Закулисье

Райзо, Дентаку и Яков остаются верны принципу: тише едешь — дальше будешь, как в старой детской игре, имитирующей самый эффективный взрослый метод выживания. Застыть и не двигаться. Бежать — не оборачиваться. Третьего не дано. Конформисты и их вождь — вот кто останется жив на руинах репрессий. Они не произнесут этого, подменяя понятия, ибо — дети, и им позволено ошибаться по праву их детской природы. Однако, Дентаку все глубже и глубже уходит в мир чисел, забывая про семейные ужины, а Райзо — ворует все более дорогие алые помады из городских магазинов после каждой успешной казни. Яков лишь весело смеется в лицо негодующим родителям, которые требуют от него поумерить свои аппетиты в еде и сбросить вес, чтобы соответствовать мальчишкам его возраста. «Ха-ха. Скоро все будет совсем по-другому, — думает каждый из трех юношей, но как именно, не уточняет никто из них. Возможно, потому что и сами не знают. — Мы вообще-то строим новый мир, и никогда-никогда не станем такими как вы.» В клубе Хикари — легче и проще, до прозрачности и трепета под ребрами. Хорошие — будут жить. Плохих — казнят. Все — как в справедливых детских играх, которых не существует извне. Они радуются, что живы, и немного стыдятся, в той пропорции, как это полагается хорошим и честным детям, незаслуженно получившим слишком дорогой подарок. Якову все равно: лишь бы что-то занимало его время. Райзо — что есть силы кривляется, воображая, что он красивее Джейбо, и единственное, что не позволяет ему стать возлюбленной императрицей у подножия увенчанного черной звездой престола — это сущие глупости и преодолимые временем пустяки. В конце концов, разве римским императорам не было свойственно многоженство?! Не то чтобы Райзо отчаянно хотелось именно Зэру, просто в его серой жизни незначительного, ничем не выдающегося подростка так не хватало чего-то по-настоящему красивого. Поцелуя, смысла, истории, которая бы истязала молодое сердце и в одночасье возносила бы на небеса, заставляла бы бежать уставшие после бессмысленной школьной физкультуры ноги куда-то далеко за горизонт их событий. — О чем ты говоришь? — возмущается Яков. Как всегда: весь мир для него — одна веселая шутка, после которой наступает антракт и обильный ужин в буфете театра. Пусть он никогда не видел настоящего живого представления талантливых актеров, но где-то все же читал, что это так: после хорошего выступления всем обязательно должно быть весело. Когда Яков вырастет (если), он обязательно станет артистом комедии, а эти, наполняющие его серые дни в Кейко гротескные сценки он обязательно переиграет в своих собственных миниатюрах. — Райзо, вождь Зэра создал заповеди: сказано не чувствовать — он и не чувствует. И нам, значит, — не надо! Райзо думает, раскладывает, делит надвое и снова складывает. Так насколько умеет бесхитростной математикой своей души. Как несуществующие красивые одежды в гардеробной, которую он когда-нибудь обязательно себе раздобудет. — Джейбо любит и Джейбо не простит. У Райзо — женское сердце, и ты, грубый мужлан, никогда не поймешь, что только Райзо из нас всех и способен увидеть то, что скрыто для других… Пока они ссорятся, шутливо спорят, но только потому что еще не знают, что завтра наступит реальный повод для войны: они вытянут из огня обгоревших, бешено сцепившись в битве за жизнь или принцип Нико и Тамию. Этих двоих полутрупа-получеловека, полубывших-полунастоящих их друзей объявят предателями: может, это и правда соответствует истине, а, возможно, — потому что эти двое уже слабы и уже на коленях. На завтрашнюю ссору у них не хватит сил — весь смех и слезы лучше выплеснуть сегодня, без повода и последствий. Они ведь не раз убеждались: Зэра знает лучше. Дентаку один не может прийти в себя, мимо него пролетает все: люди, дни, уроки, и ничто более его не влечет. Личи создан, как настоящий живой человек, по образу и подобию: он убивает и ворует, а еще преклоняется перед сильным. К тому же, Зэра по единоличному праву сильного одобрительно кивает их новым совместным чертежам, согласно которым они создадут что-то по-настоящему великое. Личи — не более чем черновик, макет и трафареты для обновленной, усовершенствованной модели. «А что будет с Личи, Зэра?» «Ты знаешь ответ, Дентаку, но почему-то слишком боишься его. А зря. Для машины смерть — это всего лишь перерождение.» И все же именно Дентаку грустно до выступивших слез, будто он убивает собственной рукой своего ребенка, или глупого, доверчивого младшего брата, пусть и представления не имеет о том, что значит быть сильнее, а потому — нести ответственность за слабого. Личи узнает своего создателя каждое утро и говорит механическим отчужденным голосом: «Я хочу быть с Канон». Но Дентаку выключает его, потому что Зэра — более совершенная машина, и ему положено большее. Дентаку проваливает школьные экзамены — невозможно, немыслимо, как отпетый двоечник, только чтобы закончить свои новые расчеты робота-человека для Зэры. В эту новую машину, с прекрасным, человеческим лицом они погрузят Зэрин мозг. Наука бы не имела таких четких границ, опоясанных колючей тюремной проволокой невозможности, если бы все не упиралось в баснословные деньги. Дентаку считает и робкой, нервной рукой предлагает Зэре блокнот с финансовыми прогнозами, что неминуемо перечеркнут их планы. «Не волнуйся, — Зэра звучит почти дружелюбно. — Нас ведет черная звезда, забыл? Она поможет.» — Как ты смеешь не волноваться, когда все вокруг тебя разваливается? — голос разочарованных родителей от очередной, едва ли не умышленно и назло проваленной контрольной звучит слишком реально, заземляясь аккурат в авангарде фантома повелительного Зэриного голоса. Зэра перебивает ход этих мыслей: — Какие уроки? О чем ты? Вчера мы создали человека, а завтра соорудим бога! — и с барского плеча подбрасывает свои тетради с безукоризненно решенными домашними заданиями, не без удовольствия рассматривая алеющее замешательство на щеках их в недавнем прошлом лучшего ученика школы. Да не оскудеет рука дающего! — Но если ты просишь, разве я могу отказать своим верным адептам в такой мирской мелочи? И на этот раз отказывается Дентаку, потому что потерять уважение Зэры куда страшнее, чем лишиться чего угодно в этом мире. Именно поэтому дружный триумвират конформистов так просто позволяет Нико и Тамии догорать, подобно обреченным свечам революции на их заброшенной базе, чередуя вспышки агонически пробужденного болью сознания с бредовостью кошмарных снов, в которых, однако, они все же позволят себе отдышаться. Завтра утром Нико и Тамию казнят. Так говорит Зэра, и, возможно, скорее всего… он не может ошибаться. Канон поможет им прийти в себя, обрабатывает раны. За день до этого она впервые открыла глаза, увидев Зэру. Ее губы все еще соленые как море, и она предпочитает думать, что ей это приснилось. Она пила море, отравленное машинным маслом, но ее не качало на волнах, и это — возможно, ведь это — просто дурной сон, из которых состоит ее темная сказка. Она скоро очнется. — Нечего прикидываться спящей красавицей. Когда она открывает глаза, он — куда более грубый. Он боится ее куда больше, чем она его. Пройдись они по улицам Кейко, он бы даже не взял ее под руку. Окажись они на свободе, у него бы оказалось обыкновенное имя, что так легко забыть (такое привычное и простое для слуха), а говорили бы они о школе. Она жаловалась бы ему на подруг, а он пытался бы выудить из себя что-то интересное для нее, что-то, что заставит ее улыбнуться и счесть его остроумным хорошим парнем. Кем-то вроде ее инженера-отца в миниатюре неполных четырнадцати лет. Они бы оба молчали о том, что горит в их головах синем пламенем. «Сегодня ты станешь машиной,» — он пишет на ее руке. После — она читает, как все закончится у себя под блузой, и пишет ответ в ночь перед своим перерождением, нащупывая его пульс у себя под кожей, и она знает, что он хочет сказать: «Для них?» Если это всего лишь сцена, очередная игра, то интересно, как ему удастся удержаться изначальной легенды, не притрагиваясь ни к кому пальцем. Ведь он же человек, не машина, а значит — больше никого не убьет. Но вместо простого ответа на ее вопрос, он клонит к чему-то своему: «Сколько ты сможешь продержаться под водой?» Канон не помнит точно, и пишет наугад, скорее преувеличивая, чем констатируя правду, не представляя, чего ей будет стоить очередная, такая привычная ей ложь. А он не забыл ни слова из того, что она сказала. Более того, он даже не врет, позволяя ей заполнить логические пустоты в собственных речах любой сказочной фантазией. А еще он — станет очаровательным, если переодеть его из школьной формы во что-то расслаблено деловое, в серых и кофейных тонах. Так как это показывают в модных журналах, которые выписывали ее родители. Очки ему следует заменить на линзы, и неужели никто не говорил ему, какие красивые у него глаза, если забрать из них сосредоточенную ненависть и напряженную усталость? Канон догадывается, что это так. Она представляла, как они засыпают вместе, укладываясь в пустом тронном зале подле машины, что скорее убьет ее чем выпустит. Чисто и невинно — рука в руке. «Наше общение заставляет меня чувствовать голод, » — Канон бессовестно поедает остатки ягод личи, что уцелели после того, как рощи сжег неизвестный предатель, о котором Канон догадалась сразу, но даже под страхом смерти не скажет вслух. Мужчины так далеки от понимания того, как дорого женщинам обходится их красота. Расчесывать волосы и умывать недостаточно даже мертвую куклу, не то что настоящего человека, чтобы сохранить первозданность красоты. Глаза Канон закрывала повязка, пока ее вели куда-то, где она могла принять душ. Вода омывала ее голое тело от грехов, которые совершили за нее и ей навязали, но Канон без стеснения покидает плен своей старой одежды и облачается в новую, свежую, униформу для девочек средней школы Хосико, пахнущую чьей-то стерильной прачечной. Она переодевалась в одинаковое — не реже чем каждый день. Что произошло со всеми этими девочками? Канон хочет, жаждет спросить, но вовремя кусает себя за язык. — Еще один шаг на меня, — говорят ей с заботой, мягким, вкрадчивым голос библейского змия. — Позади тебя — обрыв. — Ты мне скажешь свое имя? — она спрашивает, зная, кто он, но никогда не слыша, чтоб к нему обращались при ней вслух. — Мы уже достаточно знакомы для этого. Ты видел меня голой. Он делал куда больше, чем все, и это заставляет Канон все чаще молиться, ибо ей кажется, что именно ему, и только ему по-настоящему решать, будет ли у нее завтрашний день. Он расчесывает ее вымытые волосы куда с большей вовлеченностью, чем это когда-либо делал приставленный к ней юноша по имени Райзо, чей интерес не заходил дальше технического постижения самой ее женской природы, что, по очевидному мнению Райзо, наверняка превосходила мужскую. — Длинные и густые, как у матери. Но справится с твоими легче — они видели солнце, оно отражалось в них, — когда безымянный змий впервые говорит с ней о своей матери, образно и вскользь, так что не спросишь больше, ибо ясно, что — кровоточит, Канон понимает, что останется жить. Канон по-прежнему считает, что он откусит ее язык, если он снова поцелует, а она скажет ему нечто неправильное, что-то выпавшее и затерявшееся подальше от его картины мира. Как неподходящий самоцвет от общей гармонии мозаики. Выбиваясь — чарует, заставит позаботиться, хотя бы потому что забавляет, выигрывает себе время. — Холодно. На нее набрасывают теплый форменный юношеский пиджак, и он пахнет огнем и пеплом, и Канон засыпает, и ей снится огонь в домашнем камине вместо пламенеющих рук, обжигающими змеями, скользящих под ее плиссированную юбку, прямиком из преисподней. «Когда сон закончится — я буду скучать.» Машина выходит из-под контроля и начинает убивать. Так думают Дентаку, Райзо и Яков. Но вряд ли ребята могут догадываться, что это — изначальный сценарий, а они, отслужив режиму — более не нужны. Последним их воспоминанием должна быть смерть Канон — да не подвергнут они сомнению слова своего императора. Последнее озарение не коснется оторванных голов, вырванной души из раскуроченного совершенными механизмами, четвертованного заживо тела: не нужно быть плохим или хорошим, чтобы тебя казнили. Достаточно просто стоять на пути чего-то несравненно большего чем ты. Джейбо понимает, к чему все идет, и потому поспешит убить их богиню на глазах у Зэры. Каким-то чудом он нырял в студеную воду еще глубже чем Канон, и зачем-то, почему-то умудрился выжить. Со школьного кителя стекает вода, волосы кажутся еще чернее и длиннее — до самых плеч, которые, ко внезапному откровению Зэры, все больше начинают походить на мужские, терять привычные андрогинные очертания. В глазах Джейбо — в обрамлении густых, окрашенных тушью из темной воды и пепла ресниц, увяз черный огонь, — пожирающий, манящий внутрь, бьющийся пульсом голодной черной дыры. Сегодня — Зэре четырнадцать, а Джейбо — уже как три месяца назад исполнилось роковое, фатальное количество мирских лет, пока Зэра предпочитал верить в легенды на слово, ведь согласно школьному журналу, Джейбо — на год младше себя настоящего. Джейбо прижимает Канон к себе, как можно ближе, будто родную ему и ценную, однако, все же потерявшую сознание от ледяной воды, в которую ее погрузили для казни. Зэра думал о рисках и не прогадал. Живой или мертвой — она останется рядом, и даже лучше бы мертвой, и если ведущая его из континуума вечности черная звезда укажет ему новую дорогу, ведь это будет означать, что Зэре не придется делать неэффективные остановки всего лишь для того, чтобы убедиться, любит ли его красивая женщина Канон. Достаточно и того, что его имя будет в ее голове и на ее устах, пока она будет задыхаться ледяной водой, изгибаясь, словно в судороге любовной клятвы. «Когда мы пойдем на свидание, настоящее свидание, мы сможем с тобой столько всего узнать друг о друге…» Она узнает, что он, Тсунегава, — никто, не Зэра, и это воистину безграничное знание наделит ее куда большей силой, чем той, которой Зэра когда-либо располагал в клубе Хикари. Он станет кем-то, кого бы презирал наиболее всего из живущих. Обманутым взрослым идиотом, бросающимся на мерцающий свет слабого ночника, подобно однодневному мотыльку, для которого не существует иной судьбы, кроме как уничтожить себя. И спустя десять лет, если он принесет на этот алтарь все возможные жертвы, то обнаружит самого себя глядящего снизу вверх на собственного ребенка с постылой свадебной фотографии. И все же. Зэра подбросит монетку. Орел или решка. Решение во власти черной звезды. И если Канон выживет, они обязательно пойдут в кино, на последний ряд, и он будет смотреть на эту красивую девушку весь фильм, поглощая в себя весь ее смех, подрагивание ресниц и закушенные губы в наивном ожидании счастливого финала для несуществующих героев с огромного экрана. … Покорно растворившись во всей той эклектике иррационального безумия, в котором так нуждаются женщины. Джейбо не позволит случиться ни одному из исходов. Зэра никогда не будет влюблен и рабствовать, или свободно царствовать в противовес первоначальному сценарию. Зэра — все. Зэра — ничто. И мира недостаточно для того, чтобы поместить в себя всего Зэру. И кстати, о рабах. Как истинно плохой господин, что не видит свое продолжение в собственных слугах, Зэра не чувствует, как кто-то из рабской армии посмел уцелеть. Тамии удается притвориться мертвым, голова кровоточит, но мозг не задет. Приоткрыв глаза, за кружевом сцепившихся ресниц он проглядывает нечеткие, гротескные контуры нереальности происходящего. Тамия может мыслить и даже бороться, его пальцы легко смыкаются в кулак. Но сейчас он и пальцем не поведет — только не ради Зэры. — Я не убью ее. Зачем? Я никогда не хотел никого убивать, — у Джейбо нечитаемое лицо — в равной мере он может сейчас разрыдаться, а может разразиться смехом — руки не дрогнут, однако, в них — осколок битого стекла, осколок руин их уничтоженной империи, что из хрусталя и пустых слов, которую возвел и разрушил он сам, вопреки всем тем сладким мыслям, которые так тщетно лелеял внутри себя Зэра. — Я просто сделаю Канон уродливой. Сниму лицо как маску. Выну глаза. И она останется у нас, у тебя. Вечность. До твоих тридцати, когда мир окажется в твоих руках. Хочешь так? Зэра хотел быть тем, кем мог бы, кем представлял себя, и сказать, что это ничего не меняет, что бы с ней не случилось, пусть хоть и вся кожа прекрасной девы останется лежать карнавальным костюмом подле нее самой, но, увы, это поменяет все. Зэра создан для чего-то куда более великого, чем пожизненно приковать себя к поруганному женскому телу, от красоты которого останутся лишь воспоминания. Да и сейчас, распростертый на земле, раненый Тамией, с армией, уничтоженной его же силами, и роботом-ферзем, способным лишь убивать да красть, поглощать да стирать в порошок, по образу и подобию своего создателя, Зэра желает лишь одного — выжить. Вот только что делать после — Зэра не представляет. Его никогда не ждут дома. В школе — проглотят как вязкую, желанную сладость любой его самый вычурный обман. И даже если он придумает несколько фиктивных задач для полиции, когда поднятая буря в стакане уляжется, ему придется жить, в постыдной, беспомощной, детской коже отличника Тсунегавы. От политики становится тошно, хочется ускользнуть в единственную для него понятную в этой проклятой жизни плоскость. Только Джейбо и можно признаться в абстрактной жестокости собственных мыслей, ничего общего не имеющего с насущной человеческой трагедией. — Личи был запрограммирован человеком, а получилась машина. «Канон должна была оказаться богиней, но получилась всего лишь женщина.» Это так легко прочитать между строк. Как и то что предателями были все, и не с кого собрать большую дань, чем ту что уже взята с каждого. Джейбо улыбается, выпуская Канон из рук, как ненужный балласт. Он знает, что Зэре плевать. — Нет же, любимый, получился всего лишь ты, только без этой совершенной кожи, обтягивающей ледяное тело. Зэра пятится назад, ему противно то, что оба они вымочены в чужой крови и застоявшейся ржавой воде, и он говорит об этом, переводя тему, но Джейбо наступает, подползая совсем близко, так чтоб они соприкоснулись лбами. — Скажи, что любишь. «Я тебя люблю». Не пропуская ни одного слова, не отводя взгляд. Запрограммируй себя человеком, если это так просто. Соври — как люди. Тамия выжил, Нико очнулся, открыла глаза и рот в немом ужасе Канон, едва не потерявшая жизнь, вопреки всему тому, что гарантировал ее принц. Зэра видит все это, заглядывая через плечо Джейбо, провожая их взглядом без особой надежды. Зэра знает механизмы человеческого: они поднимутся, будто не знают его и уйдут, предварительно рассудив — убить ли, а затем, пав еще ниже, станут подгонять друг друга к выходу, будто он и Джейбо продолжают быть опаснее, чем они трое вместе взятые. И все-таки когда за стальной дверью скрывается Канон — едва сдерживаемой подступает тошнота. Канон не обернется, что бы не обещала раньше. Ее плечи дрожат и она делает все, чтобы поскорее выбраться, не смотреть на него, не иметь ни малейшего шанса соприкоснуться с Зэрой взглядами. Сказка хороша, пока обвита плющом чистой неземной жизнью магии, красоты. Еще получасом ранее — Зэра был ее императором, но с тех пор прошло так много времени… Сейчас — он тот, кто лишил ее свободы, и немного из того, что должно остаться в женских снах о неправильном, неслучившимся, доставляющим неземную боль в воспоминаниях. И более — нигде, в голове или в сердце. Покинув тронный зал, теперь больше похожий на залитую кровью и водой свалку старого металлолома, они трое вернутся туда, где и он, Зэра, еще будучи Тсунегавой, однажды мог быть всем над такими как они, а таких как эти трое — целый мир: глупых, трусливых, принимающих иллюзию за правду с безответственной радостью глупого ребенка, что зрит этот мир впервые. Со временем они прорастут корнями в землю, обрастут уродующими их годами, превратятся в еще более отвратительные копии своих родителей. «Интересно, с кем она начнет спать первой — с Нико или Тамией?» Слишко взрослый вопрос для Тсунегавы — ребенка четырнадцати лет. Личи застыл обездвиженный, без топлива, и Зэра видит в его двух совершенно одинаковых глазах — одном человеческом и точно таком же машинном — отражение их с Джейбо силуэтов. Зэра узнает себя распятым под своим любовником, застежки на его одежде поддаются пальцам Джейбо так легко. Так легко Джейбо может раздеть его до самых голых костей, если пожелает. На этот раз это не похоже на поклонение, сколько Джейбо не будет вливать свои остервенелые признания в уши Зэры, Зэра знает, что произойдет дальше. И это тоже — предсказуемо и не выходит за рамки человеческой природы. Джейбо — мужчина, сколько бы Зэра не требовал, не выуживал из Норимизу Амэи этого чистого, женского. — У нас будет не более получаса. Они вызовут полицию, — попытки воззвать к рациональности Джейбо, к остаткам разума, как проявление справедливого уважения: Джейбо выстрадал, Джейбо заслужил. За выигранную партию полагается награда, и Зэра согласен вручить этот орден. Зэра — справедливый император, что бы эти глупцы о нем не наплели, сверкая пятками в лицо, убегая, и безбожно предавая, не оглядываясь назад. — Нам надо избавиться от трупов и бежать. Я… я найду немного ягод личи, и прикажу нашему роботу уничтожить свидетелей. Затем мы подберемся к твоему отцу, порешим и с ним, и я сделаю тебя единственным наследником. Потом — можно будет спровоцировать закулисную революцию в Кейко! Последней и конечной их целью — будет мир, ну, а там — кто знает? Никто кроме них! И они обязательно отыщут все ответы. Голос Зэры безбожно дрожит. Канон ушла совсем как могла бы его мать, просто, не попрощавшись, и слова не перебросив через спину. Тамия и Нико — оказались не лучше его отца. Они будут говорить, что уверовали, только для того, чтобы покинуть его, скрывшись незамеченными, когда Зэра того не ждет. Партия продолжится, даже потеряв смыслы правил. И наверное, именно это называется взрослостью. — Разве это не выглядит как мечта, Джейбо? Ради их плана Зэра убьет даже Канон, если потребуется! Это вопрос права сильного, рациональности, принципа! Она, глупая женщина, прикинувшаяся богиней, не смеет подумать, что у него внутри хоть что-либо отзовется в ответ на ее новую ложь. Джейбо отстраняется, хмурясь: — Это все, что ты хочешь мне сказать? А затем смеется прямо Зэре в лицо, в то время как пальцы его, смоченные кровью вместо смазки, помогают подготовить поверженного императора, закусившего губу до проступившего алого от непривычной для него физической боли. — Они не позовут на помощь никого, нет. Были бы они как твой Личи, роботами, или тобой, начали бы думать. Но они, понимаешь ли, … чувствуют, Зэра. Они — люди. «Как я.» Зэра знает, что может рискнуть убить его, чувствует эту раздирающую боль внутри, от которой сводит все нутро до позвоночника, видит подле себя тысячи возможностей, как очередные податливые шахматные фигуры: куски арматуры, огромный гаечный ключ и битое стекло. Это может быть так просто, однако, Зэра продолжает содрогаться безвольным поверженным телом под двигающемся в нем Джейбо, и боль его начинает прогрессировать до самой головы, будто эта мука уже ничего общего не имеет с законами физики и функционирования биологического тела, ведь боль не может ослеплять, лишать сил и веры одновременно. Это что-то новое, другое, чужое. Нужное. Ногтями Зэра впивается в обнаженные плечи Джейбо. «Ближе.» «Сильнее. Быстрее. Жестче.» Совсем как тогда, когда они двенадцатилетними детьми расположились на этом самом ледяном и грязном бетонном полу, и Зэра, предложив своему личному дьяволу условия вечного контракта, вплел бледные пальцы в черные волосы, направляя Джейбо, опуская все ниже покорную голову. Распахнутый рот — в распахнутый рот. Одним безумием, дыханием, криком на двоих — как разорванный в поцелуе переспелый личи. Если бы только между ними оставалось хоть что-то, что нужно сказать… Впервые в жизни голова становится очаровательно, оглушительно пустой, и Зэра позволит себе быть таковым, подобно тому как позволял себе Иисус, безвольно повиснув на кресте, быть распятым и раскрытым перед людьми, что покинули его и перестали верить, и богом, который никогда его не услышит, ибо не существует, и дьяволом, что единственный встретит его с распростертыми объятиями, предлагая все в этом мире в обмен на самую ничтожную земную цену. «Я знаю твое тело лучше чем что-либо из существующего. Просто позволь мне, » — выдыхает Джейбо в ему шею, подбираясь зубами к артерии почти вплотную, заполняя Зэру внутри собой до краев. И Зэра протягивает руки навстречу бездне — позволяя. Потому что пойдет до конца, как подобает честному, хорошему императору. Что выше машины. Честнее человека. Когда Канон окажется на воле, она упадет на колени перед неизвестным богом, не потому что захочет, а потому что ноги более не способны нести ее. Ее тело такое легкое, детское, совсем как у его маленькой сестры — так скажет Тамия, поднимая Канон на руки, потому что Нико не посмеет прикоснуться к такой красоте. Не так и не сейчас. Канон морили голодом, она не доедала неделями, так чтобы ее тело оставалось детским как можно дольше. Юноши сами едва держатся, и вечерний ветер ледяной осенней свободы пронизывает насквозь. В воздухе застыло предупреждение о близком распаде всей той редкой зелени, всех тех одиноких деревьев, что имелись в Кейко, по-прежнему повинуясь приказам природы, о которой так хорошо и напрочь забывали все, кто прижились Кейко. Было хорошо, дышалось почти чисто. — Мне некуда идти, — скажет Нико, и это первое, что он осознает, сбежав из Хикари клуба. Предательство императора не считается таковым, если за короной оказался фантом, ведь так? Нико страшно настолько, что легче сигануть с местной телевышки в пропасть. Более он не услышит ни одного приказа, а значит — никогда не узнает, как должно быть так, чтобы все произошло как надобно и служило великой цели. Однако, отсутствие дома для Нико вовсе не метафора: в заводском общежитии — комендантский час такой глубокой черной ночью. Тамии стыдно показываться дома, потому на этот раз отмолчаться не получится. А врать — он не умеет. Сестру все еще терзают ночные кошмары, и если говорить на языке мужчин, ему и Нико стоило бы вернуться обратно на руины их империи и разобраться со всем по-настоящему. Так поступили бы взрослые, у которых забрали все. Они с Нико даже переглядываются, основательно и долго, читая в глазах друг друга зарождение рационального замысла. Возможно, именно в этот миг они решаются на нечто большее, чем просто на личную расправу. Именно сейчас им предоставится возможность спасти реальный и взрослый мир от настоящего зла, что пока лишь — не превышает масштабами проросшее семя чьей безумной и больной подростковой мечты. Чем не первое их взрослое решение, выходящее за привычные детям рамки обыкновенного мщения? — Я так хочу домой, — перебивает повисшее между ними напряжение Канон, рассыпая бисер слез по впалым щекам, и, конечно же, подразумевая, что у ее дома никогда не будет границ, ведь ее семья будет рада каждому гостю, а сама Канон возблагодарит, если предастся молчанию не одна, и если хоть кто-то, но не она, будут способны объяснить ее родителям, где она пропадала без вести так долго. — Я не хочу видеть смерти, ни одной более. Прошу. Остальное же — предсказуемо настолько, что можно даже почти заскучать за прошлым, что еще не успело остыть за их тремя измученными спинами. — Нас похитила секта, и я думаю, с этой версией согласится каждый из нас. А главное: этому поверят взрослые. Нико и Тамия могли бросить Хикари клуб в любой момент, а Канон — не счесть моменты, когда ее руки были развязаны, и во имя побега оставалось лишь открыть глаза и ступить шаг ногами, которые оставались свободными всегда. Все трое молча кивают: вне сомнения — они не более чем жертвы. — Забудем, — опускает глаза Канон. И никто не воспрепятствует очевидному слову. Зэра ли, Джейбо — или тысячи, десятки тысяч подобных и громких, теряющихся в истории имен, о которых забывают, когда новый тиран наберется дерзости превзойти предшественника в зверстве метода и цели. Однако, если стереть имена из памяти — история не созреет и тиран рассеется в прах, будто и не существовал, подобно растоптанным под ногами бутонам зла, которые никогда так и не успели стать цветами. Это похоже на настоящее взрослое решение. Так будет правильно. Канон знает, что вообще редко ошибается, вот только ничто внутри не воспрепятствует ей обернуться из-за плеча несущего ее на руках Тамии, вцепиться взглядом в руины той единственной империи, в которой ей когда-либо доводилось единолично править. «Ты будешь скучать,» — фантомный последний поцелуй безымянного демона — прямо в лоб, как покойницу на прощание — выстрелом навылет, перед ее последним наркотическим сном на возвышающемся над всем миром пьедесталом железного трона, к которому прикованы кровоточащие девичьи запястья, в драгоценных браслетах из собственной подгнивающей кожи. И танец, в котором ее кружат в шаге от пропасти — с высоты сцены, на которой позволено возвышаться лишь очеловеченным богам. И вкус чистого как слеза моря, застывший на сомкнутых губах. И несколько первых поцелуев, на которые ей никогда не удастся ответить, ибо язык оторвут. Она. Или же — ей. А теперь это — не более чем ледяной ноябрьский ветер, скользящий по лицу Канон, нескромно и без трепета ласкающий голые ноги под шелестящей плиссированной школьной юбкой.