Закулисье

Это произошло так как не должно было — как происходит все великое — именно так пишут в книгах и создаются вселенные — по велению случайности, которую глупые люди нарекают богом, перекладывая ответственность за свое бессилие чем-то управлять: двое мальчишек соприкасаются локтями в коридоре во время школьной перемены, и для одного из них это касание ничего не значит, а для другого — означает все: обратный отсчет перед большим взрывом, десять шагов перед падения с обрыва, десять секунд до убийства живого человека… «Я ждал тебя вечность.» Мальчик с сосредоточенным взглядом за стеклами очков бросает дежурное «извини», которое ничего не значит, ведь у его слов никогда не бывает интонации. Он кажется таким же пустым, насколько и наполненным — бог или бутафорская декорация — много лет спустя придется определиться. Но это не беда — Норимизу Амэя придумает за него все нужные смыслы. В школу наконец захочется ходить. «Твои жестокие губы не созданы для извинений, ты еще ничего о себе не знаешь. Даже если это еще пока не ты, совсем скоро ты станешь собою, » — проглатывается Норимизу Амэей в привычной ему тишине. Он пассивно принимает реальность, не заговаривая ни с кем из класса вот уже около года. Год назад он едва не убил нескольких приглашенных домой ребят, пробуя на них все то зло, чем промышляет за дополнительную плату его отец — единственный высококлассный хирург в их городе с исключительно высокой смертностью. Мальчишки, к счастью отца Амэи, все как на подбор оказываются из самых бедных семей — ничего общего не имеют с местной, с позволения сказать, элитой. «Это недоразумение, юноши играют, как все в их возрасте, » — а цена вопроса в полугодовую зарплату учительницы и гулкую пощечину сыну. Такую равнодушную, будто отец стегает устаревшую для охоты и другой утилитарной пользы гончую, так или иначе обреченную на скорую смерть. Отец никогда не спросит: почему. К слову, ни один домашний любимец в их доме не задерживается: то ли сбегает и теряется в грязных песках, темных отравленных водах Кейко и смоге, то ли уходит умирать в одиночку от жгучей тоски куда-то неподалеку, так чтобы увидел виноватый во всем хозяин. Отец и вновь не спрашивает ничего у своего единственного сына, даже когда находит тонкие желтоватые кости животных в качестве очевидных улик. День сменяет другой — словно уродливый близнец близнеца на своем армейском посту. Норимизу Амэя крадет косметику матери, чтобы на его бледных щеках наконец заиграло искусственное явление румянца, а дома он с кухонным ножом у своего горла грозится равнодушно читающему утреннюю газету отцу, что более не подстрижет коротко свои шелковистые как у женщины волосы. Наверное, так полагает сам Амэя, его мать где-то глотает слезы, по традиции, в своей богато обставленной комнате без окон, и считает минуты до того, как в доме глушаще громко войдет в свои права белый шум люминесцентных ламп так похожей на монотонное гудение заводов извне. Отец отрывается от чтения и смотрит на своего Амэю глубоко и пронзительно, со знанием дела, так что сына отбрасывает обратно на стул: — Через пару лет это перестанет быть очаровательным. Ты будешь таким как все мы здесь, и тебе придется подчиняться законам этого города. Повзрослеть. И снова касание коротких рукавов хлопковых рубашек — как единственное спасение, как галлюцинация о солнце в подвале с нарисованным небом. Тсунегава-кун снова что-то пусто отвечает на этот момент нежелательной близости со внешним миром, даже секундой своего бесценного взгляда не одаривая Амэю. У Тсунегавы-куна есть управляемый голосом хозяина робот и внезапное как власть изгоя после вчерашнего революционного переворота уважение всех бывших школьных врагов. Вечерами он пропадает на заброшенном заводе с ребятами, которые называют его своим, пусть и понятия не имеют, что он такое, не решаясь заглянуть дальше толстых стекол его очков, напряженной работы над механизмами и провальных беговых марафонов, в которых он последний среди всех. Высоко функциональная оболочка без души отвечает на уроках как вышколенный к войне солдат с амбициями и светлым будущим генерала. Его знания не похожи на очевидную обезьянью выученность Дентаку, на быстрое и хваткое течение неглубокого ума Хироши Тамии. В случае с Тсунегавой — это естественный поток знания, водопадами изрыгаемый богами откуда-то с высоты незримых небес, без усилия и боли, а просто по милости их бесконечного щедрого духа, который делится собою от вселенского изобилия. Кормленный регулярными взятками учитель вынужден хотя бы первый раз за полугодие спросить Амэю-куна, ведь нельзя рисовать баллы просто так — говорит в нем его моральный кодекс преподавателя, и узкий ворот новой, по моде европейской рубашки, купленной на деньги Норимизу-самы — не жмет: — Чем же ты станешь, когда вырастешь?! Реши любое из домашних уравнений. Реши хоть что-нибудь в своей жизни. Амэя — с ног до головы похожий на не распустившуюся черную розу — тонкую, напряженно подрагивающую нежными лепестками в предверии задержавшейся весны — неторопливо вытягивается во весь рост у своей парты и молчит. Черные глаза — бесконечно глубокие, как небо прохладной ночью, когда индустриальный смог отступает перед вечностью — в тесном объятии хоровода длинных девичьих ресниц — сверкают чистотой небесных звезд. — Он, — указывает тонкий полу-девичий палец на юного Тсунегаву, который наконец, поворачивается лицом к Амэе, как всегда с отрешенной сосредоточенностью машины считывающий происходящее. — Он ответит за меня. Он знает все. Амэя не догадывается, что это — будущее, и только что он случайно его предсказал. Первый разделенный двумя мальчиками импульс взгляда, шаровой молнией сверкнувший в воздухе между ними всего на секунду, заставляет Амэю гореть в огне. После, на перерыве он напевает глупую детскую песенку своим нежным, не сломавшимся голосом, и когда Тсунегава увлекает Дентаку потолковать о личном в коридор, Амэя знает, что отныне все разговоры — будут только о нем. Огонь будет гореть столько, сколько сделает Амэя для того, чтобы он не угас, а значит угля понадобится много, ведь под мраморной кожей Тсунегава прячет не пробиваемую слезами и пулями сталь. Если потребуется — сгорит дотла весь их город, и каждый в нем. — С ним не стоит заговаривать, — на правах более осведомленного товарища увещевает Дентаку, — с ним точно что-то не так. И Тсунегава делает вид, что слушает.