Страдания юного Эмиля

Лорд Вестерстрем проснулся наутро с гудящей головой, словно на ночь пил не дорогое бургундское, а дешевый джин. Машинально он позволил слуге гладко выбрить себя, одеть и готов был сесть обдумывать судьбу племянника за хрустящим тостом со свежесваренным кофе. Аргумент Эмиля «эти реактивы неправильно подписали, они должны были загореться, а не взорваться» показался лорду Вестерстрему недостаточно убедительным. Как раз когда он удобно устроился в мягком кресле и глубоко вдохнул густой аромат кофе, налитого в чашку тончайшего фарфора, раздался женский крик. Лорд Вестерстрем отпил кофе, наслаждаясь вкусом. Дальше по коридору раздался еще один крик. Лорд Вестерстрем откусил тост. В той стороне располагалась комната его детей, и он старался до последнего оттянуть момент истины. Пока он завтракал, по коридору туда и обратно бегали люди, перекрикивались, переругивались и даже плакали. До конца трапезы никто не посмел побеспокоить хозяина дома. Выждав, пока лакей унесет поднос, дворецкий вошел, спросив разрешения, и со скорбью объявил: – Няня совершила побег. – Опять! – донесся до лорда Вестерстрема крик его жены, которую в то же самое время уведомила экономка, дабы никто из хозяев не заподозрил слуг в недостаточном уважении. Этой няне лорд Вестерстрем был благодарен как минимум за одно обстоятельство: она ушла молча. Не стала ни призывать на его дом саранчу, мор и прочие казни египетские, ни уверять, что его детей никогда не украдут ведьмы из страха, ни обещать подать на него в суд (тройняшки очень любили играть в цирюльников и находили ножницы, куда бы их ни прятали). Эта няня просто дождалась зарплаты за месяц и исчезла в ночи со своим саквояжем. Даже серебро, по словам дворецкого, не прихватила. – Дженкинс, – обратился лорд Вестерстрем к нему, – не забудьте сделать зарубку на том столбе. – На котором вы собираетесь рано или поздно повеситься, милорд? – педантично уточнил дворецкий без улыбки. – Именно. Чтобы потом моим детям было очень стыдно. Если столб не рухнет раньше от зарубок. В коридоре появился заспанный Эмиль, сея своей помятой красотой смятение в рядах молоденьких служанок. – Что за шум? – зевнул он, нарушая все правила приличия. – Не до вас, – цыкнул дядя и тут же спохватился. – Нет, постойте, дело именно для вас! Присмотрите за кузенами, пока я наведу порядок? От них сбежала очередная няня. Эмиль развеселился и кивнут. – В наше время трудно найти хороших слуг. Когда он скрылся, лорд Вестерстрем пробормотал сам себе: – Может, платить им столько же, сколько брат платил няне Эмиля? Нет, детей же трое. Если умножить на три... Какая кошмарная сумма... Оставленные с утра без присмотра тройняшки не скучали, вырезав из штор плащи и бегая в них, сметая все в комнате, что попадалось им на пути. Лорд Вестерстрем полюбовался на картину разрушений, усыпанную лоскутами ткани, на исцарапанную мебель и разрисованные обои, и отправился на конюшню, намереваясь с утра внепланово объехать свои владения, лишь бы не оставаться в доме. *** Никто бы никогда не посмел заявить преподобному Хотакайнену, что его бабушка была ведьмой, но именно такие слухи ходили о его семье, еще когда Торбьерн Вестерстрем был маленьким мальчиком (никто, кроме мисс Эйде, спрашивающей о подобных вещах без осуждения, с неподдельным любопытством). О родителях преподобного или его дяде лорд Вестерстрем не мог сказать ничего плохого, они всем казались добродушными и приветливыми людьми, не лишенными чувства юмора и практической крестьянской сметки. Но старая миссис Хотакайнен пугала до дрожи в коленях и детей, и взрослых, если ей того хотелось. В остальное время среди крестьян она слыла хорошей собеседницей, знатной повитухой и травницей: позволить себе услуги доктора даже в городе могли далеко не все. Поговаривали, что именно она травами помогла уже немолодой Мие Вестерстрем произвести на свет долгожданных наследников фамилии Торбьерна и Торофа, поэтому, когда эпидемия холеры унесла жизни многих, включая старших Хотакайненов, Торбьерн отдал приход молодому выпускнику семинарии Онни Хотакайнену. На руках у юноши остались сестра и осиротевший кузен, и мягкосердечный лорд Вестерстрем им благоволил, в конце концов приняв подросшую Туури в дом младшей горничной. В благодарность Онни Хотакайнен иногда даже вызывался присмотреть и повоспитывать трех баронских отпрысков после побега очередной няни. Это продолжалось, пока однажды пастор едва не лишился уха, неосторожно погрузившись в молитву в одной комнате с тремя детьми и ножницами. С тех пор, рассказывая на проповедях о геенне огненной, он неизменно останавливался взглядом на тройняшках. Торбьерн Вестерстрем любил заезжать к пастору ради беседы: в деревне найти образованного собеседника было не так-то просто, а Онни Хотакайнен к тому же сам почти не говорил, предпочитая издавать согласные или несогласные хмыканья. Словом, беседа с ним являлась сплошным удовольствием. Небольшой, но уютный пасторский дом, рассчитанный на небольшую благовоспитанную семью, располагался в непосредственной близости от особняка. Он отлично просматривался из окон дома, и лорд Вестерстрем не упускал случая полюбоваться им со словами: – Какой вид! Намекая, что за подобное вполне можно брать деньги, однако Хотакайненам право лицезреть особняк с утра до ночи достается абсолютно бесплатно. Пастора лорд Вестерстрем застал в весьма раздраженном расположении духа. Барон мог бы даже сказать, что пастор Хотакайнен сердит. Гораздо больше, чем это с ним обычно случалось: природные уравновешенность, неторопливость и рассудительность подходили к его профессии как ни к какой другой. Сейчас же он сидел на крыльце дома с раскрытым молитвенником на коленях и, вместо того, чтобы готовить заметки для воскресной службы, дергал глазом, глядя в пустоту. – Кажется, ваше утро тоже началось не так, как вам бы того хотелось, преподобный, – весело приветствовал его Торбьерн Вестерстрем, молодцевато спешиваясь. – Признавайтесь, какая женщина испортила его в этот раз? Пастор Хотакайнен моргнул и перевел взгляд на заходящего в обнесенный невысоким заборчиком двор лорда Вестерстрема. – Как и всегда – моя сестра, – ответил пастор, отвечая на рукопожатие. «А все остальное, – читалось в его взгляде, – гнусные сплетни». – Правда? – удивился лорд Вестерстрем. – Кажется, с утра она была в добром здравии и исправно исполняла свои обязанности. Онни Хотакайнену очень не хотелось осуждать кого бы то ни было, а тем более самую близкую из оставшихся у него на свете людей, но лорд Вестерстрем ждал продолжения с неподдельным участием, надеясь за счет чужой истории выбить из головы собственные беды. Поэтому пастор раскрыл причину своего огорчения. – Вот бы она и дальше исполняла их и не думала о глупостях. Но нет же… Не хочу сказать ничего плохого о генерале Эйде и его семье, но эта женщина… Лорд Вестерстрем понимающе заулыбался. – Юная Туури наслушалась историй мисс Эйде и хочет поехать в Индию с миссионерами? Пастор Хотакайнен вздохнул. – Если бы! Я бы понял столь благородные христианские порывы! Не отпустил бы ее, но понял! Нет, Туури бегает к этой девице… то есть мисс Эйде каждый выходной день и свободный вечер и ловит каждое ее слово! А потом пересказывает в восхищении, как мисс Эйде объезжала слонов и охотилась на тигров! А на прошлой неделе она заявила, что хочет… Хочет… Лорд Вестерстрем наклонился поближе. – Поступить в университет! Торбьерн Вестерстрем шарахнулся назад и едва не наступил на вывернувшуюся из-под ноги курицу. – Матерь Божья! Туури с ума сошла? Зачем ей образование? Указывать мужу на ошибки? Пастор печальным взглядом проводил облако, разорванное ветром надвое, совсем как его собственное душевное равновесие. – Боюсь, замужество ее не интересует. – Ничего, – неловко попытался утешить его барон. – Ваша тетушка тоже давно не замужем, но это не мешает ей быть дамой, весьма уважаемой в местном обществе. Лорд Вестерстрем вспомнил слухи, курсирующие вокруг Тару Холола и отставного генерала Тронда Андерсона, и прикусил язык. – Но в какой же университет принимают женщин? Я слышал о колледжах, где учат будущих акушерок… Туури выбрала для себя эту богоугодную профессию? – Боюсь, что нет, – ссутулился преподобный. – Туури мечтает о науке и путешествиях. – Господь всемогущий! – вскричал барон Вестерстрем. – Зачем ей это нужно? И в каком университете девушку могут такому научить? – В Лондонском, – глухо ответил пастор. Лицо его выражало душевную муку. – Совсем недавно они открыли прием для женщин. – Но от кого, скажите на милость, Туури об этом узнала? Генерал Эйде не из тех, кто читает лондонские газеты. Неужели… – барон не закончил, но преподобный все понял и кивнул: – Доктор Мадсен иногда приносит Туури газеты и журналы, которые могут быть ей интересны. – И вы позволяете ей их читать? – Я не ограничивал сестру в стремлении получить образование… – пробормотал пастор Хотакайнен. Барон не сказал «за что и поплатились», но эта фраза незримо повисла в воздухе. – Вы читали в газетах о протестах? – вспомнил он недавний скандал. – Те, кому противна мысль об обучении женщин, вешают их чучела в окнах университета! Пастор сощурился. В его взгляде явственно читалось «я этих протестующих в случае чего сам перевешаю». Вслух же он беспомощно сказал: – Не знаю, что делать. Туури – совершеннолетняя, я не могу запретить ей поехать, куда она пожелает – Не давайте ей денег на билет, – тут же предложил лорд Вестерстрем. – У нее теперь есть работа, – с намеком ответил Онни Хотакайнен. Работодатель Туури нервно рассмеялся. – Уверяю вас: максимум, на что может скопить ваша сестра со своей зарплаты, это билет до Лондона! Поверьте дяде юного неслуха: учеба стоит очень дорого. Пастор немного расслабил плечи. – Вы думаете? – Именно так! – жизнерадостно взмахнул руками лорд Вестерстрем. – Поэтому отложите достаточно денег себе и ей на обратную дорогу и приготовьтесь мчаться спасать сестру, когда она сбежит в столицу и познает первое разочарование. Пастор благодарно кивнул. Для перевода беседы на другую тему барон Вестерстрем выбрал свою самую любимую в беседах с пастором Хотакайненом. По этой «мозоли» прохаживались все, близко знакомые с семьей пастора. Сплетники же обсуждали подобное за глаза. – А как у вас дела с остальными вашими женщинами? – откровенно веселясь, спросил лорд Вестерстрем. Онни Хотакайнен поднял на него тяжелый взгляд слишком светлых для Шотландии глаз, отличавших всю его семью. Эта тема отвлекла его от проблем с сестрой надежнее брома. – Без изменений, – ответил он подчеркнуто сухо. Лорд Вестерстрем решил проигнорировать его тон. – Ну же, преподобный Хотакайнен, вам уже надлежит определиться. Пастору негоже жить одному, пусть о доме и заботится ваша сестра. Онни Хотакайнен промолчал о том, что о доме чаще всего заботится он сам, привлекая в помощь кузена, с недавних пор пристроенного помощником к местному егерю. – На роль вашей спутницы, – продолжил между тем лорд Вестерстрем, – претендуют очень достойные девушки. Пастор Хотакайнен промолчал, чтобы не впасть в грех осуждения. Но промолчал очень выразительно. – Как насчет мисс Хильды? Очень набожная девушка. – Интересуется исключительно смертью и загробной жизнью, – и пастор упрямо скрестил руки на груди. Лорд Вестерстрем вспомнил исполненную внутреннего и внешнего надрыва и драматизма мисс, в любое время дня и года одетую в черное, и ответил: – Траур сейчас в моде. Пастор промолчал. – Как насчет мисс Свон? Бизнес ее семьи вам близок. – Имеете в виду, что я отпеваю их клиентов? – поднял Онни Хотакайнен одну бровь. – Весьма, милорд. Но уж больно она жесткая. Семья Свон держала похоронную контору, и жители не без оснований подозревали, что из-за кулис мисс Свон уже начала руководить частью семейного дела. И что муж нужен ей лишь для статуса и подписывания бумаг после смерти тестя. – Делец в юбке, – согласился лорд Вестерстрем; он не мог утверждать, что ему будет приятно такое соседство. – Тогда остается ваша тайная поклонница А., – лукаво напомнил он. Пастор растерялся. – Откуда вы… Туури! Я ведь запретил ей рассказывать кому бы то ни было! Хватает того, что она позволяет себе читать чужие письма. – Прежде чем вы их сожжете, – ввернул барон, сдерживая улыбку. Пастор нахмурился еще сильнее, благо он обладал большим опытом по сердитому сведению бровей. – Да, я их сжигаю! Либо это чья-то нелепая шутка, либо эта девушка нарушает все мыслимые правила приличия! «Либо это пятидесятилетняя глупо влюбленная вдова», – подумал лорд Вестерстрем, задумчиво посмотрел на пасторский дом и вслух ответил: – О, не думаю, что она шутит, как и мисс Свон, и мисс Хильда. У вас есть стабильный доход и свой дом, – лорд Вестерстрем не стал уточнять, что дом принадлежит ему, и семья пастора может жить в нем только до смерти этого самого пастора, если не воспитает из сыновей нового. – Даже если разразится голод, крестьяне поделятся с вами куском хлеба. Вы молоды. И есть надежда, что не станете изменять жене. Поэтому, – проигнорировал лорд Вестерстрем праведное негодование на лице пастора, – вам следует жениться как можно скорее. Пока поклонниц не стало четверо, – в конце тирады барон не выдержал, и широкая ухмылка выдала, насколько сильно его веселит эта история. – Я… обдумаю ваши слова и… приложу усилия, – постарался ответить, а не буркнуть пастор, немного помолчал, и «вернулся к своим баранам». – В конце концов, даже если бы женщинам открыли дорогу и назначили стипендию, откуда у Туури возможность подготовиться на должном уровне. У меня хватает книг, но не академических, не авторства видных ученых, нам такие не по карману. У лорда Вестерстрема зачесалась левая рука. Она всегда чесалась и покрывалась сыпью, стоило ему осознать свою вину. Стиснув зубы, он продолжил разговор, игнорируя зуд, как того требовал этикет, и внутренне костеря себя на чем свет стоит за совершенную при трудоустройстве Туури ошибку. Барона в очередной раз подвело желание сэкономить.