Сад

Саксофон выдал долгий и протяжный звук. Серебристые пайетки на платье певицы вновь отразили радужную палитру. Зал, какой верно, есть во всяком схожем заведении — круглые столики, длинный хрусталь люстр, томные швейцары, сцена с алым бархатом занавеса и тягучий кисель джаза. Вот только посетители не притрагиваются к шампанскому, вытащенному из ведёрка со льдом. Не курят вишнево-ореховый табак. Не смеются. Не поправляют туго завязанные бабочки под воротом дорогих рубашек. Не топчутся у дамской комнаты перед зеркалом. Не говорят о политике вкрадчивыми, напыщенными голосами. Не подзывают официанта. Не раскачиваются в такт музыке. Не оставляют тихие поцелуи на атласе перчаток. Они спят. Михаэль отодвигает микрофон. Тут же от него раздаётся кошмарный треск. Певица задорно улыбаясь, оборачивается к юноше с саксофоном: — Пора, Рафаэль. Он набирает в грудь побольше воздуха. Зал наполняет гул. Одновременно низкий, как рёв погибающего морского зверя и запредельно высокий, такой, что касается самой чернильной высоты неба. Люди раскрыли глаза. Сонно заозирались, не узнавая место, где находятся. Встревоженно зароптали, повставали со своих мест. Начали доставать часы и в недоумении убирать их обратно — время замерло. Михаэль вновь подцепила микрофонную стойку. — Уважаемые посетители ресторона «Юдоль»… Зал замер. В глубине воскликнул разбитый фужер. Женщина в первом ряду отняла пальцы от ушей и вскочила в немом ужасе, различив на пальцах капли крови. Михаэль улыбнулась, охватывая присутствующих нежным, но пронзительным взглядом. — Добро пожаловать в Иосафатову Долину, — она вскинула руку, указывая на медленно поднимающийся красный занавес. За ним плескалась оранжевая от заходящего солнца вода. Кто-то торопливо прилаживал к сцене трап, ведущий на корабль. — Судный день наступил, — добавил Рафаэль. Чем заслужил недовольный взгляд Михаэль. Никакого стремления сохранить хоть каплю интриги. Она вздохнула и вновь приблизилась к микрофону: — Там будет вино. За счёт заведения.