Я не могу просто жить

В Анкоридже недружелюбно и дождливо, тучи витали над городом, напоминая разбросанные по небу куски грязной медицинской ваты. В прогулке без зонта было мало радости, но Джеймсу нравился город — деловой центр напоминал Нью-Йорк, спешащие люди относили в приятные воспоминания о безвозвратно утерянных годах, но вместе с тем где-то поблизости были и другие. Джеймс слишком хорошо помнил, как, с трудом заставляя ноги передвигаться, шел по Манхэттену и постоянно, без права на перерыв, думал о Стике. Тогда он бы все отдал, лишь бы оказаться на поле брани и не помнить Роджерса, шагнувшего в машину времени. Теперь Стив рядом, они шли рука об руку, то и дело как-то по-ребячески глядя друг на друга. Все хорошо. Но боль все равно никуда не уходила.

***

— Что за вечеринка «беззаботных»? — спрашивает Барнс, вытащив бумажку из сумки товарища. Кен, отдыхавший на лавке после тренировки на ринге, тут же напрягается, за считанные секунды преодолевает расстояние между ними и резко вырывает листок из рук Барнса, сминает его. Некоторые мгновения он выглядит нерешительно, а после прижимает Джеймса к стене и рычит ему в лицо: — Если ты хоть кому-то скажешь, что видел... Это оказалось так эмоционально и неприлично близко, что уже через семь часов они обнимаются в душном бруклинском клубе, ожидая, когда кто-то закричит: «КОПЫ». На следующий день Барнс понимает, что никогда не испытывал — физически и эмоционально — того, что испытал в там, в объятиях Кена. Это было дико, неправильно, и все-таки впервые в жизни он почувствовал настоящее влечение. Настоящий голод. «Надо пригласить Бэкку на свидание, — думает он, смотрясь в зеркало. — Тогда никто ни о чем не подумает... Я нормальный. Так надо»

***

— Мне стейк, средней прожарки, — Стив улыбнулся официантке и получил в ответ косой взгляд. — Мне тоже, — кивнул Джеймс. — Вообще-то у нас можно без очков, — прикусив губу, заметила девушка и постучала кончиком ручки по скуле. На мгновение повисло неловкое молчание, девушка и сама поняла, что зря это выпалила. Стив, впрочем, смутился и хотел было их снять, но Джеймс и встрял: — Ему нельзя. Операция. Девушка начала рассыпаться в извинениях, словно произошло что-то страшное, и, чтобы не усугублять неловкость, ушла. Снова повисло молчание, на этот раз еще хуже. Стив выглядел подавленным. Баки не любил, когда Стив входил в это состояние, больше не любил себя за невозможность с этим что-то сделать, как и за то, что сам был причиной творящегося. Сейчас было бы замечательно лечь в горячую ванну и отмокать в этом бульоне, расслабляясь под нервирующую виолончель. Он всегда забывал плеер, но Стив, не говоря и слова, каждый раз приносил его, садился на край ванны, и они, поделив наушники, вместе слушали какого-нибудь Филипа Гласса. А иногда Стив, не раздеваясь, залезал прямо в одежде в воду. В такие моменты все отходило на второй план: и ненависть Джеймса ко всему миру, и его сомнения в себе. Сейчас бы в эти моменты. Барнс тут же себя одернул: у него нет права на нормальную жизнь. Не может человек, принесший миру столько зла, сидеть в ванне, о чем-то смеясь со Стивом на пару; не может сидеть в кафе и притворяться таким же, как и все. А главное — он не может тащить Роджерса следом за собой на дно. Не может. Выглядел Стив в своих солнцезащитных очках действительно странно — они решили, что мало будет перекрасить волосы на пару оттенков темнее, лучше сделать так, чтобы не привлекать лишнего внимания вовсе. И лучше уж быть фриком в очках, чем Капитаном Америкой. — Мне надо было снять их, — флегматично проговорил Стив. — Мир бы от этого не разрушился. Джеймс принялся перебирать в мыслях разные слова, но все казалось неуместным, словами ради слов. Роджерс оброс густой щетиной и был, в сущности, красавцем. Когда его лицо становилось хмурым, Джеймс легко забывал обо всем, даже насущном, и это, если задуматься, было отвратительно. Чрезмерно иррационально. Нельзя терять бдительность, не в их мире. Не в моменты, когда Стиву плохо. — Ты в них обалденно выглядишь, Стив. Сквозь суровость пробивается очередная улыбка, Стив сдерживает смешок, прикрывая рот кулаком. Вот только в глазах по-прежнему нечто более глубокое. Стыд. Их жизнь состояла из него. Стыд за то, что они оставили мир и выбрали себя, за то, какими они были — за все. Стив не из тех, кто мог так просто бросить прежнюю жизнь и отправиться налаживать личную, оправдываясь обычным «устал». И все-таки он предпочел Барнса миру. Сдерживаю тошноту, Джеймс смотрел в отражение и видел там монстра, калеку, который тащил следом за собой любимого человека. Там, в отражении, он больше не видел доброго парня, сто лет назад готового встречать чертово будущее во всех его вариациях. Теперь там болезненного вида мужчина. Нет, здоровья у него было предостаточно, болезненность выдавал взгляд: тревожный, запуганный. Каждый день Барнс спрашивал себя, почему он, имевший за плечами столько дерьма, до сих пор не гниет в тюрьме, не закидан камнями. В глубине души он жаждал наказания. Но его приняли, пощадили, и это оказалось наказанием куда более страшным и иррациональным. — Вы не отдавали себе отчета в действиях, — звучал каждый раз голос психиатра. — Это не ваша вина, мистер Барнс. Он мог смириться со многим, прожить что угодно и как угодно, но рядом был Стив. Он отказался от всего. Ради Джеймса, который не стоил и крупицы этого мира. Джеймс положил руку рядом с рукой Стива и мягко провел большим пальцем по коже. Стив перевернул ладонь, и их пальцы на мгновение переплелись. Любовь, с точки зрения рациональности, была смесью из нейропептидов. Но чем она была с точки зрения чувств, Барнс боялся предположить. Ему никогда не нравилось погружаться в такие дебри, они казались мрачнее и страшнее любых других. Но когда он смотрел на Роджерса, все внутри менялось, одновременно любовь и ненависть, спокойствие и страх, и если это все было результатом труда нейропептидов, то Барнс любил Стива. Сильнее жизни, сильнее всего, что только могла ему предложить судьба. Он мог любоваться им вечно, слушать, чувствовать. Чтобы жить, ему было достаточно знать, что сопляк счастлив. Со счастьем у них получались какие-то проблемы. Пару месяцев назад они планировали отдохнуть у моря, погреться на солнце, но тогда Джеймса окутала паника. Что будет, когда он не то что разденется — наденет условную гавайскую рубашку? Сразу косые взгляды, перешептывания за спиной, потому что бионическая рука привлекает куда больше, чем это делает обычный протез. Снимет ее — будет калекой, причиной других разговоров, уже жалостливых, вымоченных в концентрированном растворе сочувствия. Только Стив мог видеть в нем человека. Не мутанта, не калеку, не бывшего монстра. Человека. — Ваш заказ, — произнесла официантка, поставив перед ними еду. Я тебя люблю больше, чем кого-либо. Твоя жизнь ценнее моей. Ты жизнь, я смерть. Твоя жизнь стоит всего, моя ничего. Я слишком много всего сделал. Слишком много жертв. Я омерзителен. — Бак, ты чего? — Стив несильно пнул его под столом. Кусок стейка застрял в горле. Фигурально. От пары кусков наступила омерзительно сильная тошнота, вот только на самом деле ее не было, все это шло из головы. Джеймсу стало мерзко, он отложил вилку. — Я сейчас. Джеймс зашел в туалет, с отвращением взглянул в зеркало. Зеркала его преследовали, были везде, чтобы безустанно напоминать, кем он является. Вена на лбу вздулась, глаза красные не то от злости, не то хрен знает от чего. Чертов стейк просился наружу. — Знаете, — сказал он однажды психотерапевту, пробившись сквозь внезапную волну смеха, — будет странно видеть в темноте не только убитых, но и сожранных зверей. Я люблю мясо. Это лицемерно, да? Мне стыдно за каждого, чью жизнь я забрал, и все-таки... Смерть — любая — наконец-то стала ему окончательно противной. Закрыв лицо руками, он сидел в кабине туалета и не смел пошевелиться. Хотелось разрыдаться, мысль об этом проедала мозг насквозь. Из кафе он выбрался через окно подсобки на втором этаже. Нужно было выпустить пар, только бы не сорваться раньше. Дождь лил как из ведра. Барнс чуть ли не бежал по дороге, выискивая место, где можно скрыться хотя бы ненадолго. Далеко, на горизонте, тянулись усеянные высокими соснами горы. Повернул сперва в один переулок, затем в другой — и вот он уже в небольшом тупике, разрисованном граффити. Вот на него смотрит дядя Сэм, а вот — женщина, обращающаяся в зверя. Он развел руками, словно хотел что-то сказать, и припал спиной к стене, сполз по ней. Телу было некомфортно, оно не знало, как выпустить тот самый пар и никого при этом не убить. Закрыв лицо руками, он громко засмеялся, а потом заорал в кулак, до крови вонзившись в кожу зубами. Раньше он не знал, каково это — захлебываться слезами, но теперь он делал именно это, задыхался от очередного приступа. Джеймс раз приложился головой к бетонной стене, два... Еще и еще.

***

— Баки, мне, кажется, совсем не нравятся девушки, — говорит Стив. Глаза у него на мокром месте, выглядит он хилым, слабым, такого хочется спасти от всего. Перегрызть глотку любому, кто сделает больно. — Это плохо? Для Барнса это не сюрприз. Он давно замечал, как друг смотрит на других парней, как стеснительно отводит взгляд, когда они вместе ночуют и переодеваются друг у друга на глазах. Как он вздрагивает, когда они обнимаются, а потом суетится, словно контуженный. — Да ты просто нормальную не встретил, — говорит Барнс, натягивая улыбку. — Я тебе такую найду! Сходим завтра на выставку? — Я не уверен... — Зато я уверен. Из них двоих Стив — слабое звено. Он не сможет выжить в этом мире, если не будет играть по его правилам.

***

— Я думал, мы выросли из побегов, — совсем рядом прозвучал голос Стива. Барнс еле разлепил распухшие глаза и сквозь толстую пелену слез увидел Роджерса. Тот присел напротив, но держал дистанцию. — Свали отсюда, — прорычал Джеймс. Ему впервые за долгое время было абсолютно плевать, что подумает Роджерс, он слишком устал от мира вокруг и от себя. Это никогда не кончится, год за годом ему придется жить с собой и воспоминаниями, лучше никогда не станет, пока он не решит вкачать в себя смертельную дозу транквилизатора. Это жило в нем слишком долго. В Гидре не учили контролировать такие эмоции, их, в общем-то, вовсе не было, они старательно вытравливались день за днем, пока солдат не становился безвольным овощем в руках опытных гроссмейстеров. На плечо легла рука Стива. — Я же сказал, — прорычал Джеймс. Он не мог остановить ни слезы, ни ненависть, ни удар, который последовал, когда Стив попытался его обнять. Барнс обхватил голову руками, стараясь не смотреть на упавшего на землю Роджерса. Он неправильный. Он все уничтожает. Он — Зимний Солдат, которого должны были казнить решением военного трибунала. — Поговори со мной, — все не унимался Роджерс. Сраный святой. Его бей, колоти, а он готов так весь день. Барнс долго не мог остановить слезы и животный вой, бесконечно вырывающийся из грудной клетки. Сколько бы он не стискивал голову руками, — а бионика легко могла проломить черепную коробку — лучше не становилась. Это еще хорошо, что никто не вызвал полицию, иначе бы он натворил дел. Тело снова обмякло, он опустился на колени и согнулся. Не мог никак понять, почему это вообще происходит. Почему организм, когда плохо, настолько сложно контролировать.

***

— Я же говорил, у меня ничего не выйдет, — говорит Стив, когда они идут после неудачного свидания. Руки в карманах, он весь сжался и напоминает теперь изюм. Джеймс в панике. Стив не понимает, насколько ему нужна девушка и во что это может вылиться. Порицание, осуждение — и никакой жизни. И это в лучшем случае, в самом идеально из случаев. Он видел, что происходило с ребятами из клуба для «беззаботных». — Ты просто плохо пытался, — с улыбкой говорит Барнс. — Сам видел, как они на меня смотрят. — Девчонки любят уверенных. Надо научить тебя драться, вот и все. Сам говоришь, что дело в том, как они смотрят на тебя. Значит, тебе это важно, верно? Они заходят в дом Роджерсов, разуваются в темной прихожей, освещаемой только светом уличного фонаря. Сопляк все усложняет. — Баки? — А? Вместо ответа Стив, хлюпик Стив, неуверенный в себе Роджерс, целует его.

***

— Ты мог завести семью, стать воплощением Американской мечты. Своей мечты. Мне так хотелось, чтобы ты жил нормально... Ты мне всегда казался слабым, Стив, охрененно слабым, но это я, оказывается, понимаешь? Это я слабый. Это ты никогда не отказывался ни от себя, ни от своих целей. Ни от долга, ни от бремени. — Хватит, — резко оборвал Стив. — Давай вернемся домой и все обсудим? — Здесь нечего обсуждать, Сопляк. Ты продалбываешь на меня жизнь, заметил? Кто я тебя, Стив, а? Можешь ответить? Конечно, нет, потому что я хреново бремя, с которым нужно, как с лялькой возиться, чтобы не обосрался. Меня от мяса воротит, потому что это труп, а ты каждый день пытаешься заливать мне, что я нормальный и заслуживаю хоть чего-то. Ты знаешь, скольких я убил? Даже я не знаю. Они все для меня смешались, мне сдохнуть хочется, а не забирать твою жизнь. Все, от макушки до кончиков пальцев ног, начало неметь. Барнс никогда бы не подумал, что сможет об этом сказать вслух, обо всех переживаниях, которые сидели на душе. Стив держал себя в руках, он молодец. Как всегда. — Подумай об этом Стив. Вали домой, поразмышляй над жизнью. Что ты от нее хочешь? Чтобы мне хорошо стало? Этого никогда не будет, живи дальше. Это крутой мир, он тебя не заслужил, но получи от него что-то, кроме должности вечного спасателя. Особенно когда это надо только тебе. Неси ответственность только за себя. Не за меня, меня это задолбало.

***

— Ты жалок, Стив. Если ты хоть раз так сделаешь, я сам тебя в туалете утоплю, ты понял?