Мириады грёз

От широкой чаши с домашней выпечкой и полных горячего чая парой кружек алюминиевого сплава веяло сладким ароматом. Озарённые светом танцующих в камине языков красного огня стены украшены фотографиями большой счастливой семьи Советского Союза. И изысканный портрет утратившего свои права Российской Империи снискал благосклонность мужчины. События минувших лет отразились на родителе и ребёнке, только Александр поддерживает общение с Петром, не брезгует называть его своим отцом. О такой тёплой атмосфере в родном доме и крепкой связи между членами семьи звёздными ночами грезил Дитрих, но до сей поры ему не суждено достичь желаемого. Деревянная половица прогнулась под весом покинувшего свою комнату России. Он скрестил руки на накачанной груди, воочию узрев некогда лишившего целый мир покоя немца. В сотворённых из очаровательного золота непреступного солнца глазах легко прочесть заполонившие голову юной страны негативные мысли. —Что это здесь забыло? –обращается к отцу. —Иван, не стоит повышать голос. Я сам пригласил его, –особый акцент на последнее слово. —Насладишься завтраком с нами? Россия неподвижно стоит на месте, точно вековая статуя. Только медленно переводит взгляд с умиротворённого лица отца на обращённую к окну усыпанную чёрными блестящими волосами, убранными в низкий хвост и связанные красной шёлковой лентой, голову Рейха. Безобразную картину можно сравнить со мрачным сном. Истинным кошмаром. —Боюсь спросить кого к себе в гости пригласит дедушка, –парень разгневан, но не смеет отступить. —Даже не пытайся как-то навредить моей семье, –всем своим видом позволил понять, что главный — Россия. —Снова. В комнате воцарилась могильная тишина. И любимую Дитрихом греющую изувеченное глубокими шрамами сердце атмосферу предстоит предать забвению, опечаленно выдохнув. Ему нет здесь места. Нет нигде. —Дитрих, Иван, мне нужно с вами поговорить, –парень в вопросе склонил голову к плечу, позволив белоснежным локонам сокрыть половину оберегаемого длинными изогнутыми ресницами глаза. —Однако, –мужчина специально сомкнул губы, наслаждаясь реакцией гостя и сына, —всему своё время. —Интриган. Преодолев расстояние от обеденного стола до лестницы из крепкого дерева, Россия с отвращением в поломанном благодаря не одной сигарете голосе проронил пару слов: —Добро пожаловать. Рейх, оставшись один на один с Союзом, легко улыбнулся, прикрыв свою радость тыльной стороной ладони. Он не винит парня за грубое обращение, за его боль. Только признался самому себе, что терпеть всю ненависть мира — не его удел. Признался самому себе, но всё равно в голове слышит пробирающий до дрожи по всему телу собственный шёпот: «Не смей перекладывать вину на других», «Жалкие отговорки», «Ты — зло!» С новым рассветом ему всё сложнее и сложнее совладать со своим рассудком. У немца нет ответа на интересующие беспокойную душу вопросы: больше всех Рейх испытывает отвращение — к себе? Или ужасный грех возложен на чужие плечи? Он не понимает, ничего не понимает. —Я овладал возможностью не допустить ужасной войны? Я ведь… мог? —Дитрих! –провозгласил СССР, приковав к себе внимание вернувшегося в реальность гостя. Немец, к своему удивлению, смотрел на опустившегося на колени русского сверху вниз. Правда, собственное положение обескуражило не меньше: острые ногти, покрытые чёрным лаком, больно впиваются в голову, по лбу скользят холодные капельки пота в перемешку со струйкой тёплой крови. —Сначала пойдём в ванную. Позже нас ожидает важный разговор. Я хотел отложить его, но, думаю, тянуть нельзя. —Союз, ты… —Александр, –мужчина бесцеремонно заговорил вместо гостя. —Что? —Александр. Это моё настоящее имя. А твоё — Дитрих. Никакого Третьего Рейха нет. Мир перед глазами медленно обволакивает навевающая печаль тьма. Тело налито свинцом. Немец медленно опускает отяжелевшие веки, но из последних сил тихо молвит: —Спасибо. *** Мириады звёзд обрамили воссиявшую на тёмном бархате серебряную луну. Холодный свет льётся в обставленные дорогостоящей мебелью, творениями отца и книгами с очаровательными историями о приключениях главных героев на тонких страницах покои Германии через открытую на просторный балкон дверь. Зеркало овальной формы, изгольвие кровати, узорчатый паркет и лишённые смысла элементы декора обезображены серыми крупицами. Только гладкая поверхность рабочего стола, нетерпимый будильник и написанные Дитрихом картины никогда не покроются слоем пыли. Джевехард пропустил в лёгкие отравляющий организм яд. Ему не получится вспомнить, как давно он пристрастился к табаку. Не запамятовал только причину — боль. Словно острые лезвия вонзили в мягкую кожу. Вонзили в самое сердце. Холодной ночью, под надзором мерцающих светил, Германия пару раз ударил побелевшими костяшками пальцев по двери, ведущей в роскошные владения Пруссии. Он любезно предложил своему правнуку насладиться мягкостью дивана. В следующее мгновение Райнхард спокойно выдохнул. —Приношу свои извинения за поздний визит, –к своему удивлению, во тьме Джевехард встретил суровый взгляд налитых кровью глаз, —можно попросить у Вас одну сигарету? —Интересно. Полагаю, у тебя есть для меня история, которой я с упоением наслажусь. Райнхард вежливо попросил укрывшегося мягким одеялом Виллафрида пройти в окутанный мраком коридор. Он покорно исполнил просьбу отца и безмолвно поприветствовал Германию грациозным движением головы. Ресницы некогда великой Империи опущены, и Джевехард признателен дедушке, что он по собственной воле уберёг от тягости пары рубинов. —Будь добр поведать мне о столь странной просьбе. —Я… Отец… Точнее, –все слова перемешались. Джевехард первый раз не имеет возможность контролировать свою речь. —Ох, милый Дитрих. Яблоко от яблони, –Пруссия заливается звонким смехом. —Можно догадаться сразу. А ведь мой Виллафрид тоже нашёл успокоение в табаке, как этого желаешь и ты. —Что Вы имеете ввиду? —Понимаешь, ваша трагедия отца и сына — идентичное отражение моей и Виллафрида истории. Дитрих — Я, ты — Виллафрид. Пруссия помог Германии раскурить сигарету и сделал глубокую затяжку. Сизый дым кольцами вздымается к потолку. Джевехард смотрит на умения прадедушки, оттягивая момент прикосновения сухими губами к фильтру. —Знаешь, я нашёл новую нить между несчастными сыновьями, –Германия хранит молчание, понимая, что лишь сделав свою первую затяжку услышит продолжение. Джевехард закашлялся. Но крепче сжал сигарету между пальцами, на которых вновь образовались доставляющие дискомфорт мозоли. По истечению некоторого количества минут остался только пепел и фильтр. —Именно с моего позволения вы двое познали горечь в горле и груди. —Мой дедушка тоже так плохо начал? —Верно. Сложно поверить, правда? Не могу представить его без полной пачки в кармане. —Вы упомянули своё прошлое. Могу я узнать историю? —Эти воспоминания… –Пруссия устремил взор на развевающийся на ветру тюль. Призрачный свет ласкает аккуратные черты лица. Райнхард подобен фарфорой кукле — изящный и хрупкий. Желание защитить аккуратное творение от сокрытых в суровой реальности опасностей движет Германской Империей, однако немец не ведает, насколько правда отличается от его иллюзий. —Во-первых, подслушивать чужие разговоры неприлично. Я столько повторял тебе, Виллафрид. Германия уловил по ту сторону двери тяжёлые шаги, медленно потерявшиеся в ночи. —Во-вторых, –Пруссия наградил правнука вниманием. —Нет, не могу просить о таком. Джевехард, ты волен осуждать меня. Нет мне прощения.