Я не могу просто жить

Джеймс глубоко вздохнул. Свежий воздух его всегда успокаивал, будто проветривал затхлые закоулки мозга и выгонял из них лишнее. Конечно, все это было исключительно «будто», по-настоящему такое никогда не произойдет, иначе Джеймс не оказался бы здесь, в тихом лесу с ружьем в руке. Вдалеке, среди ветвей, показался силуэт и тут же замер, замер и Джеймс, медленно и неслышно двигаясь вперед. Все можно оставить в прошлом, но военные опыт и навыки никуда не денутся. Наконец-то он остановился в паре сантиметров от веточки, которая могла оглушительно треснуть. Горло резко, до боли сильно, пересохло. Палец здоровой руки скривился от резкой судороги. Джеймс убивал почти всю жизнь, осознанно или нет — вопрос второстепенный. На войне у него не было выбора, да и казалось все это слишком правильным, чтобы окунаться в ненужные дилеммы. Гидра тоже не предоставила особого выбора, только там ему уже ничего не казалось — мозги раз за разом сваривали до состояния плотного желе. Хочешь, не хочешь, а по расписанию выходишь из криогенного сна, чтобы разобраться с очередной партией неугодных. Он всегда убивал, и даже сейчас, когда в голове стало иначе, по-человечески, смерть от чьих-то рук не казалась чем-то ненормальным. Но что-то произошло, когда он целился из ружья в рысь. Животное смотрело на него абсолютно осознанно, как смотрит человек, проживший долгую жизнь, и Барнс опустил оружие. Конечно, животное ничего не хотело ему сказать и не могло. Говорящие животные летали по космосу, а в обычных лесах Аляски обитали обычные под стать звери, лишенные разума. Джеймс себя в этом убеждал и хотел было снова поднять оружие, но магнетический взгляд животного не позволил. — Что ты хочешь мне сказать? — прошептал Джеймс. — Ну давай... Ответа ожидаемо не последовало. Осуждение, не осуждение — поди разбери, зверюга все равно вскочила, и уже в следующее мгновение о ней осталась только память. Джеймс не знал, что в нем перемкнуло, но на душе моментально сделалось дурно, и домой он вернулся в глубокой задумчивости. Об этом он молчал и старался не думать, но, как в случае со всякой жертвой, пускай и не состоявшейся, не думать практически невозможно. Это уже не вопрос желания или контроля, простая неизбежность. В доме тихо. Стив трудился на работе, потому что не мог просто сидеть дома и наслаждаться тишиной. В глуши, на Аляске, его почти никто не знает. Единицы вспомнят про нападение на Нью-Йорк много лет назад, зато каждый сочувственно поддержит обсуждение того самого «инцидента», на пять лет забравшего жизни пятидесяти процентов всех живых существ. Получив любимых обратно, люди все равно продолжали их оплакивать, а тех, кто не смог дождаться, оплакивали уже вернувшиеся. Каждый знал и помнил это, и все-таки всем было плевать, кто кого вернул — они слышали про Капитана Америку и прочих героев в крутых костюмах. Но, видя Стива, идущего по улице, едва ли думали, что он — тот самый спаситель. А может, они все они знали, но проявляли тактичность? Джеймс совершенно не представлял, кто что считал, в чужие головы он не лез. В своей-то страшно. — МакМиллан сегодня странно косился на меня, — рассказывал Стив во время ужина. — Двухсоткилограммовый брус чуть не приземлился на ногу, я и бровью не повел. Между тарелками стояла свеча. Романтика или нет, но периодические перебои с электричеством попросту не оставляли выбора. — Надо было заорать, — отстранено ответил Барнс, ковыряя вилкой перегретую лазанью. Он не сводил взгляда с пламени. — Сложно. Не орать — помнить, что орать все-таки надо, — Стив усмехнулся, и Джеймс почувствовал на себе его внимательный взгляд. — Все в порядке, придурок? Чтобы собраться, нормальному человеку нужно несколько секунд. У суперсолдата, пускай бывшего и прошедшего мясорубку, на это уходит в сотни раз меньше времени. — Конечно, — рассмеялся Джеймс, без проблем переключившийся на непринужденный режим. — Я как представлю эту картину... По взгляду Стива было понятно: не поверил. На каждого суперсолдата найдется свой супергерой. Стив никогда не лез в душу, видел, что плохо — не трогал, просто ждал и был рядом, подставлял плечо и, по всей видимости, был готов терпеливо ждать. Мог иногда подойти и обнять. Джеймс ненавидел такие моменты, все в душе разом переворачивалось, хотелось рыдать и просить о помощи. Он не любил слезы, а от подступающего к горлу кома был готов убить себя. А заодно и Стива, как муху, прихлопнуть. В мире обычных чувств сложно разобраться: где эмоции, надиктованные гидровским прошлым, а где самое обычное человеческое? Почему-то до сих пор, спустя год такой жизни, он не мог быть до конца откровенным. Не то что со Стивом — с собой. — Точно все в порядке? — Я же не буяню, — грустно улыбнулся Барнс. Джеймс не знал, кем считать Роджерса. Все ночи, и сегодня их ждал триста семьдесят восьмой раз, они проводили вместе, без конца изучали друг друга, словно заново знакомясь: взгляды, поцелуи, запахи, секс, долгие разговоры. — У тебя красивая радужка глаз, — сказал однажды Стив, нависнув над Барнсом, и не дал ответить. Поцеловал. Когда Джеймс вскакивал от кошмаров, его, трясущегося в беспамятстве, успокаивали крепкие объятия в сто крат надежнее оков из адамантия. Стив всегда был рядом. Его не пугали панические атаки Джеймса, не боялся он и ударов бионической руки — каждый раз стоически принимал все, если Джеймса, как Стив в шутку это назвал, «накрывало». Он стоически терпел все, и с каждым днем Барнс все больше чувствовал себя нервной обузой, которой ничего не может толком помочь: ни врачи, ни конские дозы антидепрессантов. Он настолько не может разобраться в жизни, что не может понять, кем считать Стива. Друг, любовник, спасатель? Почему так важно находить всему название? Порядок важен. Нет порядка — начнется беспорядок, новая волна Ада и потеря контроля. Там, где потеря контроля, много насилия, но от одной мысли о нем Джеймсу становилось до дрожи плохо, особенно сегодня. Вернее, с сегодняшнего дня. — Хочешь в Анкоридж на уик-энд? — аккуратно спросил Стив, забирая тарелку, чтобы протереть ее насухо. Джеймс на мгновение замер. Иногда они выбирались из своей глуши, чтобы пройтись по музеям, иногда — тонущим в неоне и алкоголе клубам. Или просто посидеть в ресторане, как пара, живущая вместе... Почти сто лет. Выбираться куда-то, особенно за пределы их земель, — это хорошо. — Мне нравится даунтаун, — наконец-то ответил Барнс. — Скучаешь по дому? — спросил Стив и присел на край стола. Джеймс закинул сырое полотенце на плечо и тут же об этом пожалел: ткань мерзко промочила футболку. — Наверное, — неуверенно ответил он и слегка вздрогнул — руку на мгновение закоротило. Ничего страшного, но ощущение все равно гадкое. — Опять? — Стив подошел, в глазах снова масса тревоги. Барнс нехотя кивнул. — Дай посмотрю. — Ты когда в инженеры заделался, сопляк? — усмехнулся Джеймс, но взгляд у Стива был такой взволнованный, что футболку пришлось снимать. В такие моменты, как этот, было сложно понять, как именно сочувствует Стив: как равному или как побитой собаке, которой в рамках геройского долго нужно слепо помочь. Каждый раз, когда дело касалось чего-то такого, слабого, Джеймс хотел сорваться куда подальше и в одиночестве зализывать раны, а в идеале вовсе их не замечать. Так было проще, а разницы все равно никакой. Стив стоял рядом и внимательно осматривал стык бионики и плоти. Зрелище, мягко сказать, не очень: шрамы местами выглядели недостаточно зажившими, и если бы не постоянная регенерация, пахавшая как завод во времена промышленной революции, случиться могло что угодно. Например, заражение. Например, отторжение. Например, любая отвратительная вещь. Больно, но к этой боли легко привыкнуть, как и к любой другой. Боль — нормально. Особенно когда заслужил. — Нам нужно найти хороших инженеров. Может, в Ваканде... — Если что, я просто сниму руку — и нет проблем, — Джеймс пожал плечами как бы беспечно, но тревога снова начала возвращаться, это все от Стива, лучше бы болячки передавал, чем это. — Я не мазохист. Роджерс внимательно посмотрел на него, и Барнс в этом взгляде легко прочитал: «ты только этим и занимаешься». Да и черт с ним, заслужил. Барнс только усмехнулся. Мазохист и мазохист, будто проблема, в Анкоридже вовсе клуб есть, где таким на полном серьезе промышляют. Стив наклонился и поцеловал стык. Как и всегда в таких случаях, Барнса чуть не вывернуло наизнанку. Не от Роджерса. От того, что он, Барнс, не заслужил такого отношения. Черт всех дери. Почему хорошим людям, как Стиву, так не везет? — Аккуратнее, а то током ударит и без губ останешься. Стив немного подумал о чем-то — шутку, правда, не оценил — и положил ладонь Джеймсу на щеку. Тот закрыл глаза и почувствовал накатившую усталость. Не после очередного пустого дня — после пустой и проклятой кем-то жизни. Он хотел выбраться из всего этого, но ничего ему не помогало, он хотел не сдерживать очередной подбирающийся ком, а все высказать, выплакать. Но это ничему не поможет. Свобода — отдых от груза. Но если он сбросит с себя груз, то все совершенные злодеяния разом сотрутся. Некоторые люди не заслуживают прощения. Зато Стив заслуживает мира без Барнса. — Иди сюда, — произнес Стив, подходя еще ближе. Как с диким зверем, он пытался действовать осторожно. Когда они покинули Нью-Йорк, Барнс жестко отвечал на попытки приблизиться: мог сильно толкнуть, сорваться, нагрубить. Он этого, в общем-то, не хотел на самом деле, оно само само получалось, на уровне инстинкта. Даже когда хотелось тепла, все внутри кричало, что так нельзя. Со временем стало спокойнее, Барнс не так сильно реагировал, когда Стив к нему прикасался, хотя и просил заранее предупреждать. У Стива слишком потрясная улыбка, чтобы делать ее беззубой. Зато Джеймсу нравилось инициировать контакты. Приходилось сложно, и Стив без конца проявлял недюжинное, даже мученическое, понимание. Во всей веренице «обзывательств» Барнс больше всего боялся одного — «спасателя». Стив поставил крест на всей своей жизни ради него. Перед ним открывался путь героя, семья, спокойствие, любое будущее, дарованное правительством при первом запросе, — воплощение американской мечты. На нее слабо походила жизнь в лесу вместе с бывшим армейским товарищем. Они вместе спали, но по большому счету Барнс чувствовал Роджерса санитаром психиатрической больницы с привилегиями. Как ни крути, а пациенты с врачами не спят. Как ни крути, а все, что делает Стив, — жертва. Как ни крути, он заслуживает большего, и Барнс в очередной раз задумался о том, что иногда людям нужна помощь. Год они провозились и практически остались на месте, но теперь их ждало нечто большее. Барнс обнял Роджерса, тот поцеловал его в шею и сказал, что любит. Я тебя тоже, Стиви, я тебя тоже.