"Тайна звёздного убийства"

***

      Холод пробирал до костей, ветер дул в лицо, раня нежную белёсую кожу своими острыми порывами. Мальчишка шёл по багряным следам, позади него ничего не было, как, собственно, и впереди, кроме коричнево-красных следов, слегка занесённых метелью.       Кажется, не так давно здесь был лес. Стояла весна, такая невинная и чистая, а теперь холодный и безжалостный январь возвещает о своём приходе жестоким и беспощадным ветром, сжиравшим всё на своём пути.       Недавно… а сколько времени он блуждал по холодным, тихим, сводившим до безумия, узким тропинкам лесам? Сколько мальчик бродил по бескрайним заснеженным, уже рябивших в глазах, полям, с изредка прослеживающимися алыми следами.       Кстати о них — этих загадочных коричневых следах, что так часто проскальзывают в поле его зрения, что же это всё-таки такое? Он не знал. Но, возможно, знал, догадывался, но просто не хотел признаваться, не желал мучать себя ещё более странными и бредовыми идеями, даже противоречивее и страшнее тех, что совсем недавно проскальзывали в его голове. Не хотел доводить себя до паранойи и без того сильном, невыносимо желанном чувстве облегчения, покоя… смерти.       Так сколько же парень всё-таки бродил по беспощадным, казалось, бренным полям и лесам, сколько мучал себя вопросами, на которые так боялся дать ответы? Он не знал. Да и навряд-ли бы кто-нибудь смог ответить на эти терзающие догадки и размышления…       — Братец!       Парень опешил. Прибывая в угрюмых раздумьях и, видимо, не замечая за собой хруст снега он услышал голос, от которого так грело сердце. Такой знакомый, родной и желанный, который за все эти дни вдруг впервые прозвучал у него за спиной, причём не столь далеко — где-то в метрах пяти.       Он звучал радостно и звонко, напоминая маленький колокольчик, норовивший снова устроить представление, настоящий переполох среди людей. Заставляя слушающих чувствовать резкий прилив счастья и громко хлопать в ладоши, ждать очередного звука.       — Эй, Итер!       Теперь же звучало слегка обиженно и надуто.       Парень улыбнулся, как-то обнадёжился. Подумав, что ещё не всё потеряно, позабыв про совсем недавнюю трагедию он резко повернул голову назад, но, растерявшись, снова померкнул. К сожалению, не смог увидеть позади знакомого силуэта, но вместо него смог разглядеть уже новые, совсем свежие алые следы на снегу, которые окружали значительно большие красные капли.       Не успев ничего толком осмыслить он почувствовал холодное дыхание в спину и чью-то тяжёлую, впивающуюся в кожу ладошку на плече. Но что пугало больше всего, так это до боли знакомый аромат цветов — интейватов, что так любила его покойная сестра. Помнится, как-то она даже сорвала трое таких и принесла домой. Учитывая их особенность вянуть через две недели было странно, что они прожили у них в доме больше месяца, до того момента, пока его сестрёнка у двоих из них любезно не отсоединила околоцветники от стебельков и покрыла прозрачным лаком, нацепив на ободок и сделав таким образом подобие «живого украшения»? Ну, во всяком случае его так называла Люмин.       В этом ободке её и похоронили — он был её любимой вещью, не считая также похоронного белоснежного платья из шёлка, которое она выпросила у матери на новый год. Третий цветок, что Итер уберёг от возмездия сестры завял на следующий день, после опознания её тела в морге.       Отвлечённый на запах цветов парень не заметил стекающую линию крови по его предплечью, и тогда незнакомая ладошка впилась острыми ногтями в его кожу сильнее. Парнишка коротко вскрикнул, жмурясь от боли, и пытаясь убежать от жадных когтей и железной хватки ладони.       — Ты ведь мог спасти меня, Итер.       — Но ты пришёл слишком поздно.       Все ещё узнаваемый, но уже чужой, властный и холодный голос звучал за спиной равнодушно, но в то же время жестоко.       Жестоко для Итера, ведь ещё много раз после того случая винил себя за эту гнусную оплошность, что терзала его всё это время и сыграла такую важную роль в жизни. Он ведь и вправду мог помешать той роковой ошибке, свалившейся как снег на голову, в лесу. Но он не успел, опоздал. Вновь и вновь пытался себя утешить, прислушаться к родителям и своим немногочисленным «друзьям», перестать мучать себя этими ужасными мыслями, но тщетно. Мальчик каждый раз возвращался в привычное ему состояние паралича при упоминании о сестре и бесконечном чувстве вины, продолжавшем мучать его и по сей день.       — Посмотри на меня, неужели боишься?       Медленно поворачивая голову назад он почувствовал, как хватка на плече слабеет и вовсе отпускает тело. Но стоило мальчику сорваться на бег, как он случайно приподнимает голову кверху, в ужасе отшатывается и падает на ватные ноги.       Снег принял его целиком, с распростёртыми объятиями, заставляя мальчишку тонуть в нём, забирая последние силы хотя бы то, чтобы подняться.       Сверху, почти в профиль, орлиным взглядом на него смотрит одна потухшая медовая радужка, в то время как вторая пытается закрыться, не давая крови вытекать из неё. Правой стороны лобной доли черепа нет, вплоть до лобного бугра.       Его покойная сестрёнка, которая раньше так часто заботилась о своём внешнем виде, заплетая платиновые волосы в маленькие хвостики, теперь смотрела на брата свысока, в оборванном белоснежном платье и выцветшими, опалёнными кровью волосами, что ветер так небрежно пытался развить.       Цветы на голове девочки не завяли, нет, они пропадали, превращаясь в пепел, горели голубым цветом, мерцая в наступающей тьме и что-то нашёптывая своей кристальной пылью, улетавшей вверх.       Парень хотел закричать, убежать, но снег, что так любезно окутал его, решил выбрать иной исход, засыпая в открытый от ужаса рот мальчика белоснежный песок с кровавыми вкраплениями.       — Страшно?.. А ведь это ты сделал, Итер.       — ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ!       Только что равнодушный голос сестры сорвался на крик, а лицо начало выражать чистый гнев и ярость, что, впрочем, мальчик уже не особо смог разглядеть из-за снега, засыпавшего его глаза и, вместе с тем, покрывая белоснежной пеленой всё тело мальчика.       Наступил настоящий приступ паники: кисти рук создавали произвольный тремор, а тельце начало биться в судорогах. На глазах предательски выступили слезы, которые тут же превратились в прах, как и тело сестры, что постепенно разлагалось голубым пеплом.       Снег давил на грудную клетку Итера, не давая сделать вздох, прижимал кости ног и ломал руки. Люмин вновь и вновь пыталась выкрикнуть ему одну и ту же фразу, что, кстати, уже было бесполезно — противный звон в ушах мешал расслышать крики уже практически всего разложившегося тела сестры.       Пытаясь остановить произвольные вздрагивания тела, снег пытался придавить его к земле тяжёлым белым песком, но оно продолжало биться в конвульсиях, пытаясь хватать ротом частицы воздуха, перемешанные с прахом сестры.       Мальчик уже практически ничего не видел — поток слёз и белоснежные крупицы мешали разглядеть хоть что-то. Звон в ушах усиливался, а взгляд мальчика, до того как поместиться в кромешную темноту, смог в последний раз взглянуть на мерцающую во тьме голубую пыль.

***