Абсурд так привлекателен!

Гермиона всегда думала, что это любовь. Такая чистая, невинная, светлая. Она, как сейчас, смотрела в его голубые, отдающие неприкрытой наивностью глаза и хотела улыбнуться. Казалось, их история началась давно. С первого курса и практически с первого слова. Она до сих пор помнит, как сначала испытывала к нему нечто, граничащее с отвращением и как позже смущалась даже от случайного соприкосновения с ним, в то время как с Гарри все было совсем по-другому. Она помнит, как отчитывала его за отсутствие манер за столом, за набитый курицей рот и масленые капли на подбородке. Она помнила, как, становясь старше, хотела его внимания. Так отчаянно и нелепо, что сейчас при одном воспоминании горит от стыда. Она помнит, как на четвертом курсе хотела, чтобы именно он пригласил ее на Святочный бал; чтобы она танцевала с ним, этим нерадивым другом, а не с молчаливым Крамом, который предпочитал лишь смотреть на нее. Гермиона помнит слезы шестого курса, которые частенько катились по щекам по его милости и впитывались в мягкую ткань рубашки Гарри или в колючий рукав ее собственного свитера. Сейчас, сидя за столиком в кафе, она смотрела на то, как он без намека на манеры уплетает все ту же курицу, и при этом слышала тихое, но весьма отчетливое чавканье. Он внезапно смотрит на нее своими голубыми, так неприкрыто отдающими наивностью глазами в немом вопросе. Гермиона прикрывает глаза, печально улыбается и качает головой. Оглядываясь назад вновь и вновь, она сочувственно усмехается под возобновившиеся звуки трапезы. Делая последний глоток крепкого черного кофе, который он на дух не переносит, она с глухим звуком ставит чашку на блюдце. Часы бьют без четверти час. Гермиона всегда думала, что это любовь. Перепутала.