаская. Он действительно знал как доставить удовольствие тому, кто о нём отродясь не знал, и именно это знание заставило чувство собственного достоинства несоизмеримо раздуться. Сидя перед Скарамуччей на коленях и беря в рот, он вопреки всему ощущал свою важность и особенность, к которым тот оказался так падок. Стоило немного приласкать, и у того под коленями каждый раз дрожало, о чём Тарталья, конечно же, никогда не рассказал бы.
– Работаешь языком ты лучше, чем выстраиваешь диалог. Не думаешь заняться этим на постоянной основе? К чему тебе все эти битвы?
И откуда только в нём столько колкости, столько презрения и самоуверенности, особенно сильно ощущающихся, когда он возвышался над ним – Тартальей – и внимательно смотрел, как чужой рот старательно заглатывал член, а губы и подбородок блестели от размазавшейся слюны. Пальцами он крепко перехватил у корней мягких рыжих волос, заставляя двигаться быстрее.
Через некоторое время собственное возбуждение неприятно стянуло низ живота – Чайлду хотелось прикоснуться к себе, однако убрать руки с бёдер и кончить быстрее куклы – непозволительно. И тогда он решил играть грязно: взял особо глубоко, прижившись носом к паху, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. И совсем скоро слух отчётливо уловил сбитое дыхание.
– Поинтересуешься у своей почтенной Царицы, нет ли у неё вакантного места для особо услужливого мальчика? Естественно, как только вытащишь член изо рта и утрёшь свои губы, – усмехнулся Скарамучча, но быстро прервался на тихий стон, ощутив, как приятно сжалось чужое горло.
Желание горело и скоропостижно сжигало всё то милосердное, что ещё теплилось в груди. Раздражение от чужих провокаций сдавливало кулаки, потому Тарталья воспользовался секундной слабостью и ухватил держащую его руку за запястье. Застывший в моменте особого наслаждения Скарамучча успел только тихо усмехнуться, прежде чем его руку скрутили за спиной, а затем и вовсе ткнули лицом в лакированную деревянную поверхность.
– Я ведь предупреждал…
Сказитель рассмеялся и высвободил часть элемента, искрами пронёсшегося по коже и кольнувшего кончики пальцев:
– Думаешь, я боюсь того, кто прячет страх прошлого под глупым бесстрашием?
Тарталья нашарил в ящике тумбы склянку с прозрачным водянистым маслом, уверенно раздвинул чужие ягодицы и щедро налил её содержимое между. Закатное солнце к тому моменту уже было безжалостно проглочено холодным морем, и светлая кожа под пальцами не оттеняла золотистым как раньше, а едва отливала серебристым светом обглоданной кости крупной луны. В тот же миг Чайлд подумал, что тёплый оттенок подходит ему многим лучше, и тяжёлой ладонью оставил розоватый след. Сказитель неосознанно дёрнулся и зашипел, замер в попытке бросить язвительное замечание, но некстати почувствовал, как склизкие пальцы стали нетерпеливо растягивать его изнутри.
– Это ты мне о страхе говоришь? Сам ведь боишься своих фантомных чувств, которые возникают, когда я трахаю тебя.
– Какая невероятная… проницательность.
– Расскажешь какого это – испытывать светлые чувства, когда в тебе находится мой член? – голос Тартальи понизился до шёпота и оказался совсем рядом, а его влажный язык широко лизнул ухо.
– Может и ты расскажешь… – сквозь глубокое дыхание ответил Скарамучча. – Каково на вкус понимание, что ты испытываешь влечение к… синтетической оболочке?
Чайлд глухо рассмеялся и поднялся с его спины, вытащил пальцы и смазал остатками масла свой член:
– Не знаю на счёт оболочки, я вот вижу нарывающегося на грубость мальчишку.
– Видел бы ты своё лицо когда кончаешь в меня, – Сказитель развернулся вполоборота, чтоб успеть освежить в памяти поддетое возмущением выражение Одиннадцатого, и не прогадал. Даже за клыкастым оскалом было видно насколько правдивы его слова.
– Ещё что-то хочешь добавить?
– Хочу напомнить тебе, что из всего разнообразия прелестных тейватских мужчин и женщин, трахаешься ты исключительно со мной. Забавно, не правда ли?
Тарталья провёл мокрой от смазки головкой между ягодиц, а затем легко погрузил её внутрь. В тот же момент он наклонился и успел поймать лицо Сказителя, попытавшегося отвернуться, жёстко схватил его за линию челюсти и настойчиво вовлёк в поцелуй. Целовал он жадно, ненасытно, мокро, так, что тот не всегда поспевал и не мог поддержать быстрый темп. Как будто всё это было миром грёз или сладострастным сновидением, когда в любую минуту каждое хрупкое составляющее могло раствориться или кануть в небытие. Но ни тем и не другим оно не было и оба находили подтверждение этому в болезненных укусах и жарком дыхании, оседающим влагой на сырых губах.
Тихий стон выпал из груди вместе с первым глубоким толчком, когда Скарамучча зажмурил глаза и блаженно свёл брови. Его длинные ресницы дрогнули на втором – особо глубоком толчке, когда член вошёл в него до самого основания – и пальцы добела вонзились в кожу на третьем, когда Тарталья полностью вышел и в одно слитное движение выбил воздух из лёгких.
Сказитель был прав: Чайлд приходил только к нему. Ведомый сгустками разрастающегося хаоса под прутьями рёбер и клокочущего сердечного пласта, он всегда находил его – неприкаянного, своенравного, мятежного, стремящегося к избавлению от вечности всеми невозможными способами. Отражение разрушительной силы Архонта и её твёрдая воля, сосредоточенные в неуступчивом и страстном существе. И Тарталья слишком онемел в вопросах романтического интереса, потому не мог разумно объяснить отчего его тянет к близости с одной строптивой недотрогой, словно он влажный кленовый лист, прилипший к конкретному окну. Чувствовал он определённую тягу, некий одержимый интерес; и ведь никто из них не должен был обретать глубокую привязанность. Не в рамках ненастоящего мира и правил, в которых они жили день ото дня. Не в том времени, где тело было напитано кровью извне, а смерть тянула свои когтистые руки, стремящиеся невовремя схватить под локти.
Тарталья брал его глубоко, размеренно и плавно. Крепко сжимал гладкие юношеские ягодицы и раздвигал их чтоб лучше видеть, как член стремительно проникал в податливое нутро. Изредка он припадал к тонкой спине и оглаживал линии позвоночника и скалистые выступы позвонков, грозящихся вот-вот разодрать тонкую шею, проводил по белоснежным матовым плечам, собиравших на себе искристый лунный свет, и устремлялся в них с неглубокими укусами, чтобы этот же свет преломить, убирал длинные нижние пряди и выцеловывал кожу под линией роста волос. Скарамучча только тихо постанывал и мелко дрожал, стоя высоко на носочках и елозя плоской грудью по поверхности лакированной тумбы.
Тяжесть приятно тянула низ живота, набухала под кожей и двигалась выше – в стремительно пустеющую голову, где каждый толчок дробил мысли в мелкую крошку. Скарамучча собрал бы их всех потом, а сейчас – ощущение тягучего удовольствия, словно осевший на языке вкус тёплого молока из сладких данго, горячие пальцы, несдержанно сжимающие его бёдра и крепкий член внутри, скользящий так легко и правильно, что на время забывалось, что позади него находился взбалмошный наёмник, в которого время от времени хотелось вонзить серебристую сталь клинка. Именно он вёл влажными губами и рассеивал поцелуи по его щекам и шее, и именно он лениво вылизывал чувствительный загривок и острые выступы лопаток. В этих излюбленных Тартальей местах кожа наливалась алым особенно густо, напоминая цвет инадзумских кровоцветов, однако бутоны эти не цвели на искусственной почве и тому приходилось взращивать их снова и снова. Это походило на ритуал, к которому он подходил крайне трепетно: как оставлять синие отметки на противниках было обязательной частью тактики и неизменным стилем боя, приводившим в ненормальный восторг, так и над Скарамуччей он млел и скоропостижно терял контроль, видя, как подрумянивалась кожа под пальцами. Такая мягкая, гладкая. Пахнущая белыми камелиями и душистой водой.
Тарталья глубоко и размашисто толкался в него, отметив, как податливо расступались искусственные мышцы перед его членом. Пальцы мелко дрожали и сминали бёдра неконтролируемо сильно, и будь в Сказителе чуть больше от человека, он бы непременно почувствовал жёсткую хватку и попробовал вырваться, однако всё что он получал – искомое удовольствие, в момент участившее его дыхание и опустившее веки со стрелками слипшихся от влаги длинных ресниц. В нежности Чайлд не нуждался, ровно как в признаниях или прогулках под луной, но вот колкость и чёрствость одной инадзумской диковинки приходилась до невозможного в пору.
Обрётшие ориентиры во тьме: Тарталья – в чернеющей пустоши Бездны, а Скарамучча – в чёрном бесконечном сне, взрастившие первородный хаос в груди, теперь они находили редкое облегчение в слиянии тел – лучше всего подходящих друг другу.
Чайлд скользнул пальцами по чужой тонкой шее и пропустил небольшой выступ кадыка между указательным и средним:
– Посмотри на меня, – прошептал он, утыкаясь носом в стык уха и челюсти, ведя холодным кончиком по мягкой щеке.
Сказитель лениво обернулся и прижался к чужим губам – искусанным, вспухшим, и наверняка неприятно саднящим, ровно как саднила и болезненно-пульсирующая брешь в его груди, напоминающая о себе намного реже, стоило горячей ладони лечь поверх. Удивительно что у мальчика, родившегося между бескрайних морозных равнин и льдистых озёр Снежной, выросшего в бесплотных объятиях Бездны, тело было таким горячим и отзывчивым, а руки умели не только разрушать. Всё это походило на стремительно тлеющие остатки человечности, которые хаос, хранимый между подскакивающим сердцем и камерой из костей, ещё не поглотил и не выплюнул в виде искажённого продукта. Скарамучче нравилось наблюдать за этой изменчивостью, и он был хотел проследить её до самого конца, первым взглянуть в глаза Одиннадцатого Предвестника, поглощённого Бездной.
Пальцами подцепив подбородок, Тарталья поцеловал его глубоко и настойчиво, не позволяя отвести голову назад. Он жадно проглотил обрывки тяжёлого дыхания и редко вырывающееся из горла поскуливание; Скарамучча попросту не поспевал за движениями чужого языка во рту, потому почти не шевелил своим.
– Такой отзывчивый, – Чайлд скользнул по влажному подбородку пальцами и протолкнул их между губ Сказителя. Внутри крышесносно горячо, мокро и так хорошо, что стало чересчур тяжело в паху. – Такой послушный когда оказываешься подо мной.
Удовольствие прокатилось беспощадной волной под кожей от пошлых образов в голове, от картинки, стоящей перед глазами: Шестой Предвестник такой влажный, покорный, извивающийся и предельно зависящий от его члена, такой, каким не видит его никто. Волна эта совершенна немилостива к нему самому, потому Тарталья с силой сжал челюсть и понял, что не продержится долго. Он вынул пальцы из чужого рта и хватило одного мимолётного взгляда на них – склизкие, густо измазанные слюной – чтобы крепко обхватить член Сказителя и несдержанно толкнуть по нему рукой.
– Я могу… в тебя?
– Не смей, – тут же отозвался Скарамучча и глухо застонал: чужая ладонь за десяток движений подвела к разрядке, а натянутое как тетива тело моментально встрепыхнулось, переживая яркую вспышку наслаждения. Он не знал испытывал ли он тоже самое, что испытывал в такие моменты Тарталья, однако миг этот был таким ослепляюще-ярким, что всё вокруг померкло и перестало иметь хоть какую-то важность.
В голове не нашлось ни единой мысли: мрак и тьма. Но не те, что он встречал во снах; эти всегда проявляли себя ночью и являлись предвестниками скорого рассвета – неминуемого. И Сказитель достаточно времени провёл в странствиях, много земель повидал – выдаваемых за реальность, и о многих знал – существующих вне человеческого понимания и тейватских границ, и за отсутствием сна много рассветов он успел застать и много ещё хотел бы запомнить. Разделить. С кем-то конкретным.
Он смог разлепить веки только тогда, когда сквозь непрекращающееся тяжёлое дыхание и тихий рык стал слышен стрёкот цикад и щебетание ночных птиц, а тяжесть навалившегося на него тела куда-то исчезла. Между ног было мокро, и кожа липла от смеси слюны, пота и подсыхающей спермы, губы – единственные – ощутимо вспухли и налились болью, а внутри груди проявилась приятная лёгкость, остававшаяся в нём всякий раз, стоило Тарталье оказаться в непосредственной близости. Этот рыжий мальчишка обладал необъяснимой способностью вытягивать скапливающиеся за левой частью рёбер надоевшие занозы, а своими настойчивыми прикосновениями он умел втирать нечто эфирное, приносящее хоть и временное, но облегчение.
Странное чувство, походящее на износ искусственной оболочки.
Продолжая находиться рядом, встретит ли он свой конец?
Скарамучча медленно поднялся, расправил затёкшие плечи и завёл руку за спину; пальцы между ягодиц измазались в прозрачно-белом:
– Серьёзно… сдохнуть захотел раньше времени? – он перевёл грозный взгляд на Чайлда, выглядевшего бодрее и счастливее чем бывал по утрам.
– Прости, не успел, – пожал плечами тот и хорошенько потянулся, разминая позвоночник. Самодовольная ухмылка его сияла на лице ярче света изъеденной кратерами луны.
– Специально это делаешь? – Скарамучча подошёл к нему и остановился в несколько сантиметрах, смотря снизу вверх запальчиво и так пугающе, что будь на месте Тартальи кто-то другой – наверняка бы поседел лет на пятнадцать уж точно. Электро элемент замерцал фиолетовым на его мелких ладонях и отразился таким же цветом в потемневших глазах, быстро перебрался на руки Чайлда и неприятно прошиб мышцы.
– Да брось, Скара, – промурчал он. – Ну подумаешь. Не ребёнка ведь вынашивать будешь.
– Ах, да? – Сказитель усмехнулся, прежде чем развернуться и направиться обратно к источнику. – Ты и правда в этом уверен, зная безумный характер Дотторе и его увлечения разными… необычными техническими вещами? Действительно уверен, что он чем-то ограничивался и не добавил парочку новых функций, когда работал с моим телом?
Ухмылка с лица Тартальи моментом спала. Он ещё постоял, проводил взглядом стремительно отдаляющуюся от него юношескую фигуру, посмаковал в голове мысль; усмехнулся и возмутился в один момент.
– В смысле? – подобрался и двинулся за Предвестником следом. – Подожди, я не понял.
Скарамучча к тому моменту уже сидел в воде, на ровной глади которой по-прежнему кружились облетевшие с цветущих деревьев белые и розовые лепестки. На небе ни облака: тёмный холст, проеденный остроконечной луной и мелкими точками выцветших искусственных звёзд; совсем рядом – взбалмошный Предвестник, скоропостижно его нагнавший и смотревший своими невозможными синими глазами, глубже которых, наверное, только океан со своими страшными порождениями. Хмурая поволока с выражения его лица растворилась почти сразу, как только взгляд внимательно прошёлся по чужой плутовской ухмылке, а стрёкот цикад и звук плескающейся воды прервал громкий заливистый смех.
– Придурок, и правда поверил, – рассмеялся Сказитель.
– Это была плохая шутка. И несмешная.
– А по-моему звучало весьма убедительно, у тебя аж лицо побледнело.
– Не-а, нисколечко неубедительно.
– Лжец.
– Зануда.
Тарталья мягко улыбнулся и притиснулся к Шестому ближе, приобнял его, опустив ладонь на холодный выступ плеча.
Инадзумское предрассветное небо было особенно красивым сегодня и гул ночного пролеска довольно быстро уступил место рокотавшему в груди сердцу. И от красоты ли природы вокруг или завораживающе сияющих звёзд, от близости, скалывающей грани страхов, или блестящих в небесном отражении черно-фиолетовых глазах, Скарамучча окончательно расслабился и беззастенчиво перебрался на его бёдра, прибился ухом к отстукивающему участку в левой части груди, да так и застыл. Тарталья осторожно – боясь спугнуть – перевёл дыхание и удивлённо отметил, как приятно рассыпались мягкие локоны фиолетовых волос, стоило собрать их между пальцев.
***
Сказитель подпёр коленями лежавший на постели плед и припал лицом к подушке. Вместо снов он привык маневрировать между кишащих в голове мыслей, не имевших в своём ворохе ни начала, ни конца. И сложно в этом ритме не сойти с ума, каждую ночь рассекая по хаотично всплывающим образам прошлого – один страннее другого – но возможность видеть сны так и не возвратилась, а альтернативы он не имел. Впрочем, был в этом свой плюс: план побега выстроен идеально, проработан до мельчайших деталей и собран в последнюю операцию, в которой он, наконец-таки, сможет почувствовать себя полноценным и совершенным созданием. Не таким, каким был задуман изначально, а лучше, мощнее. Рассвет в Инадзуме наступал рано: ровно к моменту, когда иссиня-чёрное небо посветлело и стало отливать жёлтым, Скарамучча поправил постель и тихо вышел в главный холл. У выхода его уже поджидал Дотторе – криво ухмыляющийся, сверкающий кроваво-алыми глазами. Он в предвкушении улыбнулся, стоило Скарамучче поравняться и взглянуть на сжатую между пальцев алхимическую склянку. – Вижу, успел попрощаться с Одиннадцатым? – губы вытянулись в острозубой ухмылке, а увитые белесыми шрамами пальцы потянулись к чужому уху и заправили выбившуюся короткую прядь. – Не твоё дело. – И правда. Вот, это должно помочь первое время, – он вложил в протянутую ладонь пузырёк с мутной, почти чёрной жидкостью. – Лучшие реагенты и высокая концентрация, главное с дозой не переборщи. – Я понял, – кивнул в ответ Скарамучча. – Спасибо. – Тогда береги себя, что ли, и увидимся на другом континенте, – Дотторе свёл пальцы у виска и попрощался. Фигура Сказителя в одночасье отдалилась; серой тенью растворилась за территорией штаба – ни большой шляпы с тёмной полупрозрачной вуалью, ни привычных хаори и шорт, ничего, что могло бы определить прежнего Предвестника; только тот же блеск упрямства и самодовольства в больших, отливающих тёмно-фиолетовым глазах. Шестой не оставил следов. Ничего кроме обрывков в памяти, да маленького среза бумаги с ровным почерком, припрятанного в комнате одного молодого Предвестника. Море штормило и яростно выбрасывало волны на берег, сбивая их в плотную пену и смывая следы-полоски от тяжёлых гэта, шедших вдоль сырой линии песка. Волосы кицунэ развивались по ветру и несли в себе запах – неожиданно ли? – пышных розовых деревьев, которые круглый год цвели на территории Райден, а ещё чего-то топлёного. Скарамучче не нужно много времени чтобы сложить два плюс два и понять с чьей постели только что выбралась Мико, однако божественная жрица его совершенно не интересовала. Она прочертила взглядом по его сохранявшему спокойствие лицу, чему-то хитро улыбнулась и переложила в его руку небольшой артефакт из толстого стекла. Ладонь содрогнулась под весом несуществующей тяжести и Сказитель всего лишь на мгновение замер: ощутил, как участилось фантомное сердцебиение. И до того это было странно – чувствовать в себе то, что столетия назад было вырвано как сорняк с корнем – что в тот же момент стук сердца ударил по ушам мощнее звука тайко, оглушая и сотрясая от неожиданности всё существо. Скарамуччу повело, но он удержался на ногах. Зажмурился и даром не раскрошил стекло в ладони. Стремительно перевёл дыхание и открыл глаза. Кицунэ уже не было в поле зрения. Гроза бушевала, неумолимо раскачивая лодку, она же сквозила внутри головы и груди, выжигала искусственное ядро неминуемым натиском молний, скапливалась вырывающейся влагой в глазах. Брешь за левой частью рёбер лихорадочно ворошилась, словно скрывала в пустом рифте проснувшегося алчного зверя, почувствовавшего искомое – накаляющийся в кармане гнозис. Скарамучча достал его уже на землях Ли Юэ – сплошная стена дождя и забивающий ноздри запах мокрого грунта, высокогорной мяты и низких кустов шелковицы. Он неторопливо раскрыл ладонь и взглянул внутрь сердца: чёрная дымка лоснилась насыщенным пурпуром и вихрилась изнутри, рисовала безграничное небытие из хаотичных клубков, переплеталась и схлёстывалась сотнями крохотных рук, пульсировала, звала. Одно из явлений хаоса, присутствие которого он запомнил ещё в ранние годы. Оно размыло взор и налепилось на поверхность кожи – чистое и первородное, тянущееся прямиком с недр Бездны, или, если бы Тарталья был здесь – пробивающееся сквозь его сердечный ритм. Ещё секунда и Скарамучча почувствовал, как этот хаос протянул к нему холодные ладони, обхватил грудь липкими пальцами и скрутил кожу до ощутимой боли, пытаясь пробраться внутрь, врываясь эхом десятков взывающих голосов. Те не просили, требовали: сокрушить, вспахать элементами землю пока под её толщей не покажется настоящее небо, перестроить порядок и раздробить каждую звезду, зовущую его – такого же искусственного. Скарамучча усмехнулся, ощущая как приятно перетекает в руках божественная сила, способная трансформировать его во что-то более могущественное, нежели могла бы представить себе Эи. Он прикрыл глаза и сквозь сомкнутые веки отчётливо увидел, как раскололся огромный пласт небосвода и обрушился сотнями клиновидных осколков в чёрный океан. Сказитель двигался спешно и извилисто, огибая территории с возможным присутствием Путешественника и низших чинов Фатуи, нарываться на которых желания совсем не было. Он держал путь через горные массивы, пронзающие наслоенными пиками мрачный пласт неба, и гигантские поля с посевами. Одним днём занял пустующий ветхий дом и переждал очередную грозу, залившую регион. Небо не усмиряло свой нрав с тех самых пор как он взял в руки гнозис; будто преследовало своё дитя с бледных берегов Инадзумы, скрывая его едва слышимый запах и размывая следы. Это же небо загнало его в густой зелёный лес, усаженный толстостволыми деревьями, цветущим мхом и диковинными растениями, то и дело грозящихся зацепиться за лодыжки. Дотторе должно быть скучал по этим краям – так часто он о них рассказывал, однако Скарамуччу эта местность не прельщала: слишком много разнообразной фауны, слишком напитано всё духом жизни, ему неведомым. Из кустов то и дело доносились шорохи, раскачивались ветви, и он уверен, что заметил, как за ним наблюдали; сколько бы он не пытался подловить незваных гостей – видел только тени, смотрящие на него оранжевыми глазами из густых зарослей. Гнозис всё также отдавал теплом в кармане, напоминая о себе. И не то что бы Скарамучча о нём хоть на мгновение забывал: пальцы неконтролируемо сжимались вокруг влекущего артефакта, а их подушечки обжигались о гладкую поверхность, словно бы та была раскалена как прогретый под солнцем Ли Юэ камень. Жажда овладеть им слепила и с каждым днём росла несоразмерно быстро. Поглощающе. Топила в предвкушении мощи, с которой ему предстояло слиться. Топила в желании сравнять всё с землёй, выплеснуть невесть откуда взявшийся гнев и дрожать в ожидании избавления. Скарамучча сделал привал в огромной пустыне с бушевавшей на её просторах песчаной бурей, укрывшись в стоящей поодаль пещере. Он снял верхнюю одежду и отряхнул её от забившихся в складки мелких песчинок, провёл ладонью по шее и с интересом обнаружил, что собственная кожа была влажной от пота. Похоже, внешняя оболочка и правда изнашивалась: то ли с течением времени, то ли от тлеющей ауры гнозиса, проедающей её словно моль клубок шерсти; Дотторе не было рядом чтобы позаботиться об искусственном теле. Сердце в ладони тем временем мелко пульсировало и сверкало яркой пурпурной дымкой, а совсем крохотные зачатки хаоса копошились глубоко внутри. Скарамучча тут же сжал его в пальцах – тёплое, клокочущее – и направил прямиком к дыре в груди – холодной, пустой. Однако чем ближе он его подносил, тем быстрее исчезала из-под ног твёрдость, тем резче стучало в висках. Ладонь сама по себе замерла напротив грудной клетки. Сказитель выдохнул и прикрыл глаза. Голоса в его голове по-прежнему требовали своё – разрушить, уничтожить – и сквозь гул этот едва ли можно было выцепить незначительное сомнение. Не ложное ли это желание? Та ли это свобода? Он желал этой силы также ярко, каковым было его стремление обрести целостное восприятие и единое существо внутри, прекратить бесконечную агонию и обрести ориентир. Стать новым оружием. Желание это было его. Или не его? В чём вообще заключался он? И где начиналась его воля? Он мотнул головой, отгоняя незначительное наваждение и в очередной раз увидел, как под веками отразился огромный пласт неба, только теперь он не раздробился и не осыпался нещадным крошевом, а разразился яркой светлой вспышкой, пронёсшейся до того ослепительно, что вся его безоблачная поверхность вспыхнула белым. – Так и знал, что найду тебя где-нибудь здесь… – послышалось со стороны. С гнозисом или без, в здравом рассудке или помешательстве, Скарамучча ни с чем не спутал бы этот голос. – Сердцем чувствовал? – усмехнулся он. – Ну не искусственным ядром же. Сказитель развернулся и руки его заискрились ярким пурпурным светом, собравшимся в тугие скопления концентрированного Электро элемента; они заскользили по его худым запястьям подобно голодным змеям и обвили тугими отростками. В глазах его не было ни намёка на удивление, только дикий первозданный восторг и горячечный запал, с которым он посмотрел в такие же сумасшедшие глаза – синие, словно самое глубокое и беспокойное море. – Аякс, – по слогам произнёс Сказитель, вложив в свою интонацию скопившийся от предвкушения трепет, сотрясавший все его внутренности. – Куникудзуши, – голос на рубеже необъяснимой эйфории и боевого ража звонко отбился от стен пещеры, а сам Тарталья сосредоточил в ладонях потоки Гидро элемента и крепко перехватил рукоять одноручных клинков. Их элементальная сталь переливалась холодным голубым светом и отражала довольный оскал, с которым Одиннадцатый бросился на подскочившую к нему фигуру. Песчаная буря так и не стихла, распространяя невыносимый летний зной и ударяя хлёстким натиском мелких песчинок, норовивших проскользнуть под одежду и обувь. Рассеивая звуки Гидро и Электро ударов, следовавших бесконечной чередой, и пряча пещеру под толстым рассыпчатым пластом. Однако всего этого было недостаточно, чтобы укрыть двух Предвестников от взгляда оранжевых глаз наблюдавшего со стороны кочевника. Тот поправил выбившиеся пряди белоснежных волос – почти сияющих из-за контраста со смуглой кожей, натянул поглубже капюшон с двумя крупными лисьими ушами и, перехватив покрепче копьё, продолжил своё наблюдение.
