Самый лакомый кусок

Арсению противно. Не столько с того, что его всё-таки немного задели, а из-за того, что молодой гуль не имеет никаких навыков сражения. Это вообще преступление для таких, как он: просто жить и не быть готовым к бойне в любой момент времени. Тем более сейчас, когда Петербургское Управление по борьбе с гулями сошло с ума и начало патрулировать территории буквально постоянно в поисках таких, как сам Арсений. Но никакой жалости он не испытывает к пареньку, с которым играется. Наверное, крайне жестоко давать шанс улизнуть, но здесь берёт верх внутривидовой фаворитизм: всё же они одного рода существа, поэтому Арсений не решается добивать гуля сразу же. Будь это человек, то не было бы никаких колебаний, в особенности с голубями. Их и нет, кстати говоря. Для Арсения любая встреча с представителями Управления как игра, в которой он обязательно победит. А если даже шансы и будут равны в редких случаях — это про крайне одарённых следователей. Обычно они альтернативно одарённые, потому что толком не могут владеть своим же оружием. Но встречи с ними далеко не самые желанные в жизни Арсения. Последняя была достаточно давно, и хорошо, что Попов не забыл тогда свою маску, а то определённо бы попался в лапы представителей закона. Каждый раз, когда Арсений видит, как из чемоданчика голубя материализуется знакомое кагуне, его берёт неимоверная злость. И как же это, блять, лицемерно! На себя сейчас он почему-то не может злиться, пусть и делает то же самое, убивая своего сородича. И хочется сказать что-то про «вы не понимаете, это другое», но это никак делу не поможет. Все же, а, главное, Арсений, понимают, что это одно и то же — убивать гулей, без разницы, кто ты сам. Но люди точно так же убивают себе подобных, только вот почему-то считают себя чуть ли не святыми, когда кромсают направо и налево гулей, забыв про то, что они ничем не лучше, а даже хуже представителей другого вида. Речь идёт отнюдь не обо всех гулях, а только о тех, кто ведёт себя прилично, насколько это слово здесь корректно использовать. В общем, о тех, кто не уничтожает людей без разбора, а следует неписаному кодексу чести и не прибегает ко всякого рода убийствам. Гули не виноваты, что им для выживания нужно человеческое мясо или хотя бы кровь. И будь люди не такими тупыми имбецилами, то смогли бы вполне себе мирно сосуществовать с гулями — с большинством так точно. У человека есть все ресурсы для этого, на вершине которых стоит наука, которая, если верить телевидению, не топчется на месте, а развивается. Да, искусственный синтез человеческого мяса требует много времени на разработку, да и сами гули понимают, что это дело не на месяцы, а на годы, если не десятилетия. Но, вроде как, процесс идёт, только руководят им не люди. А гули, которым, как всегда, хочется просто жить в мире и спокойствии. Однако с каждым днём им становится это делать всё труднее и труднее: правительство собирается вводить обязательную систему распознавания личности, принудив каждого сдать кровь и доказать, что он человек, а не гуль. И если сейчас можно как-то обмануть существующий контроль, то вот с этим будет определённо сложнее. Но не стоит об этом думать, когда в момент затупа потенциальная жертва додумывается сбежать. Ну, или хотя бы попытаться. Арсений своими щупальцами быстро перехватывает парня, решая, что уже достаточно с него показательных игр в кошки-мышки. Арсений жмурится, когда пронзает чужое тело, чтобы не видеть мучений парня. Но, к сожалению, он всё равно не может лишить себя возможности их слышать. Всё же этот парень — лучший претендент из возможных. Редко можно встретить в Петербурге гулей с таким кагуне. И даже жаль, что потенциал не реализован в полной мере. Однако радует, что сейчас этому дадут новую жизнь. — Вырезай сам, — Арсений отходит от практически бездыханного тела и снимает маску с лица, — я этим заниматься не буду. — Ты не должен в принципе этим заниматься, — говорит Антон, выходя из тени. — Не должен. Но сделал же. Так что не медли, блять! — Не кричи, — Антон подходит ближе и кладёт подбородок Арсу на плечо, — привлечёшь лишнее внимание. — Мы в заброшенной промзоне. Какие тут могут быть зрители? Только если ты не решил вызвать своих, чтобы меня поймали. — Давай без глупостей? — А что, если я уже? — Я тоже уже. Но это не мешает тебе не кричать об этом на всю округу, верно? — Верно. Что ж, — Арсений отстраняется, — мне пора. — Знаю. Увидимся дома? — Если ты соизволишь туда прийти. Арсений хмыкает, опускает на лицо маску и срывается в пустоту. Оставаться поблизости дальше слишком рискованно, потому что Антон будет звонить в Управление и просить подкрепление, чтобы к нему приехала специальная бригада, которая занимается транспортировкой кагуне. На душе тяжело от того, что он только что сделал. Изначально такого исхода Арсений и предположить не мог — был уверен в том, что его выдержки хватит пережить это спокойно. Но на войне, как говорится, все средства хороши, и если на кону стоит его собственное благополучие, он готов пойти на сделку с совестью. Даже если её условие — убийство такого же гуля, как и он сам. Гулей представляют так, будто бы они бездушные существа. И Арсений был бы крайне рад такому свойству собственной личности, но, увы и ах, его нет и не предвидится. У них с людьми из различий только рацион да физические показатели, а в остальном всё идентично. В том числе и способность влюбляться и любить. А ещё испытывать боль любого рода. Можно до бесконечности перечислять все качества, которыми Арсений был бы рад не обладать. Он ненавидит их в той же степени, что и любит. У него слишком много чувств для того, кто в понимании людей не больше, чем машина для убийств. Философские размышления, конечно, занимательны, но не тогда, когда по сути являются бесполезной тратой ресурса. Но от этой рациональной мысли легче не становится, да и поток рассуждений не останавливается, а лишь усиливается, накрывая собой всё большие и большие территории. Арсений останавливается на границе промзоны, отряхивает одежду, чтобы выглядеть как можно менее подозрительно, и уверенно выходит в город. В котором он по иронии судьбы работает там же, где и Антон, — в Управлении по борьбе с гулями. Благо, что его должность не такая и в его обязанности входит бесконечная возня с бумажками и анализ данных. Скрываться получается просто мастерски, только вот в кавычках. Может, Арсений так считает из-за излишней самокритичности, потому что на его счету всего лишь один промах за достаточно долгие годы работы. И он только что для этого самого промаха обрёк на смерть гуля. Пойти в Управление было даже не идеей самого Арсения. Это предложил друг, обосновав тем, что там-то точно не будут искать гуля среди своих. И оно действительно так, только вот с поправкой на то, что приходится нихуёво так пересиливать себя, чтобы каждый рабочий день встречаться лицом к лицу с документами о предполагаемых притонах. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, иногда приходится утверждать эту информацию, подставляя своих же. Совесть терзает только в тех случаях, если Попов на все сто уверен в порядочности подозреваемых гулей, особенно если это его знакомые. Но это Арсений компенсирует, через третьих людей предупреждая потенциальных жертв грядущей облавы о ней же. И всё могло бы дальше идти сладко да гладко, если бы не Антон, совершенно внезапно появившийся на горизонте два года назад. Тогда он был ещё молодым и зелёным следователем только-только после Академии, пытался подружиться со всеми в Управлении, кто не Арсений. Тот непонятным образом оказался под прицелом другого желания — желания любить. И как некстати сам гуль в тот момент хотел того же, только с одной поправкой: он изначально понимал, что их отношения невозможны. Отталкивал Антона как мог, но тот был слишком настырным то ли в силу возраста, то ли из-за обилия чувств. Арсений даже согласился на свидание, лишь бы после него Шастун отстал. И это было ошибкой, потому что Арсений сам начал тонуть в этой бездне влюблённости. И каждый божий вечер проходил за лицезрением стен собственной квартиры с бесконечными мыслями о том, что это ничем хорошим не закончится. Дальше так продолжаться не могло, поэтому в один прекрасный день Арсений решился уже порвать с Антоном. Тогда у них было пиздец какое романтичное свидание на крыше заброшки в спальном районе Петербурга. Свечи, шампанское, которое Арсению вспоминать до сих пор противно, весь антураж. И всю эту прекрасную картину нарушил внезапно появившийся буквально из ниоткуда гуль. Антон пусть и был следователем, но самого низкого ранга, поэтому ещё не обладал оружием против гулей. А Арсений обладал. Точно таким же, как и у той девушки, светившей своими красными глазами, будто прожекторами. Наверное, Арсений никогда не забудет тот короткий разговор между ними: — О, я пришла уже на всё готовое? Осталось только разделать главное блюдо? — едкость в каждом слове. — Миледи, — Арсений поднялся с места, — мы следователи из Управления. В ваших интересах сейчас уйти и дать себе несколько лишних дней жизни. — Да что ты мне говоришь? Следователь, может быть, здесь и есть, но только один. И вообще плохо быть жадиной. А дальше всё происходило слишком быстро: девушка выпустила свой кагуне, направив щупальце прямо в Антона, и Арсений, ни секунды не колеблясь, перехватил его своим же. Глаза из человеческих мгновенно превратились в гульи — красные, будто бы налитые кровью. Расправиться с ней не составило особого труда, пусть и вымотало достаточно сильно: девушка была миниатюрной и оттого крайне юркой, что для Арсения с ростом почти под два метра стало помехой. Самое жуткое воспоминание того вечера — испуганный Антон. Бледный, сжавшийся, с искусанными до крови губами. И, блять, это точно не то, что Арсению надо было видеть в тот момент. Аппетит после сражений всегда жуткий, а когда потенциальная еда находится на расстоянии меньше метра и чуть ли не сама себя сервирует — пиздец. В обычной жизни нет желания от одного взгляда на человека съесть его, потому что Арс, как и другие гули, имеет способность контролировать себя. Но вот в моменты голода неслабо срывает тормоза, но всё равно с этим возможно совладать, пускай очень и очень сложно. — Уходи, — Арсений начал пятиться, увеличивая дистанцию, — прямо сейчас. — Я был прав, — на удивление нормальным голосом сказал Антон. — Уходи, блять! Чего непонятного я говорю? — Я не уйду. Арсений помнит, как не двигался, когда Антон приближался к нему. Непонятно, конечно, почему — нужно было, потому как в порыве голода мог бы накинуться запросто. Или это сделал бы даже не он сам, а его кагуне, потому что организм иногда может быть сильнее своего хозяина. Но Арсений упрямо стоял, даже стоило Антону оказаться в полуметре от него. — Ты ничего мне не сделаешь, — прозвучало слишком уверенно от человека, который смотрит глаза в глаза гулю, выпустившему кагуне. Внутренний голос так и твердил: съешь его, съешь его, съешь его. А Арсений эти порывы собственного тела душил. Непонятно какими усилиями, но в тот момент ему даже удалось вернуть глазам человеческий вид. Дальше — вкус крови на собственных губах. Чужой, человеческой и очень вкусной крови. Арсений тогда ослабил контроль, и до сих пор это единственный раз. Он знатно в тот момент укусил Антона и понял это только тогда, когда крови во рту стало слишком много. Вообще это даже смешно: гуль остановился, стоило ему почувствовать себя лучше, чем до этого. Антон выглядел слишком довольным для человека, у которого нижняя губа посинела и была вся в крови. Это сейчас Арсений знает, что тот чуть-чуть очень сильно помешан на гулях и самом Попове в частности. И Антон, как выяснилось, давно понял чужую истинную сущность по какому-то пустяку, на который сам Арс ни за что бы не обратил внимания. Зато сейчас он контролирует себя и в аппетите, и во всяких таких мелочах намного лучше. В первую очередь потому что за этим следит Антон, куда больше обеспокоенный безопасностью как своей, так и Арсения. В их квартире всегда есть еда. С последним повышением Антона допустили в изолятор для гулей, которых там используют для экспериментов и выращивания кагуне. Арсений предпочитает не спрашивать, откуда Управление берёт человеческое мясо, тем более в количествах, которые требуются хотя бы на поддержание жизни сотни гулей. Видимо, у них там свои поставщики. То, на что они пошли с Антоном сегодня, — немыслимый пиздец. Антону по рангу положено иметь куинке, но сейчас Управление просто не может его предоставить из-за отсутствия готовых гулей. Вообще убить гуля и подстроить всё так, будто бы это сделал Антон, — идея Арса. В первую очередь это необходимо, чтобы Антон не был безоружным, когда ему каждый день приходится сталкиваться с гулями, далеко не каждого из которых можно убить обычным оружием. Арсений слабо верит в то, что Антон сегодня ночью придёт домой. Из-за того, что Управление сходит с ума последнее время из-за участившихся убийств гулями людей, работы прибавляется у обоих. У Арса на столе каждое утро кипы бумаг, а у Антона — дополнительные дежурства, которые могут поставить даже в законный выходной. Хотелось бы, чтобы эта волна закончилась как можно скорее, потому что гули сами себе делают хуже таким поведением: вот-вот введут контроль, и тогда будет плохо всем. Арсений понимает, что голод может делать с гулями, но такое резко осуждает. Это подставляет всех, в том числе и самого Попова. Ему-то вообще грех жаловаться: у него еды целый холодильник, запасы иссякать не собираются, работа хорошая, подозрений на него никаких нет. Он ради конспирации даже пьёт чай на работе, пусть и похоже это пойло больше на мочу. А есть те, кому значительно хуже. Но опять же: их судьба вообще Арсения касаться не должна. Даже когда у него этого полного холодильника не было, он не опускался до убийств посреди улицы. Относил последние деньги в морг, где работал такой же гуль, получал чужие останки и растягивал их на несколько недель, лишь бы не превращаться в монстра, коих сейчас в Петербурге пруд пруди. Общаясь с многими гулями, Арсений достаточно часто слышит весьма интересную для него самого точку зрения: гули — жертвы, а гнобить жертв за то, что они защищаются, неприкольно. И то ли Арсений неправильный, то ли проблема не в нём, но он с этим мнением в корне не согласен. У гулей есть инструмент контроля. Причём такой, с которым до последнего времени ничего из человеческого не могло сравниться. И как можно называть жертвами тех, кто в одиночку смертоноснее десяти, если не пятнадцати людей? И неудивительно, что на гулей началась усиленная охота после всего, что произошло в Петербурге за последние годы: обглоданные тела прямо во дворах, сотни пропавших без вести, останки которых уже вряд ли найдут, нападения на следователей Управления не при исполнении просто ради того, чтобы показать своё превосходство. И посреди всего этого — Арсений в белом пальто, который к жизни подобием человека приспосабливается так, что грех его подозревать в гульей сущности. Но это не меняет того, что он ест человеческое мясо каждый день и остаётся монстром, который в любой момент может выпустить кагуне, сменить цвет глаз и стать тем, кого боится каждый житель города. Да и чего «города» — страны, в принципе. И мира тоже. Во всём мире сейчас ситуация достаточно странная: с гулями, вроде как, научились жить, но при этом всё равно они представляют нормальную такую угрозу человечеству. Никто не знает, даже Арсений, сколько гулей в процентах от общего количества людей. Будь желание, их давно бы уже всех уничтожили, но до сих пор этого не происходит. Не потому ли это, что в правительствах государств сидят точно такие же гули, в силах которых не допустить такого исхода событий? Это всё напоминает теорию заговора, но не лишено рациональности. Но опять же возникает вопрос: почему тогда гули не подмяли под себя людей, если для этого потребуется не так и много усилий? Привычный двор встречает тишиной, которая всегда пугает. Но это не самый большой страх Арсения. Один раз Попову пришлось встретиться с ним лицом к лицу, и это опять же произошло во время того самого свидания с Антоном. Его рассекретил другой гуль. Да, есть те, с кем он нормально общается и даже помогает информацией от Управления — мог бы и едой, конечно, но предпочитает этого не делать из-за своей природной жадности к мясу и страху его лишиться. И те гули — как-то так сложилось — занимают достаточно высокие посты в других отраслях и, следовательно, могут в какой-нибудь момент жизни Арсению пригодиться. А есть такая девушка и похожие на неё. Глупо верить в то, что у Арсения за всю жизнь не набралось недоброжелателей. И вот то, что его когда-нибудь просто-напросто спалят, сильно пугает. Такое не распространено среди гулей опять же из-за пресловутого внутривидового фаворитизма, но одна оговорка, пусть даже и случайная, — и всё, привет, изолятор и скорая смерть. И, разумеется, перерождение в куинке для очередного следователя. Арсений, открывая дверь в квартиру, усмехается от представления того, как же романтично было бы отдать свой кагуне для Антона. Это определённо было бы очень мило. Но такой исход маловероятен в первую очередь из-за самого Антона — тот делает сейчас свой максимум, чтобы обезопасить Арса. В принципе, нужды нет, и не факт, что будет. Единственная угроза на данный момент заключается в потенциальном введении системы безопасности для людей, но пока что её реализация до конца не продумана, да и это займёт время. Сейчас можно расслабиться и не думать о проблемах, которые необязательно-то вообще будут. Сегодня не хочется засыпать в одиночку, но наверняка придётся. В последнее время Антона рядом чрезвычайно не хватает, и виной этому работа Шастуна, которой прямо много. Арсений пусть и сам следователь, но работает исключительно с бумагами, а вот Антон постоянно выезжает на операции и дежурства. Кто бы знал, как Арса это заебало. Раньше было легче, пока, опять же, гули не сошли с ума и не начали кромсать людей направо и налево. Недавно Арсений принимал участие в собрании следователей, где всерьёз обсуждалась вероятность того, что за такими показательными убийствами стоит определённая группировка. И мысль-то здравая, да и известно в гульих кругах о том, что есть какие-то организации со своими идеологиями, которые часто идут вразрез с общепринятыми принципами. Наверное, если так и дальше продолжится, то разработка системы безопасности займёт меньше времени, чем предполагается. И лучше бы об этом не думать, чтобы не нагнетать своё и так в последние недели шаткое эмоциональное состояние, но Арсений не может себя остановить, рассуждая о том, насколько быстро он окажется в полной заднице. Из этого плена мыслей вырывает звук открывающейся двери. Всю сонливость будто бы рукой снимает. Арсений запахивает халат, который не снял после душа, и выходит из спальни. На пороге стоит Антон, чьи тёмные подглазники можно разглядеть даже в очень тусклом свете лампы. Уставший. Они оба, если говорить честно, и отдохнуть хочется просто пиздец как, но сейчас не до этого совершенно. — Будет готово через три дня, — вздыхает Шастун и, скинув с себя одежду, приземляется на пуф. — Я так заебался уже. — Я понимаю, — Арсений подходит ближе и начинает перебирать чужие кудри, — скоро станет легче. Переживём, справимся. — Хотелось бы. Но с каждым днём все жопнее и жопнее. — Что там случилось? — Девятнадцатый отряд уничтожен в полном составе. Никого не осталось, понимаешь? — И где это произошло? — Недалеко от Мурино. Там участились случаи, ты и сам знаешь. Выследили предполагаемое гнездо, которое оказалось приманкой. — Мне жаль, — Арсений поджимает губы, не зная, что ещё стоит сейчас сказать. В этом отряде ни у него, ни у Антона не было друзей или даже знакомых, но это могла бы быть группа Шастуна, потому что Управлению особо без разницы, кого из одинаковых по силе посылать на очередное непродуманное задание. — Мне нет. Они пошли добровольцами, потому что всегда были выскочками. Получается, спасли жизни тех, кого принудительно могли туда отправить. Куинке жалко, ничего не скажешь, — усмехается Антон, и от этого Арсению становится не по себе. — Ты в последнее время излишне жестокий. — Я устал очень и очень сильно. Происходит пиздец, я это прекрасно понимаю, но… насколько я буду конченым, если скажу, что считаю это ответными мерами на действия Управления? Десять из десяти? — Во всём должна быть мера. Баланс между людьми и гулями — утопия, ты сам это знаешь. Но всё же, — то, что Арс собирается сказать прямо сейчас, вообще никоим образом не вяжется с его сущностью, — происходящее сейчас больше похоже на демонстрацию власти, чем на ответные меры. Так будет хуже только мирным гулям, как я, потому что щадить Управление не будет никого. — Тебя это не коснётся, — неожиданно жёстким тоном говорит Антон и мягко, но оттого не менее ощутимо, отталкивает от себя Арса, — мы уже это обсуждали. — Антон, давай будем реалистами. — Мы договаривались не трогать эту тему. Давай, даже если ты и хочешь это обсудить, то не сейчас? — Как скажешь. Одна из немногих вещей, которые Арсений терпеть ненавидит, — когда с ним разговаривают как с нашкодившим котёнком или провинившимся ребёнком. Такое ощущение, что если Антон себя убедил в том, что его партнёру-гулю ничего не грозит, то так обязательно и будет. Может, сказывается разница в возрасте, но Арсу в такой исход верится слабо опять же из-за того, что он реалист и смотрит на происходящее трезво, понимая, что хэппи-энда не будет. Они живут в России в разгар какого-то гульего восстания, которое большинство таких же гулей совершенно не поддерживает. Но кого, собственно говоря, это волнует? Точно уж не Управление, которому абсолютно фиолетово на то, что есть вполне себе приличные представители этой расы, не позволяющие себе убивать ни в чём неповинных людей. Антон уходит в душ, а Арсений — в свои мысли. Когда его кормили родители, он не особо задумывался, откуда у них мясо. Времена были не те, чтобы всерьёз рассуждать о том, какими путями еда была добыта и принесена в дом. Но как только Арсений стал жить самостоятельно, то отец дал ему контакты нужных. Людей? Гулей? И тех, и тех, в общем. Может быть, неправильно надевать белое пальто и говорить, что ни разу за всю жизнь не убил человека в естественном желании поесть, но Арсений предпочитает делать именно так, заботясь о собственной шкуре. Он не осуждает тех, кто достаёт себе мясо другими способами, но сам когда-то себе пообещал так не поступать и до последнего считать себя приличным. Но всё же в Арсе не без лицемерия, потому что тому же лучшему другу он, кажется, может спустить с рук всё. Тот, конечно, не убивает по человеку каждый день, а всего лишь исполняет желания тех, кто приходит к нему: обычно это просьбы от людей, чуть ли не дрочащих на гулей, взять у них кровь; изредка находятся те, кто желает прямо сейчас отдать своё тело на растерзание гулю. Серёжа, с его же слов, таких не особо любит, потому что возни с ними много, да и дело это будто бы сделка с совестью, но когда речь идёт о выживании, то выбирать не приходится. В конце концов, тех людей никто насильно не затягивал в эту авантюру, они сами нашлись на просторах даркнета и сами же захотели такой участи для себя же. Временами Арсению кажется, что Антон относится к гулям лояльнее, чем он сам. Попов готов порицать их за каждое неправильное движение, за каждое убийство, каждое показательное выступление. Его-то можно понять: этим обусловлен его страх потерять нормальную жизнь. Он и так из кожи вон лезет, чтобы даже в собственной голове не ассоциировать себя с большинством гулей, которые так или иначе имеют за плечами невинных жертв, чтобы не стыдиться собственной природы. А Антон… он другой. В первую очередь потому что человек, и ему не грозит истребление или ссылка в изолятор. Но за всю свою некороткую жизнь Арсений ещё не встречал таких людей, как Антон. Тот относится к гулям с непонятного происхождения уважением, понимает или, по крайней мере, старается понять их мотивы, даже поддерживает в некоторых ситуациях. До сих пор Арсений не знает, чем это почтение вызвано, потому что Антон от вопросов об этом упрямо уходит, искусно меняя тему разговора — даже гадать не надо, у кого он такому научился. И вот каким-то образом они сошлись: отвергающий свою сущность и поддерживающий людей гуль и уважающий гулей человек. Даже смешно кому-то рассказывать, а Арсению один раз пришлось. Первым и единственным слушателем этой истории был и остаётся Серёжа, стебущий Арсения по сей день. Шутки про то, что до свежего ужина рукой подать, надоедают, но всё равно остаются смешными. Почему-то даже при всемирном голоде Попов не может представить, что может поехать крышей настолько, что захочет съесть Антона. Даже от одной мысли об этом без визуального представления становится тошно, и каждый раз приходится ставить чайник, чтобы сделать очередную чашку кофе. — Как ты сам? — спрашивает Антон, заходя на кухню уже в пижаме. — Ну, после этого… всего. — Терпимо, — Арсений отпивает уж слишком крепкий американо — точнее, его дешманское подобие, — пройдёт, забудется. — Ты не должен был этого делать. Прости. — Это было моё желание. И мы это уже обсуждали. — Специально язвишь? — Нет. Просто говорю правду. Если бы я не хотел этого делать, то не сидел бы сейчас на кухне с диким откатом. Но я захотел и сделал, так что не стоит мне приписывать излишний альтруизм. Это, наверное, самый что ни на есть эгоизм. — Интересно мыслишь, — Антон садится напротив. — Пояснишь? — Твоя безопасность приравнивается к моему спокойствию. Сам же знаешь, ты не первый на очереди за куинке. Ну, уже первый, потому что сам им гуля притащил. Нормально всё прошло, кстати? — Плюс-минус. Поспрашивали, конечно, как я смог завалить гуля обычным оружием, но я сказал, что нашёл его уже полумёртвым. Ты когда ушёл, я выстрелил по конечностям несколько раз для вида. — Правильно сделал. Три дня, говоришь? — Да, не раньше. — Может, упросишь дать тебе выходные? Не хочу, чтобы ты выходил на дежурства без куинке. — Они ж не гарантия того, что меня не вызовут. А ты, Арс, параноишь. Уж если раньше справлялся без куинке нормально, то два дня смогу потерпеть, — Антон глупо и натянуто улыбается, даже не пытаясь скрыть собственный страх, который, без сомнений, присутствует. — Это обычная просьба. Пожалуйста, — ещё раз, куда более убедительно просит Арсений. — Я постараюсь, хорошо? Но ничего не обещаю, сам знаешь, как это у нас работает. — Знаю. Но попытаться стоит. — Хорошо.

***

Антону всё-таки дают выходные и сегодня даже не вызывают на работу. Хочется верить, что и оставшиеся дни будет точно так же. Но вместо похода куда-нибудь они оба решают полежать, отдохнуть и позалипать в сериал, что куда полезнее в данный момент. День проходит слишком быстро, и вот Антон уже храпит под боком, намекая, что Арсу тоже пора бы. Заснуть не получается. Арсений даже не хочет представлять, что будет с его головой и общим состоянием наутро, потому что плохой сон — залог поистине отвратительного дня, и как же хорошо, что ему не придётся идти на работу. Почему-то слишком сильно терзает вчерашнее происшествие, если можно так обозвать убийство ни в чём неповинного гуля. В такие моменты лучше всего оправдывать себя фразой про то, что если не ты кого-то, то тогда тебя. Вряд ли именно такая участь настигла бы Арсения в первую очередь потому, что он умеет за себя постоять и использовать своё природное оружие на максимум, но вот Антон… Речь идёт скорее о его безопасности. Надо, наверное, почаще общаться с гулями, чтобы понять, каково это — не испытывать душевных терзаний за то, что заботишься о себе. Хотя, опять же, не самое правильное занятие предполагать за других. Арсению-то откуда знать о чувствах других? Правильно, ниоткуда, поэтому не стоит так опрометчиво судить. Но всё же ко всему можно привыкнуть, и к убийству людей наверняка тоже. Только вот в окружении Арсения нет ни одного гуля, который промышлял бы таким на постоянной основе. Все стараются как можно меньше пачкать руки в чужой крови — вряд ли Арс смог бы общаться с гулями, поступающими иначе. Тишину прерывает звук уведомлений на телефоне. Арсений сразу же к нему тянется и морщится, когда экран светит на максимальную яркость. Три сообщения от Серёжи. Пусть по буквам и нельзя досконально понять интонацию, Арс уверен, что произошло что-то серьёзное. Заедешь завтра? Утром пораньше Есть что обсудить Это важно Отлично, теперь у Арсения есть ещё один повод не спать. Тревожные мысли начинают накатывать одна за другой, и это мешает. Нет уже никакой надежды на сон, но до этого момента предполагалось хотя бы то, что получится полежать с закрытыми глазами без терзаний. Но, как говорится, много хочешь — мало получишь, поэтому остаётся только изо всех сил отгонять от себя самые пиздецовые предположения, лишь бы было полегче хоть немного. Как только получается успокоить себя и внушить мозгу, что случись у Серёжи прямо жопа жопная, он бы позвонил и попросил приехать прямо сейчас, а если такого не произошло, то можно немного расслабиться, Арсению подсознание подкидывает не самое хорошее, что сейчас можно крутить в голове. Конкретнее — лицо того парнишки, который пытался держаться за жизнь до последнего. И если до этого Арсения мучала совесть просто из принципа, то сейчас это сопровождается ещё и визуально, и продолжать лежать с таким внутри невозможно. Курение на гулях не сказывается никак. Со слов Антона, никотин расслабляет и немного освобождает мысли, и если сила внушения действительно такая, как о ней говорят, то Арсений может постараться внушить себе эффект сигарет и успокоиться. Горечь неприятно ощущается во рту, да ещё и горло обжигает, но это куда лучше, чем концентрироваться на всём пиздеце. Один из плюсов проживания в человейнике на последних этажах — вид. С балкона двадцать шестого этажа город как на ладони, и это помогает куда больше, чем никотин. Можно увидеть Лахту, которая наверняка и с другого конца Петербурга кажется огромной. Арсений знает, какая она вблизи. Да и трудно забыть размеры здания, в котором работаешь. Где-то три года назад Лахту отдали Управлению, чтобы показать людям важность этой организации. Хотя, наверное, это лишний пафос, потому что толку как такового от Управления не особо много. Да, работают, да, пытаются контролировать ситуацию, но с каждым годом это получается всё хуже и хуже. И доверие людей ожидаемо снижается, появляется всё больше и больше тех, кто считает Управление очередным сборищем коррупционеров-чиновников. Иногда Арсению даже хочется выложить в сеть собственную расчётку и показать, что денег в организации нет совершенно. Заснуть получается, только когда часы на телефоне показывают половину пятого утра.

***

Но, как известно, лучше не спать совсем, чем два с половиной часа. Арсений не знает, что Серёжа имел в виду под «утром пораньше», и надеется, что девять часов ещё нормально. Он хоть и встал в семь, но дорога до нужного места по типичным пробкам для этого времени просто не позволяет добраться раньше. И это ещё Арсений решил не будить Антона, чтобы предупредить о своём отъезде, а просто написал записку. Так странно находиться в человеческой клинике. Здесь всё так отвратительно пахнет, что даже гулю, который обычно вообще к запахам не восприимчив, становится тошно. Но ничего не поделать, так что приходится смириться и идти вдаль по коридору до конца в необходимый кабинет. — Привет, — Арсений изо всех сил пытается подавить волнение. — Всё нормально? — Доброе утро, — отвечает Серёжа и кивает в сторону кресел, — присаживайся, сейчас кофе сделаю. Вообще я ждал тебя часов в одиннадцать с твоей любовью поспать. — Так ты, может, расскажешь, что случилось? — Да чего ты завёлся? Мне теперь просто поговорить с тобой нельзя? — Ты оттягиваешь, Серёж. Это заметно, — вот лучше бы Арсению сказали всё сразу, потому что такое промедление надежды на что-то нормальное уменьшает, и сильно. — Я знаю. Не думаешь, что я и сам не в восторге от происходящего, поэтому так делаю? — Пугаешь. Что ж там случилось, если бесстрашный Сергей Матвиенко беспокоится? — усмехается Арсений и принимает протянутую чашку горячего кофе. — У тебя хочу спросить. Вот на этом моменте что-то внутри обрывается. Кофе сразу становится невкусным, начинает пахнуть противно, а желудок скручивается от волнения. Нужно постараться сохранить нормальное выражение лица, чтобы себя не выдать с потрохами, хотя Арсений даже и не знает, о чём будет идти речь. Но, как говорится, на воре и шапка горит. Серёжа не осудит, наверное, он же друг и такой же гуль. Тем более единственный, кто знает об отношениях Арса с Антоном. Да и вообще, не обязательно же, что обсуждать они будут вчерашнее. Арсений работает в Управлении, и вполне ожидаемо, что именно к нему будут обращаться за информацией, которую знают только следователи. — Конкретнее? — спрашивает почти что невозмутимо. — Дошла тут до меня информация, — Серёжа присаживается напротив, — что в Управлении, оказывается, работает гуль. Не знаешь случаем кто? Арсений кусает губы слишком сильно только для того, чтобы удержать себя в ментальных руках. Это просто чья-то глупая мысль, не больше. И имени нет, так что вряд ли это кого-то заинтересует, даже если и дойдёт до верхов. — Кто сказал? — Первоисточник не знаю, до меня дошло в форме слуха. — Я не думаю, что стоит об этом беспокоиться, — пиздёж. По крайней мере для Арсения. Вот кто-кто, а он-то точно будет переживать. — Это не всё, что я хотел сказать. Управление убило гуля прямо на улице и забрало его тело. Думаю, не стоит объяснять зачем. — Это не Управление, — Арсений мотает головой. И вот теперь точно пиздец его состоянию. Сейчас ему предстоит рассказать всё Серёже, если он уж заикнулся об этом. Будет тяжело, не поспоришь. Одно дело — переживать в себе, и совершенно другое — рассказывать кому-то об этом и почти что слушать историю о себе же со стороны. — Конкретнее? — Серёжа передразнивает, пытается, наверное, снизить градус напряжения, но по нему видно, что получается это плохо. — Это я убил того гуля. Достаточно конкретно? — Это задание от Управления? Прошу, скажи, что да. — Нет. Это было моим желанием. — Зачем? — Для Антона. Его очередь на куинке ещё далеко, а ситуация сам знаешь какая, — на смену былому волнению приходит неожиданная уверенность в правильности своих действий. — Ещё раз: ты убил гуля, чтобы из него сделали оружие для Антона? Я тебя правильно понимаю? — спрашивает Серёжа и начинает щёлкать костяшками пальцев. — Да. Именно так. — Ты знаешь, кого ты убил? Ты, блять, даже не представляешь, во что вляпался, Арс! Повышенный тон почему-то не срабатывает должным образом, потому что Арсения, по всей видимости, этот вопрос не особо интересует. Он убил — это главное, и до сих пор этим себя терзает, а остальное уже побочно. — Кого? — Сына основателя ПитИнвеста. Если доберутся до тебя, что произойдёт рано или поздно — уж прости за пессимизм, будет пиздец. В покое тебя явно оставлять никто не собирается. Арсений думает: не знает, что сейчас ответить, да и надо ли это вообще. Конечно, ситуация патовая, но в то же время, если первый факт, озвученный Серёжей, не связан со вторым, то пока что переживать особо и нечего. От поджатого заранее хвоста лучше и легче определённо не будет, наоборот — жить придётся в постоянном напряжении. А оно Арсению надо? Никак нет, поэтому его выбор сегодня — не переживать раньше времени и решать проблемы по мере их поступления. А сейчас есть только вероятность, и то слабая, опять же если факты между собой не связаны. — Информация пришла из разных источников? — спрашивает Арсений, мысленно скрещивая пальцы, пусть в бога и не верит. — Да. Но, блять, это не повод радоваться! — Серёжа нервничает и не скрывает оного. — Я и не радуюсь. — Ты расслабился, это заметно. Блять, Арс, хочешь, честно выскажусь по ситуации? — Хочу, — Попов кивает. — Я в ахуе, Арс. И даже не знаю, с чего больше: с тебя или с того, в каком дерьме ты оказался. Да, ты можешь мне сказать, что сейчас нет поводов переживать, да и вообще кто свяжет потенциального гуля в Управлении с убийством другого гуля, но нет же, оно не так работает! — Серёжа поднимается со своего кресла и начинает нахаживать круги по кабинету. — Думаешь, кто-то может додуматься до того, что у Управления есть следователь-гуль как раз для таких дел? — Знаешь, — говорит Серёжа и останавливается, — до этого твоего шутливого предположения у меня в голове мысли были получше. Но вот это пиздец. Конечно, крайний случай, но всё равно. Не приведи господи. — Давно в бога веришь? — Как с тобой общаться начал. — Даже если всё так плохо, как ты себе представляешь, то что? Начнёт этот бизнесмен искать убийц сына, каким-то образом выйдет на Управление. И? Так или иначе, никто до меня не дойдёт, я не выездной следователь. — Если я сегодня отвечаю за пессимизм, то посмею подкинуть тебе такой исход: куинке отдают Антону в ближайшее время, он светит им где-нибудь, это замечают прихвостни нашего скорбящего товарища, начинают за ним следить и видят вас вместе. Думаешь, им не хватит чутья, чтобы понять, кто ты есть на самом деле? — Серёжа успокаивается, вздыхает и отходит к шкафу на противоположном конце кабинета, чтобы достать из него бутылку виски. — Это уже что-то из разряда фантастики, — Арсений закатывает глаза. Сам же при этом понимает, что это не более, чем защитная реакция. Конечно, в словах Серёжи есть смысл. Много, очень много смысла. И не только его, кстати говоря — туда же и логика, и закон подлости, который нормально так может жизнь подпортить. От предложенного алкоголя Арсений отказывается, потому как не хочет усугублять своё и так не самое хорошее расположение духа. Наверное, стоит обсудить это всё с Антоном, но далеко не факт, что тот воспримет информацию всерьёз. Он со свойственным следователям скептицизмом не принимает мысль о том, что гули могут поступать так. В глазах Антона, пусть и очень образованного и крайне многостороннего человека, единственное, что будут делать разозлённые гули вне зависимости от ситуации, — убивать людей, потому что обладают только этим инструментом контроля. Арсений знает, что это далеко не так. В первую очередь он сам гуль, и если бы кто-то из Управления тронул его друга или любого другого дорогого сердцу — без уточнения, гуля или человека, потому что Арсению без разницы, — то было бы невесело. И он не пошёл бы убивать людей прямо на улицы, он мстил бы точечно и только тем, кто заслуживает этой участи. И сейчас следует по всем канонам приличия задать себе вопрос: а заслуживает ли Арсений чужой мести? Без сомнения, да. Самообман — дело неблагодарное и неблагородное, куда лучше сразу признаться себе в содеянном и не искать оправданий. Так и мозг будет работать лучше. В случае Арсения быстрее получится проанализировать ситуацию и найти места собственной уязвимости. Его такое место всего одно — Антон. И нет доспеха, который бы его прикрыл. И опять же потому что Антон сам не хочет прятаться. Может, Арсению не стоит делать поспешных выводов, но он Шастуна знает, и тот точно не будет прятать голову в песок даже при такой угрозе. Да, примет определённые меры безопасности, но это его максимум. — Я теперь беспокоюсь за тебя, — говорит Серёжа, успокоившись окончательно — по крайней мере внешне. — Не стоит, — Арсений усмехается, — а то я сам начну. — Ты как всегда невозмутим. — Суета делает только хуже. Я же выбираю холодный расчёт. — И что тебе сейчас предлагает твой холодный расчёт? — Жить как жил. Я не светился особо, теперь точно не буду. Поговорю с Антоном. Вряд ли он, конечно, воспримет это как потенциальную угрозу, но попытаться ему внушить это стоит. Как-то так. — На словах всё легко, ничего не скажешь. — Это всегда так. На деле паранойя напомнит о себе, думаю, уже сегодня вечером. Тогда будет потяжелее. — И не из такой жопы выбирались, — Серёжа хмыкает. Ну да, было. Правда, не у Арсения, а как раз у Матвиенко, но это всё уже дела дней минувших, поэтому нет смысла об этом вспоминать в деталях. Суть-то всё равно не в том, что произошло, а в том, как это закончилось. И, важно упомянуть, закончилось всё более чем хорошо. Не без помощи Арсения, конечно, но всё же. — Это верно. — Но ты своему рыцарю скажи о повышенной безопасности, — Серёжа не унимается, — хорошо? Он же у тебя не глупый, и, если ты ему нормально скажешь, я думаю, он прислушается. — Антон выходной на ещё два дня. А дальше снова дежурства. В нынешней жопной ситуации ему без куинке никуда, сам понимаешь. Да и это вообще не про безопасность: ходить с обычным оружием, когда вокруг одичавшие гули. — Я понимаю всё. Но я волнуюсь не об Антоне, а о тебе, уж прости за честность. Поэтому я ещё раз тебя прошу поговорить с ним. — Поговорю, — Арсений берёт с журнального столика уже остывшую чашку кофе, — ты только не превращайся в курицу-наседку. — Надо больно, — фыркает Серёжа, — ладно, с этим закончили. Лучше расскажи, что там в Управлении. — Всё по-старому. Нашли предполагаемую локацию группировки, а это оказалась ловушка, на которой весь отряд откинулся. По новостям видел о ещё нескольких показательных убийствах, не знаю, что там сейчас происходит, потому что в отпуске. Но перед тем, как я ушёл, слышал переговоры о введении системы идентификации личности. — Как паспорта, но с пометкой о том, что ты человек? Верно? — Именно. Не знаю, на какие слои населения это будет распространяться, потому что всех проверить невозможно. — Думаешь, это представляет для нас угрозу? — Если возьмутся серьёзно, а не как обычно, — да, вполне себе повод поджать очко. Не знаю, тут же многое зависит от того, как они будут проводить эти тестирования. Если можно самостоятельно выбрать клинику, то вообще не вопрос, сам понимаешь. А если это будет как с вакцинациями добровольно-принудительными, когда приходят прямо на работу и заставляют сдавать на месте, то уже дело хуже. — Не очень-то оптимистично, что ж, — Серёжа вздыхает. — Знаю. Но пока этого нет, не стоит задумываться и волноваться. Хуже будет. С Серёжей они болтают ещё недолго, но там разговоры уже более приземлённые, что называется «ни о чём». Из клиники Арсений выходит в непонятном для себя состоянии: вроде бы час назад убеждал всех и вся в том, что не стоит переживать, если ещё ничего не случилось, но это не изменяет факта того, что страх — нормальная вещь не только для людей, но и для гулей. И Арсению сейчас банально страшно от представления картинок ближайшего будущего. Непонятно, что может произойти и произойдёт ли вообще, но оттого не легче. Нужно отвлечься, причём срочно. Домой получается добраться достаточно быстро — к одиннадцати все пробки рассасываются и дороги становятся практически пустыми. Арсений знает, что дома его ждут. Ну, или, по крайней мере, должны ждать. Всё же ничего не может отменить возможное дежурство Антона. И вот вообще надо было ему это? Мог бы, как и Арс, сидеть над документами и просто заниматься умственной деятельностью, а не подвергать свою жизнь ежедневной опасности. Нет, Арсений не осуждает ни в коем случае, просто волнуется, и очень-очень сильно. До сих пор у Попова есть вопросы к отношению Антона к гулям. Да, он в каких-то моментах поддерживает гулей даже больше, чем сам Арсений, но в то же время работает там, где приоритетная задача — защита населения. И вот непонятно, почему так. Если уж у Антона такая сильная эмпатия к гулям, почему он не уходит из Управления и не ищет себе работу, не связанную с потенциальными убийствами? Но этот вопрос в их небольшой семье даже не обсуждается, потому что былые попытки были пресечены Шастуном на корню. Ключ в замочной скважине не проворачивается — значит, Антон точно дома. Это радует. Сейчас хочется просто взять и полежать вдвоём на диване, даже не разговаривая ни о чём. Но так нельзя: Арсений держит в голове слишком важную информацию, и это действительно то, что стоит озвучить Антону вне зависимости от предполагаемого отношения Шастуна к этому. — Привет, — Антон выходит из кухни в чашкой, наверное, чая, потому что характерного запаха кофе Арсений не чувствует. — Привет. Я к Серёже ездил. Извини, что не предупредил. — Ничего страшного, я всё равно проснулся полчаса назад. А ты чего так резко к нему сорвался? — спрашивает Антон и делает глоток. — Кстати, кофе сделать? — Нет, спасибо, меня уже напоили. Но давай пойдём на кухню сядем, разговор есть, — Арсений решает не тянуть кота за яйца. — Звучит так, будто что-то серьёзное случилось. — Так и есть. Арсений выкладывает всё: и про убитого гуля и его настоящую личность, и про слухи, неизвестно откуда появившиеся. Даётся куда сложнее, чем Попов предполагал. На моменте про то, что сейчас между гулями ходит информация о необычном следователе, Арс чуть ли не заикается. И вроде же в машине удалось себя убедить не переживать, потому что, блять, ничего не случилось, но не получается при всех стараниях. — Я очень жалею, — говорит Антон после всей эпопеи. — О чём? — О том, что не убедил тебя отказаться от той идеи с убийством. Если бы смог, сейчас не пришлось бы переживать из-за последствий. — Антон, это было моим осознанным решением. Я сам не смог бы поступить по-другому, когда на кону стояла твоя безопасность, — Арсений старается говорить как можно мягче. — Дождались бы куинке от Управления, ничего страшного бы не произошло. — Ты не знаешь, что могло бы произойти за это время. — Сейчас ты что предлагаешь мне делать? — спрашивает Антон и закрывает лицо ладонями. — Отказываться от дежурств при возможности. Не знаю, пойти к Серёже за липовой справкой о состоянии здоровья, но залечь на время и не вылезать. Тем более с куинке — по нему сразу же поймут, что ты в этом замешан. А через тебя выйдут на меня, и пазл сложится в одну картинку. — Я могу просто тренироваться в центре, потому что меня неопытного с куинке никто не отправит в бой или даже дежурство. Такой вариант не катит? — Это лучше, чем ничего, но всё же… Не знаю, Антон, может, у меня уже паранойя, но я уже начинаю думать, что люди — или того хуже — этого бизнесмена могут быть везде. Извини, всё в голове в таком сумбуре, что я даже говорить нормально не могу. — Я не обещаю, что всё получится именно так, как тебе хочется. Я понимаю, что это наилучший вариант, но ты и без меня знаешь, что на состояние здоровье следователя всем всё равно, если работать некому. — Давай хотя бы попробуем, блять! — вот у Арсения и сдают нервы. — Спокойнее, — Антон держит руки на уровне груди ладонями к Попову, — всё хорошо. Мы попробуем, это само собой разумеется. Но всё же не стоит так сильно надеяться именно на этот вариант. — Извини, — Арс начинает дышать глубже, стараясь утихомирить нервы, — я ехал и думал о том, что не стоит переживать, пока ничего не случилось. А в итоге… всё как всегда. Всех этому учу, а сам не могу. — Я понимаю, что тебе плохо. Я сам вообще не рад этому, да ещё и фоном все эти сожаления о том, что вообще тебя втянул в это, но… Выберемся же, да? — Серёжа сказал то же самое, — Арсений смеётся и немного расслабляется. — Я почему-то и не сомневался в нём. День проходит так же ленно, как Арсений себе и представлял. И хорошо, что они с Антоном в итоге поговорили и всё обсудили, — теперь лежать и наслаждаться теплом обнимающего тела можно без зазрений совести. Кстати, интересное наблюдение: после разговора Арс окончательно перестаёт жалеть о том, что совершил. В голове нет прямо-таки ни одной мысли о том, что можно и нужно было поступить иначе. Нет. Его выбор — единственный правильный. А уж его последствия открывают совсем другую тему, которую обсуждать надо отдельно. Жаль, конечно, что так вышло. Ну, с сыном бизнесмена, имеется в виду. Без этого нюанса вряд ли Арсений до сих пор вспоминал бы это маленькое происшествие. Но приходится. Опять же: это пройдёт, потому что априори не может длиться вечно. Нужно прокрутить в голове всякие исходы, в том числе и самые негативные, довести себя до состояния, близкого к нервному срыву, а потом просто заебаться от своих же мыслей и позволить всему идти своим чередом. И вот тогда, когда ситуация отпущена, можно расслабиться. В случае Арсения — заснуть, без стеснения пуская слюни то на подушку, то на плечо Антона, и абсолютно фиолетово на то, что на часах только начало третьего.

***

По закону подлости, который, кажется, распространяется только на жизнь Арсения Попова и ни на чью больше, выходные пролетают со скоростью света. Будто бы несколько дней назад он просто заснул, а проснулся уже в первый рабочий после долгого отдыха день. Такое ощущение, что выходных вообще не было. Арсений нихуя не отдохнувший, пусть и занимался большую часть времени исключительно сном. А когда не спал, то всякими способами экономил энергию: смотрел с Антоном что-нибудь, ел или занимался сексом. Кстати об этом — нужно не забыть купить пачку презервативов, потому что крайне не хочется сделать Антона случайно гулем из-за попавшей на любую его слизистую спермы. Но это уже после работы. Сейчас у обоих есть время только собраться, наспех позавтракать — это про Антона, потому что Арсению не особо и хочется есть, и отправиться в путь до главного здания Управления. Можно же, наверное, считать поводом для радости то, что Антона отправили на курсы владения куинке? Пока что без его индивидуального, а с теми, которые приспособлены для обучения. Арсений воспринимает это не иначе как манну небесную. Всё удивительным образом складывается хорошо, и, следуя главному закону жизни параноика, стоит сейчас начать искать подвох во всём. Но пока что получается думать только о том, какое количество бумаги у него скопилось на столе за всё время отсутствия. Со страхом Арсений представляет эти стопки и хочет притвориться больным и уйти на больничный, чтобы отсрочить встречу с неизбежным. Загвоздка в том, что нихуя хорошего из этого не выйдет, потому что накопится документов ещё больше, чем есть сейчас. Так или иначе, разбирать их придётся, и лучше бы это начать делать сегодня, а не через неделю или две. Антон выглядит оптимистично. Сразу видно — выходные пошли человеку на пользу. Он даже, кажется, рад, что едет на работу. Об Арсении такого сказать нельзя, но тот по жизни не особо сильно хочет работать, ничего удивительного. Часы показывают без пятнадцати девять, и Антон с Арсением ещё даже не на парковке Управления. Рядом с ней, но почему-то на въезде какое-то неебическое даже для такого времени количество машин. И движения за пять минут не происходит никакого. Первым не выдерживает Антон: выходит и пытается подпрыгнуть, чтобы посмотреть масштабы пробки и, наверное, попытаться понять, что происходит. Но это у него не получается, потому как он разочарованно садится обратно в машину и достаёт из сумки пачку сигарет и зажигалку. — Нихуя не видно, — говорит Антон, затягиваясь. — И далеко стоят? — Арсений спрашивает почти что сонно — решает потратить лишнее свободное время на дремоту. — На всю парковку. Не знаю, дальше не увидел. — И чего делать будем? — Не знаю. Тебе, как вижу, даже в радость? — Ага. Арсений сквозь полусон или похожее на него состояние чувствует, что машина трогается с места и куда-то едет. Наверное, с пробкой разобрались, поэтому движение и началось. Просыпаться совершенно не хочется: и поза удобная, и температура, и вообще у Арсения катастрофическая нехватка сна в организме, пусть он и потратил свои выходные исключительно на это. Ну, и на секс. Всё равно мало. — Давай, подъём, — Антон хлопает по плечу. — Зачем? — Пойдём пешком, ничего другого не остаётся. Ну, в этом Антон точно прав. Арсений несколько раз трясёт головой, избавляясь от остатков сна, и выходит из машины. Если расчёты верны, то до Управления идти всего ничего: они, наверное, припарковались в ближайшем дворе, так что дорога займёт от силы минут пять. И не опоздают даже, если Арсений по своему обыкновению не поссорится с кофе-аппаратом при входе в здание. Чем дольше они идут по парковке, тем больше народу появляется. Все суетятся, бегают с такими выражениями лица, будто увидели распятого Иисуса, и непонятно, отчего люди в таком состоянии. Некоторые машины буквально оказываются заблокированы потоком людей, ближе ко входу в Управление виднеются мигалки и, кажется, лента, которой ограждают места преступления. Это может быть и обманом зрения, потому что расстояние слишком большое, чтобы можно было рассмотреть досконально, что там происходит. — Эй, Поз! — Антон окликивает друга, которого, по всей видимости, замечает в толпе. — Арс, пойдём в ту сторону, хоть спросим, что случилось. А у Арсения выбор есть? Иногда он даже удивляется тому, насколько количество энергии в организме у него и у Шастуна отличается. Как они вообще уживаются вместе, если сам он воплощение флегмы, а из Антона так и хлещет, как из Кроша из «Смешариков»? — Еле пробрались к тебе, — Антон вздыхает, — чего там случилось-то? Пробка на въезд пиздец просто. Арсений кивает в знак приветствия, но вклиниваться в диалог не решается. — Пиздец не на въезде, а там, у входа. Это надо видеть, Шаст, — Дима закуривает прямо в толпе людей. — А чего там? — Труп разорванный. Прямо бр-р-р, а не зрелище. — Прямо у Управления? Пиздец. Арсений хочет высказаться по ситуации, сказать, что, блять, так больше продолжаться не может, но отчего-то молчит. И не то чтобы боится высказать своё мнение — такое, как у него, наоборот, поддерживается большинством, но просто не может переступить через себя, чтобы выдавить несколько слов. Внутри слишком много всего: и непонятное ощущение страха, и уверенность в том, что это точно дело рук гуля, а не человека, потому что оставить тело у главного здания Управления по борьбе с гулями не в стиле людей — да и им банально незачем. — Никого внутрь не пускают, если что, — Дима тушит сигарету прямо об асфальт, но окурок на земле не оставляет — настоящий петербуржец. — И долго так ещё будет? Или не говорят? — хмыкает Антон. — А сам как думаешь? — Арс не удерживается и язвит, видимо, вымещая так всё, что не может сказать. — Не знаю, не сталкивался с таким. — Можете, кстати, подойти поближе, — Позов пожимает плечами, — если любопытно. А я, пожалуй, домой поеду. Если что, то вызовут, а я хотя бы позавтракаю где-нибудь. Арсений тоже с радостью бы отправился в тёплую, пусть и не самую уютную квартиру досыпать положенное, но не может, потому что видит Антона уже в нескольких метрах от себя. И приходится его догонять, чтобы потом в этой толпе не потеряться. Ожидаемо, Антон пробирается к самому входу, где больше всего зевак, решивших посмотреть, что произошло. Признаться честно, Арсению самому достаточно интересно, что случилось. Нет, он видел довольно много разорванных тел, но всё же не каждый день такое происходит прямо у входа в Управление. Пока что непонятно, к чему стоит это приравнивать: к показательному выступлению или к обычному убийству от пугающей весь Петербург организации гулей. Хочется верить, что в городе она одна, а не несколько. Антон добирается первым до ограждающей ленты. Арсений выдыхает, радуясь, что пройти до Шастуна всего лишь несколько метров. Но когда остаётся сделать последний шаг, Антон резко разворачивается, что Арс чуть ли не врезается в него. — Пойдём, — говорит резко. — В смысле? Мы что, зря пробирались? — Арсений от такого неожиданного поворота событий даже ловит ступор. — Там ничего такого интересного, Арс, правда. — Ну дай ты мне посмотреть на труп, а. Я же не каждый день их вижу, тем более у Управления. — Арс, — Антон удерживает за плечи, — оно того не стоит. Тело как тело, кровь как кровь, ничего необычного. — Из тебя крайне плохой актёр, отойди, — Арсений отпихивает Шастуна и встаёт на первую линию, откуда открывается просто потрясающий вид на крыльцо здания. И да, всё действительно так, как Антон сказал: тело как тело, только особо сильно изуродованное, кровь как кровь. Только почему-то никто не уточнял, что этой кровью на стеклянной двери выведено то, от чего Арсения начинает мутить сразу же. «Пока вы истребляете нас, принимая за последних монстров, такой же монстр работает здесь среди вас» Всё же оно добралось досюда. Как-то слишком быстро слух переродился в надпись на стене, но, к сожалению, это уже не изменить. И самое хуёвое в этой ситуации то, что Арсений не имеет ни малейшего понятия, откуда это пошло. Как и Серёжа, передавший информацию об этом. Нет причин сомневаться в том, что если бы Матвиенко знал источник, то точно сказал бы о нём. Но есть как есть, и придётся разбираться чуть ли не вслепую. Хотя, блять, какие разборки? Из вариантов только или залечь на дно, абсолютно не проявляя никакой активности, или уволиться из Управления вовсе, чтобы уж точно не добрались. Но, опять же, смотря с какой стороны посмотреть: резкий уход, наоборот, может вызвать подозрения. У Арсения есть уверенность в одном: он точно сидит на бутылке, пусть обычно к своей заднице и не подпускает. — Тебе не стоило это видеть, — шепчет Антон прямо на ухо. — Это пиздец, — не думая выпаливает Арсений и только потом понимает, что он так-то в окружении следователей, — когда их всех уже уничтожат?.. — Пойдём? — Да. Пожалуй. Арсений сдерживает свои переживания до того момента, пока они не отдаляются от Управления где-то на километр. И вот тогда, на очередном светофоре, его прорывает. Он не плачет, нет — вообще Попов считает слёзы каким-то недопустимым проявлением эмоций, и тому есть причина, но это определённо не то, над чем стоит сейчас раздумывать. Руки дрожат так, что не получается толком удержать бутылку воды, которую Антон заботливо впихивает и просит выпить. Арсений понимает, что это может немного успокоить, но промазывает уже на первой попытке глотнуть, разливая всё по костюму. — Ты нервничаешь, — констатирует Шастун. — Серьёзно? А я-то и не заметил, — Арсения прорывает, — думал, Паркинсон пришёл раньше времени. А нет, я просто нервничаю. — Арс, я не то имел в виду, не разгоняй… — Не разгонять? Как я, блять, могу не разгонять, когда и так ебануться какой слушок перерос в такое? — Ты же можешь быть не единственным гулем в Управлении. Кто знает, сколько вас вообще там работает? Не обязательно, что в твоём подразделении, но суть, думаю, понятна. — За все годы я не встретил ни одного. Может, прячется кто-нибудь в охранниках, хуй знает. Но вряд ли в изоляторе, потому что там точно бы кто-нибудь из заключённых настучал. Да и какая разница, если всё указывает на меня? — Арс, на тебя сейчас ничего не указывает. И не укажет, если не будешь параноить. — Легко говорить, когда ты ни к чему не причастный человек! Наверное, это лишнее. Арсений знает, что Антона обижает. Но сейчас, блять, невозможно не сказать такое. И, кстати, Попов ни капли не параноит: он вообще с рациональным мышлением на «ты» и понимает, в какой заднице находится и на какой бутылке сидит. Вряд ли речь в надписи идёт о каком-то другом гуле, который несколько дней назад не убил сынка местного олигарха. Надо бы успокоиться, чтобы на стрессе не наговорить и не наделать лишнего сгоряча. — Только не говори, что связываешь это… с тем случаем, — Антон то ли из заботы, то ли из собственного страха не говорит слово «убийство». — Связываю. Я умею в логические связи. Да и тут трудно не сложить два плюс два. — Ты нагнетаешь. — Я не смотрю на мир через розовые очки, — Арсений язвит, потому что не может не. — Я тебя понял, хорошо. И что предлагаешь делать с этим? — Без понятия. Думал уволиться, но это лишние подозрения. Из вариантов только не светиться лишний раз и молча работать. — Здравая мысль. Думаю, я поступил бы так же. — Тебе никогда не пришлось поступать бы так же! Арсений злится: и на самого себя за то, что всё-таки спизданул это, и на Антона, который знает, что сейчас не самое время разбрасывать такими фразами, и на жизнь в целом за подкидывание такого сюрприза, о котором вообще никто её не просил. Видно, как Антон сжимает руль сильнее, закусывает губу, чтобы, наверное, не ответить ничего колкого на едкую фразу. Извиняться Арсений уж точно не собирается за то, что его довели до состояния, когда такие слова контролировать просто-напросто невозможно. Тем более в такой ситуации. А какой — такой? Определённо, безвыходной. От Арсения сейчас ничего не зависит, и это давит. Хочется что-нибудь сделать, чтобы улучшить своё положение или хотя бы нормализовать его, чтобы жить было не так страшно, но никак не получится. Остаётся только ждать, что станет спокойнее, всё уляжется, а те, кто уже знает об этом слухе, забудут, как и любую мимолётную сплетню. Да-да-да, нихуя это не мимолётная сплетня о чьей-то личной жизни, а чуть ли не диверсия. И никто же не будет брать в расчёт, что Арсений работает практически всегда честно. Да, прикрывает многих, но только в тех случаях, когда эти его знакомые не делают ничего сверх. Ни разу, когда в руках Попова были документы об организации, держащей на ушах весь Петербург, он не стал что-то намеренно искажать. Наоборот — каждый раз тщательно проверял информацию и делал какие-то выводы на её основании. — Мне не нравится то, что ты сейчас говоришь, — Антон тормозит у дома. — Мне тоже не нравится то, что ты мне сейчас говоришь, и что? — Я пытаюсь не драматизировать. — Ты пытаешься уйти от реальности, Антон! — Арс отстёгивается, собираясь договорить и уйти в квартиру, лишь бы не продолжался этот диалог. — Если что-то и произойдёт, то никак тебя не коснётся. Ты в любой момент можешь сказать, что не знал о том, кто я, понимаешь? А из меня сделают куклу-марионетку, которую будут откармливать, как гуся на фуагра, чтобы потом наживую вырезать кагуне. И это лучший из исходов. — То есть когда ты убивал того парня, тебя не беспокоило, что ему так же будут всё резать наживую? Арсений даже не пытается сдержаться, когда бьёт Антона по лицу. Прилетает тому со всей силы, которая возможна в условиях тесной машины. Совесть, конечно, будет потом терзать, потому что решать проблемы нужно словами, а не кулаками, но, блять, и Арсений не железный. Скажи Антон что угодно, но не это, сдержаться точно получилось бы, а тут по самому больному. Такое ощущение, что это вообще сказал какой-то чужой Шастун, а не тот, с которым Арс вместе уже два года. — Я тебя понял, — огрызается Антон. — Вернусь вечером. О, ещё одно показательное выступление за сегодня. Одно краше другого — сначала труп на ступенях Управления, а сейчас Шастун со своими поступками настоящего мужчины. И нет бы нормально ответить за свои долбоёбские слова — нет, это же для слабаков, по всей видимости. Нужно обязательно сделать так, чтобы последнее слово осталось за ним, пусть это и отвратительно. Арсений прекрасно понимает, что он тоже не белый и пушистый в этой ситуации, да и показывать эмоции первым начал он. Но в то же время ни разу он себе не позволил чего-то такого, как эта фраза про тот случай. Кстати говоря, очень удобная формулировка — «тот случай». Будто бы произошла какая-то мелочь, а не убийство, о котором Антон лишний раз напомнил. Арсений и не забывает, если что. Антон газует сразу же, как Попов выходит из машины. Это буквально смешно: вы только посмотрите, какой он крутой, сильный и независимый. На машине Арсения, правда, но это же не суть и важно, да? Первое, что хочется сделать дома, — поесть. Нет желания даже никак заморачиваться, поэтому Арсений просто вскрывает вакуумную упаковку и кусает мясо, наслаждаясь вкусом. При Антоне всегда приходится как-то изголяться и жарить, парить или варить, лишь бы тому было не противно. А сейчас же можно расслабиться и просто кайфануть. Ещё и в тишине — чем не удовольствие? Только на гульей душе всё равно не спокойно. Пусть Арсений и злобный до ужаса, но всё равно переживает за ссору. Виноватым себя до сих пор не считает, по крайней мере в большей степени. Да, в конфликте всегда виноваты оба и бла-бла-бла, но вот это Арсений может воспринимать только спокойным, а он сейчас далеко не такой. Хочется до ужаса написать какое-нибудь гневное сообщение, чтобы последнее слово в их разговоре осталось за ним, но чёртова взрослость не даёт. Он же уже не подросток, чтобы так поступать. Возраст уже перевалил за тридцатку, а вести себя как пубертатный мальчик всё ещё иногда хочется. Только лучше никому с этой агрессивной буквенной простыни не будет, только хуже. В такие моменты становится особенно жаль, что людские наркотики гулей не берут. Арсений бы сейчас с радостью напился, накурился или что похуже, лишь бы забыть о происходящем хотя бы на минуту, а лучше навсегда. Но от этого уже не убежать, только надеяться, что всё закончится не пиздецом. Может, Антон в чём-то и прав и не стоит излишне драматизировать. Трезвый взгляд на вещи — это, конечно, очень хорошо, только вот непонятно, когда он переходит в иррациональную рациональность. Таким образом можно и сову на глобус натянуть и после думать, что так и должно быть. Арсений смотрит на вазочку с леденцами, которая стоит на столе ну крайне неудачно, хочется её разбить, чтобы эмоции выплеснуть, но нельзя — придётся покупать новую, а это лишние траты. Вот это и называется «старость подкралась незаметно». Да и Антон расстроится, потому что сам эту вазочку выбирал. Когда Шастун вернётся, их определённо ждёт серьёзный разговор. Но это потом, сейчас можно побыть наедине с собой и ещё раз всё обдумать как следует. В одиночку, как назло, не думается. Приходится набирать номер Серёжи, чтобы тот выслушал всё накопившееся и высказал своё мнение. Вот уж кто-кто, а Матвиенко — оплот спокойствия даже в самой нервной ситуации. Это звучит смешно, учитывая, что недавним утром Арсений выступал в качестве невозмутимого, а Серёжа переживал. Но так всегда происходит: Матвиенко беспокоится о мелочах, а Попова они не трогают и не волнуют, пока не перерастают в пиздец, как сейчас. — Ты уже слышал, да? — Арсений спрашивает это сразу же после гудков, понимая, какой его ждёт ответ. — Весь Питер слышал, Арс, — раздаётся на том конце провода. — Ого, даже так. — Думаешь, о таком не показали бы сразу же по новостям? — Ну, до этого момента у меня были надежды. Управление в дерьме, конечно. — Понимаю. В нашем обществе, кстати, это пока что никак не комментируют. — Хоть что-то радует. Я-то, в общем, по делу звоню. — И какому? — Серёж, я без понятия, что сейчас делать. — Ты уверен, что это телефонный разговор? — Не знаю, ничего вообще не знаю. Я могу приехать вечером? — Без проблем, только после семи, сейчас весь в работе. Сможешь? — Ага. — Тогда до встречи. Легче не становится. Но и разговора о волнующей теме не состоялось, поэтому удивляться нечему. Из вариантов по собственному успокоению остаётся только еда, и Арсению не особо-то и хочется прибегать к этому способу. Во-первых, потому что есть тогда, когда организм этого не хочет, вредно, а во-вторых, потому что он уже ел, а запасы еды хоть и достаточно большие, но всё же не бесконечные. Но если поесть немного, то это не будет считаться преступлением, зато легче определённо станет. И, что удивительно, способ действительно оказывается рабочим. Арсений плюсом включает на фон новый сезон неплохого сериала, который они с Антоном смотрели в том году, и пытается отключить мозг, чтобы тот не доканывал своими рассуждениями. Всё это уже обмусолено несколько десятков раз, Антон назван ничего не понимающим гондоном не единожды, а Арсений признан единственным здравомыслящим в этой ситуации. Классное, конечно, умозаключение, только не во всех аспектах правильное. Пусть и хочется до ужаса быть белым и пушистым, но у Арса присутствует рациональное зерно в любых размышлениях, поэтому он честно признаётся в том, что тоже виноват. Не нужно было пиздеть, не думая, не нужно было подкидывать дров в костёр. Много чего не нужно было, но время вспять не повернуть. И чёрт бы побрал гордость, которая как всегда не к месту! Арсений может сколько угодно понимать, отчего и почему возник конфликт, принимать собственную вину, но первым извиняться не пойдёт ни в коем случае. Это вообще не обсуждается. Непонятно, откуда это в нём, но факт остаётся фактом: гордость сильнее даже в такой стрессовой для них с Антоном ситуации. Незаметно для себя Арсений засыпает прямо на диване с пустой упаковкой из-под мяса и сериалом на фоне.

***

— Опять разбросал эти фантики, — бубнит Антон и пытается достать из кулака упаковку, — а ну отдай. Арсению хочется улыбнуться. И он не сдерживается, наплевав на то, что они до сих пор в ссоре. И вообще, это ничего не значит, просто момент по-милому смешной, не больше. — Оставь в покое мои гульи фантики, — Арсений садится и трясёт головой, чтобы проснуться — привычка. — Потому что я человек и не понимаю глубокой философии гульих фантиков? — Ахуеть смешно, именно поэтому, да, Антон. — Я к тебе нормально пришёл, а ты язвишь. — Нормально пришёл — это если извинился за весь бред, который наговорил. Это для начала хотя бы. — А я один разве наговорил бреда? — Антон хмыкает. — Нет, но я не тыкал тебя лицом в дерьмо настолько сильно, — говорит Арсений и поднимается с дивана, — а ты это сделал. Причём зная, что я чувствую по этому поводу. Не понимаю, чего ты хотел этим добиться. Себя крутым почувствовать? Или лишний раз мне напомнить о том, что я совершил? Так не беспокойся, я помню. — Я не хотел это говорить, Арс. Я не знаю, как это вырвалось, но… — Давай без «но»? Всё, что идёт после него, обычно не несёт ничего хорошего. — Ладно, — Антон подходит ближе, — я жалею о том, что я сказал это. И я действительно тебя не пойму, потому что не стану гулем чисто физически и не смогу прожить в твоей шкуре хоть день. И страх твой я тоже не понимаю. Пытаюсь, но не понимаю. Прости за то, что ты услышал в машине, мне жаль. Но меня обижает то, что ты мне не доверяешь. Я до сих пор не могу из головы выбросить твои слова про то, что я могу сбежать прямо сейчас или вообще на тебя настучать. Я никогда на такое не пойду, и я каждый день стараюсь давать тебе в этом уверенность. — Я тоже перед тобой извиняюсь, — Арсений вздыхает, — я не должен переносить свои переживания на тебя и тем более переходить на рукоприкладство. Я доверяю тебе, я люблю тебя, но… Арсений отстраняется, вновь садится на диван и принимается массировать пальцами виски. Голова болит нещадно, начинает накатывать стыд за всё произошедшее, волнение увеличивается стократ. Мозг подкидывает всякого рода исходы, и среди них нет ни одного положительного. Надо бы, наверное, принять что-нибудь от паранойи, но такого нет для гулей, только для людей. Можно попробовать, но вряд ли эффект будет таким, как требуется, да и вообще будет. — Мне страшно, — начинает Арсений после продолжительной паузы, — очень страшно. Я прокручиваю ту ситуацию в голове постоянно, думаю, мог ли кто-то увидеть меня тогда без маски или увидеть тебя и каким-то образом уже тогда выйти на меня. Пусть головой и понимаю, что это невозможно физически. Я уверен, что речь идёт обо мне, потому что больше не о ком. — Арс, послушай, — Антон садится рядом, — ты допускаешь, что речь может идти вообще ни о ком? Это может быть провокацией, направленной на подрыв доверия людей к Управлению. У нас, как знаешь, и так репутация хромает в последнее время из-за количества убийств, а тут ещё и это. — Сам придумал такую версию? — Да. Но она же не лишена смысла. Или ты так не думаешь? — Нет, в ней что-то есть, но поверить в то, что именно у такого исхода наибольшая вероятность, мне сложно. — Я понимаю. Сам пытаюсь изо всех сил, потому что боюсь за тебя. Мне страшно представить, что кто-то действительно мог узнать о тебе. — Нет, — Арсений мотает головой, в которой в этот момент будто бы щёлкает тумблер на переключение режимов, — никто не мог. Мы обошли тогда всю территорию, прежде чем… то самое произошло. Ты был в тени, на мне была маска почти всё время. И вряд ли кто-то смог бы за минуту разглядеть моё лицо, тем более ночью. — Я тебе о том же. — Мне нужно было время, чтобы это понять. В голове будто бы туман, из-за которого не добраться до адекватных размышлений. Забавно, что всё это время Арсений был уверен, что размышляет крайне рационально и правильно. И только сейчас, когда потребовалось успокоить Антона, он понимает, что нет, нихуя всё не так, как он думал. Все предыдущие рассуждения овеяны паранойей и тревожностью, да и выводы вообще не приземлённые от слова совсем, а с потолка взятые. От этого становится противно. Зато на примере видно, как можно накрутить самого себя, при этом имея абсолютно противоположное мнение, скрытое под пеленой тревоги и страха. И намного легче было бы сразу, не реши Арсений доводить себя же, но, увы и ах, есть как есть. — Это нормально, — Антон пожимает плечами и протягивает руку, — к сожалению или к счастью. — Наверное, — Арсений накрывает чужую ладонь своей и сжимает посильнее. — Точно. Арсений вызывается приготовить Антону ужин. Странно, наверное, добавлять специи по ощущениям, а не по вкусу. Процесс сильно успокаивает, и это главное сейчас. Антон рассказывает что-то про встречу с Димой, которой он занял почти всё время своего отсутствия. Там ничего особо важного, кроме того, что всё Управление наверняка выйдет на работу в субботу, потому что сегодня день нерабочий из-за известных обстоятельств. Ну, ничего страшного. Тем более что это достаточно логично. Антон говорит, что не хватает соли. Но мало не много, можно подсыпать и не выёбываться. Тем более что Арсений на глаз добавлял. Но такие возмущения ему даже нравятся. И свои, и чужие. Это какая-то бытовая романтика, от которой так и веет спокойствием и каким-то уютом. Арсений ставит чайник, достаёт из шкафчиков упаковку пакетированного молочного улуна Антону и банку растворимого кофе уже для себя. На улице понемногу темнеет. Только сейчас Арсений смотрит на настенные часы, показывающие шесть вечера, и тут же вспоминает про оговоренную встречу с Серёжей. — Отвезёшь меня до клиники? Если что, мне и самому нетрудно, — спрашивает Арсений, ставя на стол две горячие кружки. — Что-то случилось? — Нет, просто договорились с Серёжей встретиться, — Арсений делает паузу, — обсудить всё случившееся. — Понял. Когда? — Через час, думаю. Мы обозначились после семи примерно. — Хорошо, без проблем. Арсений пьёт кофе и рассказывает о том, как не хочет на работу. Антон же блещет энтузиазмом, потому что ему светит обучение, а не бумажки, потом и встреча с куинке. В общем, достаточно интересно, Арсений даже попробовал бы поуправлять этим оружием, но далеко не факт, что смог взять в руки даже чемоданчик, не то что сам куинке. Всё-таки его при виде других следователей, держащих в руках когда-то гулье кагуне, а сейчас куинке, передёргивает. А тут ещё и такая предыстория. На часах уже без пятнадцати семь. Арсений складывает посуду в мойку, запускает её на нужный режим и возвращается за стол. — Заедем потом в магазин? — спрашивает Антон, протирая крошки. — Да, давай. Кофе как раз заканчивается. Слышно, как на телефон, находящийся в соседней комнате, приходит уведомление. И точно такой же звук раздаётся где-то в прихожей. Арсений идёт в гостиную, Антон же в сторону коридора, где висит его куртка. Обычно в одно время приходят сообщения от МЧС с предупреждением о скорости ветра и вероятном сильном дожде. На экране блокировки, пока телефон из-за плохого освещения ещё не успел узнать лицо Арсения, видно только отправителя — УБГ или же Управление. «Уважаемый Арсений Сергеевич, в связи с последней провокацией, направленной на дискредитацию Управления, просим вас завтра сдать кровь на выявление RC-клеток. Неявка понесёт за собой серьезные последствия. Приносим извинения за неудобства». Арсений перечитывает ещё раз и ещё один, а потом ещё несколько, пока не понимает, что в сообщении написано. За сегодня он уже успел усвоить, к чему может приводить преждевременная паника, но здесь как бы ситуация вообще из ряда вон. — Мне тоже пришло, — раздаётся из-за спины. — Это пиздец, Антон. — Да. Это пиздец. Тик-так, тик-так, тик-так. Это единственное, что сейчас слышно. В комнате неприятно пахнет куревом от неизвестно какой по счёту выкуренной Антоном сигареты. Арсений к ним не тянется, хотя желание в первые минуты было. Да у него и эмоции тогда были, а сейчас от них ничего уже и не остаётся. Внутри пусто, нет даже волнений и тревог. Просто одно сплошное ощущение безысходности и безвыходности. Ситуация настолько ужасная, что в любое другое время Арсений не смог бы поверить, что такое действительно может с ним случиться. Тишину неприлично прерывает очередная вибрация. Арсений смотрит на экран собственного телефона, видит, что звонит Серёжа, и достаточно долго колеблется, не понимая, сможет ли выдавить из себя хоть одно слово или нет. — Прости, пожалуйста, что не предупредил раньше, — Арсений начинает тараторить, лишь бы разговор скорее закончился, — я не смогу приехать, тут непредвиденные обстоятельства. — Я знаю, какие обстоятельства, Арс, — отвечает Серёжа. — Понятно, — нервный смех вырывается сам собой. — Мне жаль. Я могу предложить тебе пожить у меня, мы придумаем что-нибудь. — Не стоит, из этого ничего путного не выйдет, — Арсений пытается говорить как-то обобщённо, так как всё-таки не стоит по телефону обсуждать такое во всех подробностях. — Вряд ли сможем встретиться завтра, у нас лабораторию и всех руководящих вызывают на заказ. Будем до вечера работать. Может, увидимся послезавтра? Арсений не дурак и прекрасно понимает, о чём речь. Требуется некоторое время, чтобы обработать информацию и уловить, на что конкретно ему намекают. — Да-да-да, — снова тараторит, но уже от какой-то внезапной и истеричной радости, — ничего страшного. Всё хорошо. До среды тогда. — Да, до среды, — Серёжа хмыкает и сбрасывает. Арсений улыбается во все свои то ли двадцать восемь, то ли двадцать девять — он так и не знает, вылез ли у него правый нижний зуб мудрости. Антон смотрит на него, доставая из пачки очередную сигарету, собирается уже было её поджигать, но Арс прерывает: — Хватит, всю квартиру провоняешь. — Ты чего такой довольный? — недоумённо спрашивает Антон, всё же откладывая сигарету. — Чего тебе там Серёжа нашептал? — Намекнул на то, что не стоит волноваться. — Серьёзно? — Да. А где твои восторги? — Арсений поднимается с дивана и чуть ли не бежит на кухню ставить чайник. Из комнаты доносится вздох, а затем звук шагов — Антон идёт за ним. Конечно, у Арсения с переключением из режима пиздеца на режим нормальной жизни всё отлажено, и эта смена происходит достаточно быстро, без лишних затрат, а вот у Антона по-другому. Тот всегда больше в рефлексии, пусть по нему и не скажешь на первый взгляд. И чтобы отпустить ситуацию, ему требуется куда больше времени. Арсений и не торопит, но не может не признать, что ему достаточно тяжело смотреть на Антона, который до сих пор в своей задумчивости. Уже по привычке кипяток льётся сразу в две кружки: одна с кофейным порошком на дне, другая — с чайным пакетиком. — Я с этими качелями скоро с ума сойду, — Антон запускает руки в собственные кудри и оттягивает их. — Всё так навалилось и так быстро меняется, что никаких нервов не хватит. — Главное, что сейчас всё хорошо. — Научи меня так же ко всему относиться, Арс. Я не понимаю, как ты это делаешь. — Делаю что? — Отпускаешь всё сразу же, как оно закончилось. Я сейчас вот понимаю, что да, всё хорошо складывается. Даже не просто хорошо, а наилучшим образом. А мыслями я до сих пор там в комнате курю без остановки, потому что переживаю и думаю, что нам делать дальше. А ты… будто ничего и не было. Антон смотрит на него побитым котёнком, кусает губы, но видно, что пытается это контролировать. Нужно сейчас как-то так сформулировать слова в предложения, чтобы не задеть и так достаточно чувствительного человека. Арсений теряется, молчит долго, пытается подобрать какие-то метафоры, чтобы было легче, но, кажется, это только всё усложняет. — Я и не отпускаю, — принимается решение говорить честно и так, как есть, а не выдумывать небылиц, — всё ещё думаю о том парне, обо всем, что произошло. Но оно уже прошло, и дальше будет лучше. И это «лучше» нужно принять, а то нихуя из этого хорошего не выйдет. Если постоянно думать о прошлом, оно съест. Вряд ли это то, чего тебе хочется. — Не хочется, — Антон мотает головой, — но и не можется. Будто бы не отпереживал своё, а всё уже изменилось. И как бы надо бы переключиться, а я медлю. Арсений не знает, что ответить. Понимает, что да, отпереживать — важно, и нельзя просто закрыть тему, которая себя ещё не исчерпала, но в то же время всё будто бы не должно быть так. — Необязательно страдать до последнего, чтобы всё закончилось, — говорит Арсений после паузы, — ну, то есть да, нужно отдать этой теме свои эмоции, но не факт, что только негативные. Ну вот представь: есть банка, которую тебе нужно заполнить, чтобы перейти к следующей, и куча разных вещей, которыми её можно заполнить. А ты выбираешь одинаковые предметы, хотя в условиях этого не было. Это твой выбор. Ну, чем её заполнять. Но если ты напихаешь туда всего, никто ж ругать не будет. — Интересный подход, — Антон хихикает. — Как будто меня в началке учат считать на пальцах. — Зато это помогает понять буквально, — Арсений пожимает плечами, — мне так точно. Не всем такое подходит, конечно. — Мне, наверное, подходит. Сейчас я понимаю, что ты имеешь в виду. Я постараюсь, правда. Мне самому не особо нравится сидеть в этом болоте. — И квакать? — И квакать, — и Антон начинает пародировать жабьи звуки. Фу, до чего же отвратительно и мило одновременно.

  ***

Арсений просыпается в хорошем настроении. Настолько, что сил хватает даже на приготовление завтрака для Антона, а уже после — на шутки про то, что курица закончилась и пришлось на сэндвич положить поджаренное человеческое мясо, а Антон разницы-то и не заметил. Смешно, конечно, но полотенцем по лицу получать неприятно. Антон сам выглядит получше, чем вчера: заметно, что он до сих пор переживает или не верит до конца в реальность происходящего, но старается отпустить ситуацию. 114 Приходит смс от Серёжи, по всей видимости, с номером кабинета, в который Арсений должен зайти и сдать кровь. Хорошего настроения хватает даже на то, чтобы вызваться быть водителем. Обычно по пути на работу Арсений досыпает положенное, но бодрости сегодня хоть отбавляй, поэтому так и хочется нажать на газ и проскочить светофор, мигающий зелёным. У Управления ожидаемо нет пробки или даже намёка на неё — это больше удручает, чем радует, потому как хорошее настроение и позитивный настрой никак не распространяются на работу. Но Арсений держится на мысли, что пусть и весьма короткая, но оттого не менее гадкая череда неудач скоро закончится и жизнь вернётся в своё привычное русло — в рутину, которая никогда не казалась такой приятной. При входе в здание измеряют температуру. У гулей она ниже, чем у людей, но не критично. Тем более термометр показывает тридцать четыре градуса даже у Антона. Вообще не повод переживать, как и всегда. У нужного кабинета людей меньше, чем у других. Это радует: перспектива стоять полчаса просто так не прельщает совершенно. Антон героически вызывается сдавать кровь первым, и Арсений не может ему отказать. В первую очередь из-за того, что сам переживает ого-го как. Да, ему чуть ли не прямым текстом сказали, что всё пройдёт хорошо и волноваться не стоит. Но как тут не беспокоиться, когда в голове всплывают исходы из серии «а что, если». Там уже доходит до того, что Арсения повяжут прямо в кабинете и спустят в изолятор. Нет, такого, разумеется, не будет, но всё равно очково. Хочется сказать, что это банальный человеческий страх с поправкой на то, что гулий. Ну, смысл от этого особо не меняется. Когда перед Антоном остаётся два человека, а перед Арсением, соответственно, три, телефон в кармане пиджака коротко вибрирует, оповещая о новом сообщении. Всё идёт не так, выкручивайся. Прости Эти шесть слов от Серёжи кажутся шуткой. Теперь всё так, как и описывал Антон: ебучие качели снова поднимаются, заставляя не то что нервничать, а буквально думать о том, как скрыться отсюда. Проблема в том, что выпускают из специально отведённого блока только с ебучей бумажкой о том, что анализ сдан, и никаким другим образом Арсений уйти не сможет. Ты шутишь? — Что там? — спрашивает Антон. Арсений изо всех сил старается держать лицо, но оно всё равно превращается в испуганную гримасу. Вокруг люди, много людей, и нельзя даже вида подавать, что что-то случилось. И Антону ситуацию никак не объяснить нормально. Единственный выход — показать сообщение, что Арсений и делает. Лицо напротив практически не меняется в своём выражении, только брови едва заметно приподнимаются. Антон закусывает губу, жмурится, а потом совершенно будничным тоном — точнее, шёпотом — говорит: — Главное сдать, чтобы тебя отсюда выпустили. Арсений порывается что-то сказать, но Антон мотает головой, останавливая. — Тише. Я тебя подожду здесь. Дальше выкрутимся. Почему-то эти слова внушают уверенность в том, что ещё не всё пропало. Иногда собранность и рациональность Антона идёт на пользу. В какой-то момент Арсению даже стыдно становится от того, что он себя распустил и позволяет себе тревожиться, когда ещё ничего не случилось. А Антон вот стоит совершенно спокойно, хотя, конечно, неизвестно, что у него происходит в голове. В их отношениях Арсений всегда был куда более жёстким, а сейчас… как-то всё наоборот. Ругать себя за это бессмысленно, потому что все реагируют на стресс по-разному, так ещё и стресс бывает разным. Когда человек, стоявший перед Антоном, выходит из кабинета и приглашает следующего, Арсений собирает себя воедино. От пустых тревог лучше не будет, а паника и суета сделают только хуже. И вообще, не время, блять, расслабляться. В такие моменты лучше думать головой наперёд и не только в негативном ключе, чтобы понимать, какие есть варианты исходов событий. Нужно проанализировать, через сколько результаты всех анализов придут в Управление, сколько времени есть у Арсения, чтобы придумать план дальнейших действий. Видимо, адреналин или его гулье подобие поступает в кровь, потому что Арсений чувствует себя живым как никогда. Жаль, конечно, что это происходит в такой достаточно нерадужной ситуации, но всё же. Антон выходит из кабинета, кивает и садится на один из диванчиков. Ну, бежать, по крайней мере, сейчас, некуда. В нос бьёт неприятный больничный запах. Кабинет вообще для взятия анализов не предназначен — это вообще приёмные для граждан. За столом сидит молодая девушка, которая уже знатно подзаебалась с самого утра. — Молодой человек, проходите, не медлите, — медсестра поторапливает. Арсений присаживается, протягивает ладонь и морщится, когда ему начинают массировать палец обтянутой перчаткой рукой. Девушка протирает кожу спиртовой салфеткой, разрывает упаковку с одноразовым пером, прокалывает подушечку и ничего не делает. Тёмная капля крови просто держится на пальце, никуда не стекает — особенностей гулей. Слышно только тиканье часов. Наверное, сейчас у Арсения самое тупое выражение лица в жизни. И оно становится ещё тупее, когда девушка достаёт из контейнера ватный шарик, заворачивает в него использованное перо и прижимает к пальцу Арса. — Держите. И позовите следующего. — А как? А… Ничего членораздельного сказать не получается. Арсений сам себе напоминает овцу, которая увидела угрозу и окаменела. — Молодой человек, вы тут не один. Не задерживайте очередь. Если вам плохо, я могу дать нашатырь, — девушка закатывает глаза, так и намекая на тупость Арсения, — нужно? — Не нужно. Арсений выходит из кабинета в полном ахуе. Он не понимает вообще ничего. Надо бы Серёже позвонить, спросить, что происходит. Антон всё ещё сидит на диванчике, смотрит в стенку, и сейчас уже Арсений замечает, как на самом деле тот переживает: теребит пуговицы на рукаве пиджака, снова кусает губы, зная, что Арсения это бесит, потому что провоцирует достаточно сильно. Особенно когда Антон перебарщивает и сдирает корочку, позволяя крови, пусть и в небольших количествах, появляться. — Пойдём, — говорит Арсений, когда становится напротив. — Работы много. — Арс? — Пойдём, кому говорю. Вот теперь Арсений узнаёт себя. И он по такому себе ужасно скучал, оказывается. — Иду-иду, чего расшумелся? Они заходят в пустую курилку на первом этаже, Антон достаёт из пачки сигарету и смотрит на Арсения так, будто тот ему сейчас должен рассказать о тайном мироустройстве. — Смотри, — он разворачивает ватный шарик, показывая перо. — И? — у Антона сейчас наверняка лицо точь-в-точь как у Попова, когда над ним проводили все эти показательные манипуляции. — Мне не взяли кровь и отдали эту штуку, — Арсений старается говорить как можно тише. — Такие дела. — Пиздец, — отвечает Антон и выдыхает сигаретный дым. — Тебе сколько пробирок взяли? — Ну, два раза такими прозрачными длинными штуками кровь забирали. Не знаю, я не разбираюсь. Думаешь, оно? — Думаю, да. — И бежать, получается, никуда не нужно? — Не нужно, ага. Я ещё позвоню Серёже, спрошу, что это всё значит. Но я пока что сам в ахуе, честное слово. Не понимаю, что произошло, — Арсений пожимает плечами.

***

Работается странно. Перед глазами уже плывёт от количества букв, прочитанных за день, и когда Арсений переводит взгляд на часы в надежде увидеть там хотя бы половину первого, то циферблат показывает половину пятого. Вообще непонятно, как так быстро пробежало время. Видимо, Арсений настолько был погружён в себя, что и не заметил вовсе почти конец рабочего дня. А вот оставшиеся полчаса, как назло, тянутся будто бы вечность. Уже не получается сконцентрироваться на обилии букв, приходится по несколько раз перечитывать одни и те же абзацы, чтобы понять суть. Но всё равно выходит как-то непродуктивно. Арсений думает о том, как так вышло с кровью. Серёжа же предупредил о не самом приятном исходе событий, да и сам Попов уже готов был бежать сразу же, но, хвала всему, что существует, не пришлось. В голову не лезут даже параноидальные мысли, как было до этого. Сейчас есть только спокойствие, немного омрачённое думами, которые, хочется верить, в скором времени исчезнут. Интересно, о чём сейчас думает Антон? Переживает ли до сих пор или сегодняшняя удача помогла ему окончательно всё отпустить? Арсений с теплом на душе вспоминает, как его поддерживали у входа в кабинет перед сдачей крови. И становится так стыдно за всё, что он тогда наговорил Антону в машине. Надо бы, по-хорошему, извиняться ещё раз и ещё, пока совесть грызть не перестанет. Арсений понимает, как ему повезло по жизни с Антоном. Хочется иногда, конечно, минет без презерватива, но такое возможно только с гулями. Да и это такая мелочь на фоне всего, что даёт ему Антон. Это и поддержка, и принятие, и куча разных слов, которые не отражают всего, что Арсений чувствует. Рядом с Антоном он меняется, расслабляется, позволяет себе быть мягче. И это не плохо, пусть и всё ещё непривычно. В какой-то степени это даже полезно: можно выплеснуть эмоции и получить отдачу, а не копить это всё в себе, что априори ни к чему хорошему привести не может. Подвезёте меня до клиники? Мы закончили уже Сообщения от Серёжи немного выбивают из колеи. Вот так легко написать, тем более когда последние сообщения вообще не самые позитивные по содержанию. Хорошо Правый крайний ряд стоянки, машину знаешь О, к другу сейчас так много вопросов. Как раз будет возможность его расспросить как следует, что за хуйня произошла сегодня. Арсений еле-еле высиживает последние минуты рабочего дня. К парковке бежит как в жопу укушенный рысью, потому что хочется уже вырваться на свежий воздух, признаться в любви к жизни, приехать домой и съесть в честь праздника кусок мяса, пусть он и отложен до завтрашнего дня. Серёжа уже ждёт у машины. Стоит, лыбится и выглядит довольным, как кот, сметаны наевшийся. Светит, блять, ярче солнца. — И какой сегодня у тебя повод для радости? — спрашивает Арсений, усмехаясь. — Работа закончилась, — Серёжа потягивается. — Ого, ну, поздравляю! — Насчёт утреннего, кстати. Это подло, но я решил показать тебе, что может быть, если… делать необдуманные глупые поступки. Надеюсь, понимаешь, о чём речь. — Ты вроде мне не мать, чтобы такие воспитательные методы использовать, — Арсений злится. — Да и я не ребёнок. Одолевает злость. Контролируемая, но весьма ощутимая. Чего, блять, Арсению стоили те минуты ожидания перед кабинетом, даже говорить не стоит. А сейчас выясняется, что его друг решил проучить. Серёже бы в священники, только те, пусть и праведные, себе такого не позволяют. — Арс, я понимаю, что было слишком, но я не смог не. Ты мой друг, разумеется, но всё же нормы для всех едины. Если мы друг друга начнём кромсать, никому лучше не станет. — Я тебе объяснял, зачем я на это пошёл. И я сомневаюсь, что ты бы не сделал то же самое. — Сомневаюсь, что ты не поступил бы сейчас так же, как я. Хочется что-нибудь ответить, но отвлекает Антон, несущийся со всех ног навстречу. — Привет, — здоровается сдержанно, потому что с Серёжей у них отношения весьма странные. — Здравствуй. Арс сказал, что вы сможете меня подбросить.

***

— Блять, я такой злой на Серёжу, ты просто не представляешь! — говорит Арсений, стоит только переступить порог квартиры. — Это насчёт утреннего? — интересуется Антон, стягивая ботинки. — Ага. Он решил, видите ли, проучить меня! Показать потенциальные последствия, к которым меня привёл бы этот ужасный поступок. — Ну, его можно понять с какой-то стороны. Он же всё-таки гуль. — Я тоже. Но я объяснял ему ситуацию, говорил, что да, я понимаю всю серьёзность и бла-бла-бла. Я не нанимал Серёжу в мамки, чтобы он сейчас такое выкидывал. — Ты можешь возмущаться сколько угодно, но это не отменяет факт того, что ты в безопасности только из-за него. Так что, может, лучше стоит поумерить пыл? — Антон уходит в ванную и продолжает говорить уже оттуда. — Не ты ли меня учил отпускать ситуацию, если всё в итоге сложилось хорошо? — Я, — Арсений кивает сам себе, — было дело. И всё же действительно так: он, сидя на кухне вчера вечером, затирал Антону про то, что не стоит зацикливаться на чём-то неприятном и беспокоящем, если ничего страшного не произошло, а как раз-таки наоборот. Надо бы, прежде чем учить кого-то, самому своим же принципам следовать без исключений, а то получается какая-то клоунада, а не советы. Да и кто будет слушать того, кто самому себе противоречит? Арсений бы точно не стал. Крайне трудно разобраться в себе. Внутри всё и впрямь как на качелях: вверх-вниз постоянно, без передышек. Хочется задержаться в плато на подольше, чтобы выдохнуть спокойно и набраться сил, но не получается — у судьбы на него, видимо, свои планы. Если вспомнить, каким Арсений был до того случая и какой он сейчас, можно не поверить, что это один и тот же человек. В первую очередь потому что Арсений всегда, сколько, блять, себя помнит, был уравновешенным. Призрак прошлой стабильности испарился где-то у Серёжи в кабинете, когда Арсений изо всех сил давил уверенность, когда на деле внутри всё от паники медленно или даже не очень сходило с ума. А дальше всё пошло совершенно неправильно — сейчас Арсений желает это забыть, потому что накатывает такой стыд за своё неуравновешенное поведение, который выдерживать практически невозможно. От этих мыслей пропадает аппетит. Хочется что-нибудь ударить, выплеснуть всё накопившееся, но буквально некуда. Остаётся только завалиться к ванную, скинуть с себя всю одежду и залезть к Антону. Тот кричит как резаный, когда Арсений его приобнимает, но расслабляется быстро, пусть и ругается. — Я настолько страшный? — хихикает Попов, когда Антон показушно хватается за сердце. — Знаешь, когда подходят со спины, я не могу оценить красоту, у меня там глаз нет. — Нет, ну одно-то есть, но… — Фу! Прекрати, блять. — Неромантично, да? — Просто отвратительно. — Не хочешь сегодня поразвлекаться? — Арсений скользит руками по чужим бокам, спускается в ягодицам и сжимает. — Можно. А как ты хочешь? — чуть ли не мурлычет Антон, голодный до секса почти что всегда. — Побольше, чем в прошлый раз. Думаю, где-то три. — И куда ты собираешься их приспособить? — Узнаешь. Так что, согласен? — Согласен. Арсений улыбается самодовольно, достаточно быстро справляется с водными процедурами и выходит из ванной. Нужно за время, пока Антон готовится, успеть подготовить спальню и нормально потренироваться. Приходится стелить специальное покрывало для секса, которое уже пора бы постирать — в прошлый раз забыли это сделать, поэтому сейчас можно лицезреть пятна непонятного происхождения. Ладно, сегодня ещё можно потерпеть, а потом уже точно прямиком в стиральную машину. Шторы задёрнуты, окна закрыты, никто с улицы ничего не увидит при всём желании — и без этих этапов бы не увидели, потому что живут они достаточно высоко, но всё же меры безопасности никогда лишними не бывают. Теперь-то Арсений будет следить за каждым пустяком. Вообще до такого секса, если можно это так обозвать, они додумались сравнительно недавно. У них ограничения буквально на всё: Антону нельзя сосать Арсению без презерватива, наоборот — можно, но рискованно: мало ли что может случиться, пусть и не должно в теории; анальный секс опять же только с резинкой, но ебейший страх того, что латекс лопнет, заставляет нехило так сжимать всё, что при анале задействовано, только вот не от удовольствия, а от испуга. И это всё из-за спермы Арсения, которая, если верить учёным и многочисленным исследованиям, негативно сказывается на человеческом организме. RC-клетки атакуют клетки организма, в который попали, вызывают многочисленные процессы в теле человека, непонятно к чему приводящие при неоднократных контактах. Пока что нет достоверного результата, к чему может привести контакт со спермой или кровью гуля для человека, но позитива в этом никак уж нет. Спасибо на том, что слюна точно безопасна — без поцелуев Арсений не смог бы. Но кагуне никаких жидкостей не выделяет. Это Арсений узнал у Серёжи, который лечит не только людей, но и гулей. Таких специалистов вообще мало, а уж чтобы с врачом можно было поговорить насчёт секса — вообще нет. По крайней мере, кроме Матвиенко, Арсений никого и не знает. Но это уже сторонняя тема, не об этом сейчас разговор. Конечно, такое они попробовали не сразу. Для использования оружия (а никак иначе кагуне назвать невозможно) в таких целях нужно иметь нехилый такой самоконтроль. Владение кагуне также должно быть на высоте, чтобы была возможность контролировать размер. Не то чтобы на это ушли годы тренировок, но несколько месяцев точно. — Не передумал? — спрашивает Антон, заходя в спальню. — Это я должен спросить у тебя. — Я думал, ты уже во всём цвету здесь. А ты до сих пор… обычный. — А мы разве куда-то спешим? — Нисколько, — Антон забирается на кровать, устраивается повыше и сбрасывает с себя полотенце, выставляя напоказ подтянутое тело. Арсений любуется этим видом некоторое время, а затем и сам избавляется от полотенца на бёдрах. У него стоит вовсю, у Антона — тоже. И это немного мешает сконцентрироваться на собственном теле, потому что хочется прямо сейчас накрыть Антона собой и целовать, гладить, лапать везде-везде. А ещё хочется большего, которое им никогда не светит. Но нет, не нужно вообще над этим задумываться, когда с минуты на минуту они займутся их сексом — необычным, нестандартным, но оттого не менее приятным. Для удобства Арсений садится по-турецки на противоположный конец кровати. Не удерживается и всё же кладёт ладони на чужие стопы, массирует пальцы, а сам прикрывает глаза, позволяя кагуне появиться. Когда Арсений уверен в том, что точно контролирует своё тело, то открывает глаза и встречается взглядом с Антоном, который смотрит чуть ли не с восхищением на то, как у Попова за спиной распускаются красные щупальца. — Вау, — Антон вздыхает. — Такое ощущение, что ты видишь это в первый раз. — Каждый раз как первый. Арсений его прекрасно понимает. Он и сам любовался бы своим кагуне почаще, потому что оно и правда выглядит слишком красиво. Можно сказать, даже гипнотизирующе. Глаза тоже меняются, оно и понятно. Скажи кто раньше о том, что можно во время секса с человеком себя отпустить настолько, Арс бы не поверил совершенно. И где он сейчас? Сидит, водит ладонью по своему члену и смотрит на то, как Антон себе тоже дрочит. Но и это не гвоздь программы на сегодня. Смазка на водной основе. Они перепробовали разные, но с этой наиболее комфортно. Арсений наносит лубрикант не на одно щупальце, как раньше, а сразу на два. Немного волнительно: придётся неслабо так поднапрячься, чтобы контролировать сразу несколько тентаклей. И даже не две — три, но это попозже и только с согласия Антона. Хотя тот наверняка согласится, Арсений в этом уверен. Успел его уже выучить как облупленного в постели. — Два? Нет, я, конечно, не против, но нужно сначала пальцами, — Антон начинает суетиться, что вообще не к месту. — Тише, — шёпотом отвечает Арсений и улыбается. — Я знаю, что ты любитель побольше, но не сейчас. Арсений концентрируется, и одно щупальце двигается к чужой промежности. Мажет меж ягодиц, дразнит, а потом входит. Чувствительность у кагуне куда выше, чем у кожи, и тепло Антона передаётся. Это распаляет ещё сильнее. Пока что не хочется подключать второе, поэтому Арсений просто наслаждается моментом и зрелищем: Антон закусывает губу — знает же, что это как красная тряпка, но продолжает, стонет на особо удачных движениях и дрочит, совершенно не стесняясь. Да и чего стесняться, если напротив сидит Арсений, который так же скользит ладонью по члену, иногда пережимая основание, чтобы не спустить раньше времени. — Убери руку, — просит Арсений, чуть ли не мурлыкая. Почему-то перспектива доставить Антону ещё больше удовольствия нехило так заводит. Хотя казалось бы, куда ещё сильнее? А нет, предел возбуждения стирается, открывая перед собой новый, который в скором времени тоже исчезнет. Приходится сузить щупальце, прежде чем обернуть его вокруг члена Антона. Первые движения — непонятные, скорее всего, даже не особо и приятные, но с каждым разом вроде бы получается лучше. Концентрация на движениях кагуне немного отвлекает от дрочки, но то сейчас далеко не самое основное. Главное блюдо распласталось на кровати и сжимает покрывало, мечется, когда, хочется верить, слишком хорошо. Жаль, что нельзя кончить просто от одного вида, — Арсений уверен, что, будь у него такая возможность, он бы сейчас ею воспользовался. Это невозможно красиво. Складывается ощущение, что кагуне и кайфующий от него Антон просто созданы друг для друга и по-другому быть просто не может. И вообще эти красные тентакли нисколько не оружие, а исключительно инструмент, которым можно приносить удовольствие. И даже не себе, а Антону, который начинает подобно змее извиваться на кровати. — Разрешишь мне кое-что попробовать? — хрипло спрашивает Арсений. — Куда ещё больше, боже? — Это — «нет»? — Это — «да»! — Антон стонет недовольно, когда Арсений ослабляет хватку щупальца на члене. Если бы он так не сделал, Шастун спустил бы прямо сейчас. А у Арсения ещё не все желания на сегодня реализованы, так что нельзя, никак нельзя. — Приподними немного голову. Оказывается, управлять сразу несколькими щупальцами легче, чем одним. Третье удлиняется, чтобы была возможность дотянуться до шеи Антона, и обвивает её, немного сжимая. — Как тебе? — Арсений закусывает губу в ожидании ответа. — Слабовато. В принципе, достаточно исчерпывающий ответ. Арсений сжимает щупальце вокруг шеи Антона посильнее, но дальше уже не рискует, мало ли что. Когда получается привыкнуть к контролю сразу трёх тентаклей, Арсений вновь начинает дрочить себе. Живот сводит от того, насколько сильно хочется кончить прямо сейчас, потому что вид просто непередаваемый. И не только он — через щупальце, обвивающее чужую шею, можно почувствовать сердцебиение Антона, а через два других — жар его тела. Арсений чувствует, как внутри Антона сжимается. Он ещё никогда так не радовался близости не своего оргазма, потому что сам бы вряд ли выдержал ещё минуту. Как у Антона после такого оргазма хватает сил изменить положение — непонятно. Но сейчас плевать, так глубоко плевать. Арсений чувствует кровь на припухших губах во время поцелуя, и это куда круче, чем оргазм.