Закулисье

В больнице города Кейко, принадлежащей господину Норимизу, перешептываются сотрудники всех мастей и рангов — сегодня, перед лицом неизвестности, они впервые осознали себя равными, подобно членам коммунистической партии в начале времен. Отсутствие хозяина может показаться им обычным делом на первый взгляд — таких клиник как эта у Норимизу-самы огромное множество. Однако, присмотревшись поближе, — становится очевидным, что босс не вернется. Он не отвечает на звонки, корреспонденцию и не оставил распоряжений — и пока, в эту первую неделю, они справляются, ибо система его нерушима и поводов для ошибок не допускает. Машинное совершенство иерархии и алгоритмов. — Выгорел, выгорел, — главный менеджер больницы не предоставляет комментариев, ибо в конце концов существует слишком много людей, для которых Норимизу-сама представляется важным, рано или поздно полиция Кейко заинтересуется этим. Это не их, пешек, дело, что станет с шахматным королем, не их уровень понимания. Однако, между рядами, в кулуарах и закулисье, у подножия арены событий главной больницы в Кейко шепчутся — до не стихающего белого шума. — Он работал как машина, вот и перегорели лампочки, все до одной. Если бы только не пропал его сын, печально известный Амэя-кун, все бы оказалось предельно ясно: конкуренты и враги из страховых компаний — не иначе — вот кто виновен, ибо змей политики всегда находит тайные лабиринты в любой совершенной системе, разрушая ее изнутри, тараня себе пути сквозь живую плоть иерархического организма. Юного Амэю вспоминают часто и в деталях: как пропавшую без вести, прекрасную картину, нарисованную неизвестным гением. Толку от нее никакого, вот только именно она была единственным пульсирующим красным пятном в бесконечном пастельном коридоре-лабиринте, во множество этажей, унифицированном сером портале в царство смерти, со входами-выходами в сотни медицинских кабинетов. Амэя всегда и с малолетства навещал территории своего отца — словно тщеславный юный рабовладелец мальчик забирался на стойку регистрации, свесив длинные худые ноги, обнимал полудевичьими ладонями чашку с кофе старшей дежурной сестры и растягивал слова на манер капризного, изнеженного ребенка, за настроениями которого не поспеет ни один взрослый: — Вам же не жалко? Тогда и я угощусь. Нечего жаловаться! И Амэя прижимался детскими губами там, где бывали прежде теплые, уверенные, взрослые. Дожидаясь отца, а ребенком он ждал его зачастую как верный пес на привязи, то и дело бросая полный надежды взгляд на несокрушимые двухметровые двери, что всегда встречали его закрытыми наглухо, Амэя что-то без конца строчил в школьных тетрадях, и всякий раз как увлекался, рвал надвое, по линии разворота, и бросал в корзину для бумаг все, что получалось в итоге. К изумлению дежурной сестры, мальчишка учился просто прекрасно: на разлинованных клочьях каллиграфически выведены весьма неплохо решенные уравнения и сочинения, написанные так, как у нее в его годы не получилось бы никогда. Слишком по-взрослому и отчаянно — о любви и будущем, то о чем ребенок одиннадцати лет никогда не должен задумываться настолько серьезно. — Ну ты же умница, Амэя-кун. Зачем ты ведешь себя так? Чего добиваешься? Мальчик все также болтал ногами перед ее лицом, и с его красотой и очаровательной легкостью в движениях невесомых изящных ног это казалось даже проявлением хороших манер юного барина. Вот никому нельзя, а ему, Амэе — можно, потому что это красиво и красота его молодости иррационально пленит, и другого объяснения нет и не будет. Если бы это и правда было так, если бы прекрасная картина не мироточила гноем, у краев тяжеловесной золоченной рамы…. Амэя часто рисовал — и получившемуся он никогда не вредил, так что желающий познать — да прочитает. Поля порванных тетрадей испещрены едва ли не библейскими сюжетами, граничащими с откровенной взрослой порнографией. Срамное перечеркивается святостью, что позволяет границам допустимого, светлого, темного, размыться настолько, будто их и не существовало вовсе, и придуманы они были зря. Людьми ли, богами. Девушка со стойки регистрации никогда не поверит: скорее в то, что мальчик, как об этом говорят все в Кейко, тяжело болен, и потому фантазия его — безгранична. Но все же не может не вздрогнуть от точности детализации, и кажется — что вмешался не иначе как сам дьявол, а возможно, кто-то из бесконечных конкурентов Норимизу-самы, тех, с кем, как поговаривают, он начинал этот безусловно успешный бизнес, что с годами, превратился в настоящую разветвленную империю. Амэя прикладывает свой девичий палец к румяным пухлым устам — не иначе слетевший с фресок Возрождения херувим, повзрослевший и одержимый демоном, падший с небес сразу после Люцифера, запечатанный в стекле в момент своей обманчивой юности, что не сгинет, застыв. На самом деле — этим лукавым бездонным глазам могло быть тысячу лет. Его волосы — чернее смолы и они касаются плеч будто умышленно в женской стрижке. «Это будет нашим секретом, ага.» Медицинская сестра холодеет в чертах, когда все ее мысли абстрактные и конкретные, слухи и догадки, складываются воедино. Произнести вслух — означает потерять работу, едва ли не в единственном месте в Кейко, где платят достойно. «Что именно?» «Совершенно все, — ответит ребенок, понимая все тонкие механизмы, совсем как взрослый, принимая как долг и обязанность диктатуру, которую не уничтожить, со смирением уставшей вечности, которая стерпит все. — Молчи, а не то — убью. Веришь?» Воспоминания обретают новые краски и куда более прорисованные очертания спустя годы, когда исчезает Норимизу-сама, и вслед за ним, или кто знает, возможно, немного раньше его самого, пропадает без вести и юный Амэя. — Исчадие ада! — поминает его всуе полный и безобразный заместитель отделения хирургии больницы Кейко. — А говорили Норимизу-саме — методом спартанского воспитания возможно излечение самого отвратительного душевного уродства… Медицинская сестра дергает расщедрившееся на проклятия начальство за рукав белого халата, требуя отвлечься от монолога о семье пропавшего Норимизу-самы и от вороха записей поступивших пациентов разом, и подняв глаза, они оба не находят подходящих слов, равно как и весь оказавшийся рядом коллектив их уважаемого медицинского учреждения. С волосами темными как сама ночь и не по моде струящимися почти до пят, в древнем алом кимоно и губами такими же кровавыми, перед ними стояла совсем как живая жена господина Норимизу, мать Амэи-куна, о которой их город не слышал уже последние пятнадцать лет. Она совсем не поменялась и будто даже помолодела, а, возможно, и правда слетела проклятым призраком со старой свадебной фотографии, неизменно стоявшей в рамке из чистого серебра на рабочем столе в кабинете их босса — будто икона с очеловеченными богами. Так молоды, красивы они были в черно-белом обрамлении недалекого прошлого. И, вполне возможно, даже счастливы. Об этом можно было сказать наверняка, если бы Норимизу-сама хоть иногда позволял себе улыбаться. И если бы слезы юной и прекрасной молодой жены на черно-белом фото оказались бы слезами счастья, как и подобает той, что жертвует свою красоту по воле собственного семнадцатилетнего, безрассудно щедрого великодушия. — Здесь так красиво и чисто, как в склепе, — она улыбается такой знакомой им невесомой улыбкой, о которой они почти успели позабыть за эти годы, и вспомнили только потому, что у ее сына — без следа исчезнувшего Амэи-куна — точно такая же. — Я пошутила. Однако, немного красного на стенах все же не помешает. Как и румянца на щеках трупной бледности, и красной луны — над поруганным индустриальными дымами небесами Кейко. Дома Ами-сама прикажет горничной обустроить ей все удобства в комнате сына, который, согласно слухам, ежедневно трансформирующимся все в большую информационную нечисть, отправился в долгое путешествие. Немыслимо-невозможно, только не в свои детские четырнадцать лет. «Но эта комната такая маленькая, госпожа, почему бы вам не занять покои мужа. Из его кабинета открывается вид на сад и его сторона — всегда солнечная…» Пожилую вышколенную экономку с усталыми глазами прерывает ледяной бескомпромиссный взгляд чудесно объявившийся в доме семьи Норимизу законной хозяйки дома. — Мне не понадобится солнце, — ее кожа бледна как стены этого дома, прозрачна как туман, как у утопленницы, погибшей слишком молодой, обернувшейся демоном, ибо душа ее грязна и пропащая. И только пунцовый рот избивается в усмешке. — Комнату мужа можешь приготовить для моих сыновей. Они обязательно вернутся домой, когда найдут то, что искали. Они должны знать, что их ждут. Экономка пытается как можно мягче напомнить своей госпоже, что у нее имеется в наличии только один сын — Амэя-кун, но Ами-сама отсекает все ненужные разговоры повелительным жестом, нетерпеливо открывая двери в одинокую комнату, что в самом конце темного коридора. Без слов понятно, что госпожа не ответит ни на единый вопрос скопившимся у высокой и острой ограды дома репортеров, что зачем-то пытаются причудливо связать вереницу неподдающихся логике событий: демон, созданный неизвестным гением из чистой нержавеющей стали, убивал горожан — одного за другим, не пожалев нескольких мальчишек из средней школы Кейко, а также нескольких взрослых, на первый взгляд, и вовсе чужих друг другу, но так или иначе имевших отношение к финансовым активам семьи Норимизу; и госпожа дома, которую вот уже пятнадцать лет величали призраком за ее исключительную нелюдимость, по чудесному случаю возвращается к семейным делам и более не боится публичности, пусть даже и не появляется нигде в городе без личной охраны. Полиция разводит руками и не верит в существование разумных роботов, равно как и в городские легенды о демонах ночи, однако, и допрашивать госпожу Норимизу оказывается делом неблагодарным. Команда адвокатов сворой диких волков набрасываются на праведную инициативу любой реплики, обрывая у корня всякий разрастающийся, крепнущей стебель невозможной, полумифической догадки, да и сама женщина в алом будто ворвалась в серую реальность индустриального Кейко легендой со страниц древних сказок. Она прячет белоснежное лицо от солнца, бросает дикие взгляды почти детского, вульгарного любопытства — будто видит все вокруг впервые, и это бесконечно приятный, волнительный опыт. Сейчас же, вдыхая запах сыновьих простыней, госпожа Ами улыбается и уверившись, что экономка покинула ее, женщина принялась за письмо: оставалось сказать так много. Бумага ложится на подушку, чернила красной перьевой ручки растекаются по мягкой поверхности как растаявшее масло. «Дома красиво, ты никогда не говорил мне об этом, моя маленькая любовь, но мне и не больно, потому что здесь так стало совсем недавно. У тебя получилось. А в городе громко, и гремят заводы. Все скоро закончится.» По привычке она запечатает сложенную в четверо бумагу алым поцелуем, а затем так же, как делала последние четырнадцать лет, спрячет свои настоящие правдивые слова между матрацем и кроватной рамой, так чтобы не нашел никто, кроме тех, кто жаждет найти. В этом же месте она находит целый ворох свернутых листов точно так же, адресованных ей самой. Их так много, что и не сосчитать с первого раза, не ошибившись. Десять, пятьдесят, еще немного и соберется сотня. Не хватит губ, чтобы расцеловать все это, но Ами попробует. У нее впереди очень много времени: в перерывах между долгими прогулками ночью до алых, сливающихся в дневное и будничное, индустриально серое, рассветов Кейко, и управлением обрушившейся на ее плечи империей мужа. Как можно! Она нырнет с головой в сыновьи строки прямо в тот же момент, как находит их, как это делала всегда. Окно бывшей комнаты Амэи-куна выходит на куда более скромный двор их соседей. Молодая девушка с волосами цвета ночи и идеально ровной челкой маленькой лживой отличницы, которая не допускает ошибок и никогда не проигрывает, провожает у дверей одного мальчика с теплыми янтарными глазами, безбожно обгорелого, в грубых поцелуях розовых шрамов на сильных, ловких руках. А спустя несколько минут, как солдата с повинной, на ее порог принесет кого-то куда менее симпатичного, с жестким, тяжелым взглядом единственного уцелевшего глаза. Матери девочки наверняка понравится первый гость, отцу же ответит на крепкое рукопожатие куда более прямолинейно и честно — второй парень. С высоты своих лет и третьего этажа семейного поместья Ами-сама скажет, что хороши оба юноши, и девочка тоже их стоит, вот только всю голову себе заморочит и всю молодость — в поиске того, чего не найдет никогда. Канон машет Нико тонкой ладошкой и улыбается своей немного мечтательной отсутствующей улыбкой: — Мне уже второй раз за сегодня дарят цветы. Они — прекрасны! И пусть мальчики сами ломают головы — чьи красивее и которые — сравнятся нежностью лепестков с безупречным лицом юной Канон.