всё ещё недостаточно

сигарета в пальцах тлеет, пеплом осыпаясь на мокрый снег — почти растаявший и превратившийся в слякоть. ванино сердце сейчас тоже — слякоть и мёрзлые льдинки, напоминающие об уходящей зиме. табак на языке горчит — непривычно. со сладким кальяном — ягодной тройкой — не сравнится. но ваня всё равно упрямо фильтр губами обхватывает, делая глубокую затяжку — чтоб до самых лёгких, до самого нутра. чтоб закашляться потом рвано, сбить постукиванием пальца пепел да мыском ботинка втоптать в сероватые разводы, некогда бывшие белоснежными хлопьями, хрустящими под ногами. сейчас под ногами хрустят только осколки сосулек, нападавших с козырька над ларьком. ваня и пары шагов не сделал — ни к чему это, — закурил сразу у входа, пальцами, подрагивающими от холода, доставая сигарету из новенькой пачки. поморщился только от изображения сгнивших лёгких, предупреждением напечатанным на пачке, — предупреждением, не имеющим и грамма веса. телефон в кармане входящим вызовом вибрирует — даже беззвучный не спасает от надоедливых попыток узнать, всё ли с ним в порядке. хочу сброситься с ближайшего моста, а так всё в порядке. но в трубку скажет — стало легче. даже если на самом деле ни черта не стало. а от никотина, переполняющего грудную клетку и, кажется, по венам бегущего после третьей подряд, легче не становится от слова совсем. совсем не становится, когда запах ментоловый по рецепторам бьёт — глаза слезятся от того, насколько этот запах ему под кожу въелся ещё до этой несчастной пачки, которую в руке сжимает, не переживая за сохранность сигарет. помнутся — купит новые. порвутся, выпуская наружу прессованный табак, — купит новые. жаль только, на замену разбитому сердцу новое уже не купишь. жаль только, никотин, лёгкие заполнивший едким дымом, пустоту в груди заполнить не сможет. жаль только, звонок очередной — от волнующейся наташи, а не от того, чей вызов он бы принял, не задумываясь. но тому уже плевать, видимо, — и на ваню, и на его разбитое сердце. плевать, потому что на ванино трепетное «кажется, я в тебя влюблён» отозвался горьким таким — «надеюсь, тебе кажется». посмеялся неловко вдогонку, пока ваня на куски сыпался, стоя напротив. пальцами стакан сжимал и, не мигая, на серёжу глядел — словно это что-то изменит. долбоёб ты, ваня, если думал, мол, пару раз переспишь с ним и он твой. если правда на что-то рассчитывал после предельно ясного — отношения не нужны — со стороны серёжи. отношения ему не нужны, но рискнуть всё равно захотелось. захотелось почувствовать себя слабым в чужих руках, которые к себе прижимают так трепетно — словно это не просто на одну ночь. захотелось почувствовать, каково это, когда просыпаешься вместе с кем-то, выходишь с ним на балкон, пока он курит, выдыхая клубы дыма тебе в лицо, и не чувствуешь себя больше одиноким. мне хорошо с тобой, ваня, — лучше бы молчал, потому что слова эти горячим глинтвейном по нутру разливаются, кисло-сладким апельсином оседая на языке. потому что слова эти — кисло-сладкий обман с ароматом корицы. мне хорошо с тобой, когда ты позволяешь себя трахать, разрешаешь оставаться в своей нагретой постели до утра и кормишь горячим завтраком, наливая в кружку горький кофе. мне хорошо с тобой, когда ты всегда доступен, растянут и смазан — чтоб не церемониться с тобой лишний раз и взять сразу же, едва прикрыв за собой дверь в квартиру. мне хорошо с тобой, когда ты улыбаешься вечно, над шутками глупыми хохочешь, сверкая белоснежным прикусом, а серьёзностью от тебя и не пахнет. мне было хорошо с тобой, пока ты не заговорил о чувствах. ты всё испортил, ваня, — лезвием по саднящему сердцу, кровью окропляя жилистые пальцы, которыми серёжа ванину шею сжимает эфемерно — сначала вцепился накрепко, а потом резко отпустил, в свободное падение отправляя. а пальцы фантомным ощущением всё ещё там — не только за шею держат, но и за самое сердце. ты всё испортил — но при этом смотрит печально так, словно это он сам облажался, а не влюбившийся в него ваня. смотрит печально, но всё равно отворачивается, когда ваня об отношениях пытается заговорить — всё ещё не нужны. не нужны, хоть и больно смотреть ване в спину, когда сквозь толпу проталкивается к выходу — душно вдруг становится. не нужны, хоть и больно чувствовать этот узел в груди, туго стянутый и не желающий распускаться, несмотря на то, что распустить его очень хочется — отпустить уже мысли о ване. серёжа думает, что привязался просто, — влюблённостью здесь и не пахнет. пахнет только сексом и похотью, когда ваню худенького у стенки зажимаешь и целуешь в зардевшиеся щёки. пахнет только смазкой и потом, когда ваню разомлевшего на простынях раскладываешь, языком стоны сладострастные слизывая с потрескавшихся губ. пахнет только водкой и апельсиновым соком, когда губы ванины терзаешь зубами, к себе за талию притягивая под клубняк, разрывающий колонки. пахнет чем угодно, но только не влюблённостью. и от этого проще сказать едкое такое, ядом сочащееся, — ты всё испортил. проще перекинуть всю вину на ваню, потому что тот словами своими неосторожными, но брошенными с какой-то отчаянной надеждой, заруинил всё, что у них было. секс без обязательств заруинил и завязавшуюся дружбу в придачу. ване больно от слов этих — грудину кислотой разъедает, когда четвёртую сигарету прикуривает. лёгкие горят с непривычки и, кажется, что с кашлем из него скоро кровавые ошмётки выходить начнут — останки истлевшего сердца. но продолжает позорно стоять у ларька, зная прекрасно, что через час серёжина смена начнётся. зная, что через пятьдесят минут позорно скроется из виду, издалека наблюдая за широкой спиной да дежурной улыбкой, с которой ключи примет у сменщика. зная, что никогда не решится ещё хоть раз с серёжей поговорить — всё равно бесполезно. от дыма глаза слезятся, а рукава толстовки совсем не греют продрогшие пальцы. но стоять продолжает, обещая себе, что за пятой не полезет. серёжа никогда пунктуальностью не отличался, а уж заранее он ни за что и никуда не приходит. но не в этот раз почему-то. ментоловый запах в носовые пазухи забивается, стоит под козырёк зайти и ваню задумчивого в плечо толкнуть легонько. хочется спросить — чего ты здесь забыл. хочется сказать — тебя здесь не ждёт никто. хочется попросить — уходи, пока не поздно. но сам знает прекрасно, что поздно уже, когда ваня глаза свои краснючие с расплывшимся по радужке зрачком поднимает. когда губы ванины потрескавшиеся дрожат едва заметно. когда сигарета из пальцев ослабевших выпадает, утопая в мокрой слякоти, и серёжа сам её втаптывает в землю, мешая снег с грязью и пачкая мысок кроссовка. поздно уже, потому что сам ваню дрожащего к себе жмёт, в грудь свою впечатывая и слушая хриплые всхлипы. я не хочу тебя терять — на грани шёпота куда-то в шею. и ваня готов нахуй чувства свои послать и вернуться к началу — пусть только позволят. пусть только позволят снова о щёку щетинистую тереться своей, по которой губы влажные скользят совсем невесомо. пусть только позволят снова на бёдрах крепких ёрзать, ощущая железную хватку на своей талии, пока по загривку мурашки бегут от трения между телами. пусть только позволят снова шею, влажную от пота, целовать мягко, когда серёжа над ним склоняется, прядями кудрявыми щекоча скулы. и серёжа позволит — серёжа сам навстречу пойдёт, потому что от такого разбитого вани под рёбрами колет невыносимо. сам оттолкнул, испугавшись, ледяным укусом по сердцу, и сам же обратно в объятия свои принимает, отогревая и наблюдая, как ваня оттаивает в его ладонях, осыпаясь льдинками ему под ноги и смешиваясь со слякотью. сам же просит сменщика подменить его сегодня, скрываясь за дверью и оставляя ваню на долгую минуту наедине с собой и со своими мокрыми щеками. сам же солёные дорожки слизывает горячим языком, как только дверь за ними захлопывается, и покрепче к себе прижимает, словно только сейчас выдыхая. отпустить ваню хочется ужасно — послать куда подальше, чтоб уж точно не вернулся. чтоб уж точно не приполз обратно щенком побитым, табаком пропахший, напрочь гордость свою игнорирующий. отпускать ваню не хочется до дрожи — привязаться успел. и если продолжат сейчас, то от чувств уже не отвертится. особенно когда ваня в глаза заглядывает так потерянно, ищет хоть какую-то подсказку — ты сам-то хоть что-то чувствуешь, серёж? серёжа чувствует кожу гладкую под подушечками пальцев, когда ваня в его руках растекается безвольной лужицей. серёжа чувствует аромат персикового шампуня, когда носом в волосы русые зарывается, вдыхая поглубже и глаза прикрывая блаженно. серёжа чувствует, как ваня навстречу подаётся бёдрами, только перед ним одним раскрываясь безоговорочно и только ему одному отдаваясь безвозмездно. серёжа чувствует так много, но в то же время — недостаточно. когда ванины стоны губами ловит, резче толкаясь, — всё ещё недостаточно. когда укусом ключицу обжигает, языком широко зализывая оставшийся след, — всё ещё недостаточно. когда бёдрами сталкивается с чужими звонкими шлепками, пальцами скользя по ваниному возбуждению быстро и жарко, — всё ещё недостаточно. серёжа чувствует так много, но это всё ещё не влюблённость. но ваня готов поделиться своей — пусть только позволят.